Глава 95
Шахрияр шёл по мраморной дорожке сада, лениво срывая лепестки изысканных роз. Самозванец уже чувствовал себя полноправным хозяином этих земель и лениво размышлял о будущем. Он действительно любил дочь. Фирузе была истинной дочерью своего отца: остра на язык, порывиста. Смелая до безрассудства, готовая идти на всё ради власти. Она была главным политическим козырем Шахрияра, его самым ценным активом в большой игре престолов.
«Нужно поскорее вернуть Фирузе. Моя львица. Моя гордость… Но если девчонка проявит слабость или если эти дикари осквернят её имя... Есть еще Лейла... Да, маленькая Лейла. Она растёт еще более хваткой, чем сестра. В её глазах уже сейчас блестит тот же холодный огонь. Ещё год, ну, может, два — и младшая дочь расцветёт. Если с Фирузе что-то случится, Лейла станет идеальной заменой.».
Для шаха дочери были как драгоценные клинки в арсенале: если один сломается в бою, всегда должен быть второй, еще более острый и надёжный.
— Повелитель! Беда!
Шахрияр резко повернулся, услышав взволнованный голос. К нему бежал слуга. И в этот момент ему показалось, словно невидимая рука протиснулась сквозь рёбра и сжала сердце в кулак. Перс непроизвольно сделал глубокий вдох, но воздуха не хватило. В лёгких стало тесно.
Затем по левому предплечью пробежал странный холод, сменившийся покалыванием, будто тысячи мелких игл вонзились в кожу до самого мизинца. Нижняя челюсть на мгновение онемела, во рту появился металлический привкус. Боль длилась всего несколько секунд, а потом медленно отпустила, оставив после себя лишь странную слабость в коленях и далёкий шум в ушах.
Пожилой мужчина упал перед ним на колени и быстро заговорил:
— Прибыл один из воинов вашей армии! Конница разбита!
Шахрияр замер. Секунду он просто смотрел на затылок слуги, а затем лицо шаха исказилось в гримасе ярости. Он рывком вздёрнул несчастного за грудки.
— Кем разбита?! — прорычал перс, и его голос сорвался на свистящий шёпот. — Раджой Манваром?! Что ты несёшь, червь?! У него нет столько сил! Мои всадники должны были раздавить его людей, как гнилой арбуз!
Шахрияр отшвырнул слугу и, не оглядываясь, быстрым шагом направился к дворцу.
Солдат сидел на полу, облокотившись о колонну. Его левая рука висела плетью, а лицо представляло собой месиво из запекшейся крови и разорванной кожи.
— Говори! — прошипел шах, резко остановливаясь в паре шагов к раненого. — Если ты сейчас же не объяснишь, как горстка индусов уничтожила конницу, я прикажу скормить твои останки псам!
Солдат поднял на него мутный, полный боли взгляд, хрипло закашлялся, отчего на его губах выступила розоватая пена. Он попытался выпрямиться, но тут же снова сполз по колонне, оставляя на светлом камне кровавый след.
— Повелитель... — голос воина был слабым и прерывающимся. — Это были не люди… Мы услышали гул. Сначала тихий, как рычание зверя в глубокой пещере, а потом он превратился в рёв тысячи разъяренных драконов. Мы не поняли, откуда пришла вода… Огромный вал, несущий в себе камни, вырванные с корнем деревья и саму смерть… Я видел, как всадники исчезали за мгновение. Те, кто не утонул сразу, были раздавлены камнями и тушами павших коней… Я выжил лишь потому, что мой жеребец в последнем прыжке вынес меня на скалистый выступ, прежде чем его самого утащила бездна…
Шахрияр не выдержал. Его лицо побагровело, а на виске вздулась жила. Он сделал шаг вперёд и с размаху ударил раненого воина по лицу тыльной стороной ладони. Тяжёлые перстни рассекли и без того изувеченную кожу солдата.
— Замолкни, пёс! Ты смеешь плести мне сказки, чтобы оправдать свою трусость? Стража! Взять этого безумца! Вырвите ему язык, чтобы он не смущал моих воинов своей ересью. А тело бросьте на съедение стервятникам за городскими воротами! Пусть все видят, что ждёт того, кто приносит ложь в мой дом!
Но вместо стражи в арочном проёме показался офицер личной гвардии.
— Повелитель! У стен дворца войско под знаменами Моголов!
Шахрияр на мгновение лишился дара речи, а потом прошипел:
— Чьё войско?
Он оттолкнул офицера и помчался на балкон, выходящий на главную площадь и земли за ней. Шах вцепился в перила так сильно, что побелели костяшки пальцев. Сердце сначала замерло, а потом забилось, как пойманная птица. Перед глазами поплыли разноцветные круги.
Под палящим солнцем разворачивалась картина, которую невозможно было представить даже в самом жутком кошмаре… Гордо реяли зелёные знамена Моголов, в центре которых, слепя золотым шитьём, горело солнце. А потом по бунчукам — длинным шестам, увенчанным качающимися на ветру хвостами яков и диких лошадей, перс узнал кочевников. Воины сидели в сёдлах так, словно родились в них. Их тела сливались с невысокими, коренастыми и лохматыми степными лошадьми, которые не знали усталости.
Но настоящий удар ждал Шахрияра впереди.
Он прищурился, пытаясь рассмотреть тех, кто находился в авангарде. Их панцири были так знакомы…
— Нет... — прохрипел шах, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Этого не может быть… Мерзавцы... Продажные твари!
Шахрияр обернулся к стражникам, стоящим за ним, и увидел в их глазах то, чего боялся больше всего — сомнение. Они тоже видели войско.
Тяжело ступая, перс прошёл мимо стражи. Внутри него все застыло. Он добрался до своих покоев и вышел во внутренний дворик. Цветочные ароматы напоминали ему запах смерти… Шах опустился в деревянное кресло, и резьба впилась ему в спину. Но он этого не чувствовал…
— О, Всевышний... Ты дал мне власть, Ты дал мне земли! Ты дал мне право распоряжаться жизнями других... Забери же всё это сейчас. Вместе с моим дыханием.
Это был крик загнанного зверя, чья гордыня выжжена дотла. Шахрияр молил Аллаха, чтобы прямо сейчас сердце остановилось, наступила смерть и избавила его от позора — видеть триумф Великого Могола…