Глава 88

Никто не хотел умирать, но ослушаться прямого приказа Повелителя было ещё страшнее. Из шеренги, дрожа всем телом, выползли двое. Это были крепкие мужчины, но сейчас они напоминали побитых псов. Упав ниц перед падишахом, они взмолились:

— Повелитель, смилуйтесь… Мы не знали…

— Мы не знали, что это ваша бегум! Ради Аллаха, смилуйтесь!

Арсалан всё ещё держал меня на руках, и я чувствовала, как его грудная клетка ходит ходуном от едва сдерживаемого бешенства.

— Вы посмели коснуться своими грязными руками моей жены. Вы протащили её по камням, как преступницу! Поэтому ваши руки должны сейчас лежать на этой плахе. Вместе с головами, в которых родилась мысль поднять руку на бегум!

И в этот момент раздался громкий голос Джамшида:

— Что здесь происходит, во имя Аллаха?!

Этот крик заставил Арсалана замереть. Он медленно повернул голову, словно выходя из транса кровавой ярости. Его взгляд прошёлся поверх голов стражников, поверх эшафота, и Повелитель заметил то, что в пылу гнева ускользнуло от его внимания. На главных воротах дворца, обычно украшенных яркими штандартами, висели чёрные полотнища. Флаги на башнях были приспущены.

Джамшид, спешившийся и подбежавший к нам, замер, глядя на те же полотнища. Его лицо побелело. Я почувствовала, как руки мужа, до этого надёжно державшие меня, дрогнули. Он медленно опустил взгляд на меня, и в этом взгляде был безмолвный вопрос.

Я сглотнула вязкий ком в горле и, коснувшись ладонью щеки мужа, чтобы удержать его внимание на себе, прошептала:

— Повелитель… Махд-и-Муаззама покинула этот мир.

Лицо Арсалана окаменело. Ни единый его мускул не дрогнул, но я ощутила, как тело мужа напряглось. Воспользовавшись оцепенением падишаха, я прижалась щекой к его груди и быстро, горячо заговорила:

— Повелитель, я умоляю вас... Не нужно больше крови. И так слишком много горя в этих стенах... Прошу, отмените казнь! Остановите это безумие! Мне нужно так много вам рассказать! Вы должны знать правду…

Услышав мои слова о матери, Джамшид издал сдавленный звук и закрыл лицо руками.

К нам подбежал военный и склонился перед Повелителем:

— О, Прибежище Мира... Да продлит Аллах ваши дни... Не гнев ваш должен пасть на нас, но одобрение! Ибо меч палача уже занесён не зря... Мы лишь вершим высшее правосудие, Повелитель! Ибо этот презренный раб дерзнул посягнуть на священную жизнь Великой Госпожи! Это его руками был погашен свет её очей... Мы караем убийцу вашей матери!

Я прекрасно понимала, что просить о снисхождении к Рустаму в этот момент — всё равно, что тушить пожар маслом. Никто — ни император, ни простой смертный не помилует убийцу собственной матери. Даже если эта мать сама была чудовищем. Сыновний долг и священная кровь перевешивают любую логику, любую справедливость. В глазах закона и Бога поднять руку на Махд-и-Муаззаму — грех, который смывается только кровью.

Взгляд Арсалана метнулся к эшафоту, где стоял Рустам.

Всё произошло быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Джамшид взлетел по ступеням на возвышение и вырвал из рук палача меч. Рустам поднял голову. В его глазах не было страха, только бесконечная усталость. А потом голова гиганта покатилась по доскам, оставляя за собой багровый шлейф. Тело, лишённое жизни, тяжело рухнуло на колени, а затем повалилось набок.

Алые капли брызнули на кафтан Джамшида, на его лицо, на руки. Принц стоял над трупом, тяжело дыша, и смотрел на содеянное безумными остекленевшими глазами.

Кровь на камнях площади запеклась быстро, превратившись в липкую темную корку. Арсалан не проронил ни слова. Он просто унёс меня, оставив брата стоять на эшафоте в окружении стражи.

А спустя несколько часов дворец полностью погрузился в иную реальность. Тело Рустама стащили с помоста и уволокли прочь. Я видела из окна, как слуги замывали доски эшафота. Вода стекала вниз розовыми ручьями, смешиваясь с песком.

Молитвы начались на закате. Махд-и-Муаззама лежала на возвышении, укрытая дорогим парчовым покрывалом с вышитыми сурами из Корана. Лицо ее теперь казалось спокойным и даже величественным. Смерть оставила лишь маску благочестия, стерев всё остальное. Глядя на неё, никто бы не поверил, на что была способна эта женщина.

Арсалан сидел поодаль, неподвижный как скала. Его взгляд был направлен в пустоту. А рядом, на ковре судорожно перебирал чётки Джамшид. Он раскачивался в такт молитвам, его губы беззвучно шевелились.

Ночь опустилась на дворец, как погребальный саван. Запах траурных благовоний пропитал стены, одежду и, казалось, саму кожу. В спальне было пугающе тихо. Арсалан стоял у окна, его спина казалась высеченной из камня — монолитная, непроницаемая.

Я подошла ближе, но не стала прикасаться к нему.

— Махд-и-Муаззама хотела моей смерти, Арсалан, и почти добилась своего. Рустам был её верным псом, но и он не выдержал такого давления…

Я замолчала. В комнате стало слышно, как догорает фитиль в масляной лампе. А потом Арсалан повернулся. Его лицо в полумраке выглядело усталым, а в глазах плескалась боль, смешанная с горьким облегчением.

Муж обнял меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он прижал мою голову к своей груди, и мы долго стояли в темноте. Ладони Арсалана, горячие, почти обжигающие, переместились с моей спины на лицо. Он обхватил его своими пальцами, мозолистыми от поводьев и рукояти меча. Но для меня они были нежнее самого дорогого шёлка. Я чувствовала дыхание мужа на своих губах.

— Я едва не потерял тебя… А когда увидел лежащей в этой пыли, внутри не осталось ничего, кроме желания превратить этот мир в пепел…

Арсалан начал жадно целовать мои веки, виски, скулы. Его губы спускались ниже, к шее, заставляя меня запрокинуть голову.

— Ты мой свет, Нала… — голос Великого Могола сорвался на шёпот, когда он зарылся лицом в мои волосы. — Моя жизнь не стоит и горсти песка без тебя…

Он отстранился лишь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза. Мужчина, который готов был сжечь империю дотла, лишь бы я продолжала дышать. Ладонь мужа легла на мой живот, там, где росла жизнь, созданная нами, и в этом жесте было столько страсти и клятвенной защиты, что у меня закружилась голова.

— Я люблю тебя… Отныне ты не просто бегум. Твоё слово будет весить столько же, сколько моё. Твоя печать будет стоять рядом с моей на каждом указе. Я возношу тебя на трон, который мы разделим пополам.

Падишах потянулся к небольшому ларцу из сандалового дерева, стоящему на столике, и достал оттуда личную печать с императорским гербом — символ высшей власти, право казнить и миловать, объявлять войны и даровать мир. Он вложил реальный символ власти в мою ладонь, закрыв мои пальцы своими.

— Теперь ты императрица не только моего сердца, но и всей этой земли. Ты первая, кто встанет вровень с Великим Моголом. Пусть весь мир знает: тот, кто посмотрит на тебя с неуважением, бросает вызов самому Аллаху, чью волю я вершу.

Меня затрясло от нахлынувших чувств. Арсалан только что совершил невозможное, сломав вековые устои ради женщины. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как колотится его сердце под тонкой тканью сорочки. И меня буквально накрыло волной этой неистовой, всепоглощающей любви…

— Твоё прежнее имя останется для наших ночей, — прошептал падишах. — Отныне и до скончания веков для народа ты — Малика-и-Азам* и Султан-и-Замана*.

* Величайшая Императрица. Повелительница Эпохи.