2024 год

Все тело ныло, из ссадин сочилась кровь, дышать больно. Кажется, мальчишка сломал ему ребра.

Юрий Пашутин с трудом поднялся на ноги. Вот он, итог жизни: мальчик-мажор, кавалер Анисии, избил его, пенсионера. А он, полковник полиции в отставке, даже не попытался сопротивляться. Свалился, как куль, после первого же удара и покорно принял всю боль и все истязания, на которые решился этот сопляк.

Почему? Почему так получилось? Только ли из-за гибели Анисии? Да, он пришел в ужас, узнав, что молоденькую соседку нашли убитой в парке. Да, он пил по-черному, начал прямо в тот же день и не останавливался больше суток. Прекратил только сегодня утром, когда допил последнюю бутылку из имевшихся дома, стал прикидывать, не сходить ли в магазин за добавкой, и понял, что вряд ли дойдет даже до входной двери. Голова кружилась, мутило, ноги подгибались.

К вечеру стало получше, но ненамного. Во всяком случае, когда звякнул дверной звонок, Пашутин смог открыть. В квартиру ввалился незнакомый парень и прямо с порога принялся сыпать оскорблениями, самым мягким из которых было «трухлявый ублюдок». Почти сразу последовали удары, весьма, надо признать, умелые, точные и сильные. Юрий Константинович понял, что гость – тот самый Иван, с которым встречалась Анисия. Впрочем, они, кажется, расстались, или снова сошлись… Кто их разберет, нынешних молодых, у них по семь пятниц на неделе. Одно было несомненно: Иван обвинял его, полковника Юрия Пашутина, в убийстве Анисии.

– Ты ошибаешься…

Это было единственным, что Пашутин смог выговорить сквозь разбитый рот. На большее у него не хватило сил. Ни физических, ни, самое главное, моральных. «Пусть он забьет меня до смерти, – то и дело мелькала в голове спасительная мысль. – Пусть все закончится хотя бы так, если я не могу по-другому». Он много лет ненавидел и презирал себя за слабость, а неожиданная смерть Анисии раздавила его окончательно. У него больше не было воли к жизни. И желания жить тоже не было. «Так мне и надо, – говорил себе Пашутин при каждом новом ударе, – я это заслужил».

После очередного удара ботинком в голову он потерял сознание. Когда очнулся, в квартире никого не было. Тело ощущалось как емкость, наполненная жидкими помоями. Зато мысли отчего-то стали ясными и четкими.

Этому нужно положить конец. Так больше не может продолжаться. Сейчас он соберется с силами, приведет все в порядок и уйдет. Совсем.

Принятое решение придало бодрости, выброс адреналина немного пригасил боль. Юрий Константинович поднял и поставил на место два упавших стула, собрал и аккуратно сложил на стол рядом с компьютером валяющиеся на полу записи, которые он делал для памяти, прослушивая каналы антимошенников. Теперь в комнате ничто не напоминало о недавней безобразной и жестокой сцене.

Он прошел в спальню, открыл сначала основную дверцу шкафа, потом дополнительную, встроенную, и долго смотрел на пачки купюр. Одни были перехвачены резинкой, другие запечатаны банковской лентой. Вот она, цена его жалкой и бессмысленной жизни. Нет, не всей жизни, а только последних тридцати лет.

Сколько ему тогда было? Двадцать пять. За плечами школа милиции, на плечах погоны старшего лейтенанта. Работа в уголовном розыске, красивая жена и ожидание первого ребенка. Друг и напарник Виталька Крюков, раздолбай и весельчак, но надежный, такой не подведет и всегда прикроет, если что. Юра Пашутин был из пай-мальчиков, старательный отличник, а Виталька вообще непонятно как оказался в милиции. Да нет, вопрос «как» не столь важен, в те годы в милиции кого только не было! Гораздо интереснее, почему Крюков пошел служить в органы МВД. Только разве в двадцать пять лет такие вопросы задают? Главное, чтобы парень был своим в доску, а остальное значения не имеет. У Крюкова всегда были деньги, причем много, он крутил какие-то левые схемы, постоянно встречался с непонятными людьми абсолютно бандитского вида, вел с ними таинственные разговоры и периодически устраивал для всего отдела хлебосольные столы и бани «с девочками». У него первого среди всех оперов отдела появился мобильный телефон – «Моторола 250», предмет всеобщей зависти. Никого не волновало, чем Виталий занимается помимо службы: время было такое. Оклад содержания выдавали через раз и постоянно с задержками, все выживали как могли, все крутились и подрабатывали, кто где мог. Юра тоже подрабатывал, ведь ребенок скоро родится, нужны деньги. С сомнительными делами связываться опасался, все же он был пай-мальчиком, поэтому тихо занимался репетиторством, натаскивая перед экзаменами слушателей своей родной школы милиции. Преподавательская работа разрешалась сотрудникам милиции официально.

Тот темный декабрьский вечер 1994 года Пашутин помнил так ясно, словно это было вчера. Правда, с годами стал сомневаться, точны ли его воспоминания. Во-первых, он был нетрезв. Во-вторых, последующие годы работы в уголовном розыске научили, что здоровая психика – верный страж у ворот памяти. Этот страж строго оценивает поступающую информацию и безжалостно отсеивает все, что может помешать человеку жить в комфортной ему картине мира.

Виталька тоже был под градусом. Выпили они в тот вечер примерно поровну, но Крюков был намного крепче в смысле устойчивости к алкоголю. Они шли в сторону метро, чтобы разъехаться по домам, но когда проходили через какой-то двор с детской площадкой, Виталька предложил «догнаться на дорожку перед разлукой» и вытащил из внутреннего кармана зимней куртки непочатую бутылку. И когда только успел! Юра идею поддержал с энтузиазмом: сегодня им удалось раскрыть разбойное нападение и задержать двоих налетчиков, начальство похвалило, так что повод отпраздновать вполне законный. Начали отмечать в отделе, всем составом, но ведь можно и продолжить, почему нет?

Они устроились на низенькой скамеечке и успели сделать всего по одному глотку прямо из горла, когда появились эти четверо. Ни Юра, ни Виталий их даже не заметили. Парни были крупными, один выглядел особенно здоровенным. Начали, как часто бывает, с предложения поделиться выпивкой. Виталька ответил что-то грубое, и уже в следующую секунду Юра оказался лежащим ничком на снегу, а Крюков отбивался от всех четверых. Пашутин поднялся, тоже ввязался в драку, получил несколько ощутимых ударов и вдруг вспомнил про табельный пистолет. Недолго думая, расстегнул куртку, вытащил оружие из наплечной кобуры и заорал во всю глотку: «Стрелять буду!» Самый здоровенный из нападавших развернулся и двинулся прямо на него. Юре казалось, что надвигается огромная туша, которая сейчас его просто раздавит. «В воздух, – пронеслось в голове, – надо первый выстрел в воздух». И тут же выстрелил. Но не вверх.

Туша будто споткнулась и грузно осела на снег. Остальные трое на мгновение замерли и тут же побежали. Пашутин плохо понимал происходящее, только слышал у самого уха голос Витальки:

– Стреляй, идиот, сделай второй выстрел! Да стреляй же, черт тебя дери! Юрка!

Он не мог сообразить, о чем толкует Крюков, просто стоял как истукан и смотрел на неподвижное тело, которое теперь уже не казалось таким огромным и устрашающим, как минуту назад. Крюков вырвал у него пистолет и выстрелил в воздух.

– Я его убил, да? – проговорил Юра, с трудом шевеля губами. – Теперь меня посадят?

Виталий, матерясь сквозь зубы, вытащил из кармана «Моторолу», выдвинул длинную тонкую антенну и позвонил в дежурку. Потом наклонился над лежащим, проверил пульс на шее, ощупал одежду, проверил карманы.

– Вроде живой пока. И оружия у него нет. Значит, так, Юрка, слушай сюда. Ты хоть что-то соображаешь?

– Плохо, – честно признался Пашутин.

– Ну, ты уж напрягись как-нибудь, времени совсем мало, сейчас группа подвалит и скорая. Слушай и запоминай: они напали, началась драка, ты хотел их остановить, сделал предупредительный в воздух, просто чтобы напугать. Тебя сбили с ног, пистолет выпал, я его поднял и выстрелил в этого борова, который собирался тебе череп проломить. Все понял? Не перепутаешь? Главное: ты стрелял в воздух. Ты никого не убивал.

– А ты? – с ужасом спросил Юра, не веря своим ушам. – Думаешь, выкрутишься? У тебя есть ходы, чтобы все спустили на тормозах?

– Да по барабану, – Виталий сплюнул на снег. – Все равно срок дадут, но есть маза сделать так, чтобы небольшой. За тебя вписываться не станут, а за меня братаны впишутся, занесут кому надо, чтобы не зверствовали. Терпила без оружия, мы не имели права применять табельное, так что зона светит по-любасу. Но мне не страшно, я буду хорошо сидеть, пацаны позаботятся, а ты зону не выдержишь, к тому же у тебя Танька беременная. Ну и вообще, ты парень конкретный, тебе прямой путь в начальники, а я так и так из ментовки ушел бы, не сегодня – так завтра.

Послышался приближающийся вой милицейской сирены.

– О, наши на подходе, – сказал Крюков. – Короче, вали все на меня.

Пашутин быстро трезвел. То, что говорил Виталий, казалось немыслимым, невозможным. И неправильным.

– Так нельзя, – сказал он. Не очень, впрочем, уверенно.

– Так можно, Юр. И так нужно. Первый выстрел в воздух – твой. Второй – мой. Не перепутай. Если кто что слышал, то подтвердит, что ты предупреждал и что было два выстрела, – быстро и напористо заговорил Крюков. – Если кто что и видел, то не разобрал, здесь темень – глаз коли, и ни одного целого фонаря, все побиты.

– А те трое? Что они скажут? Их же вычислить – как два пальца.

– Да пусть говорят что хотят. Они – голытьба уголовная, а мы – опера, к тому же вину признаем. Следаку без разницы, кто из нас двоих стрелял, ему важно дело закрыть, а уж суду тем более фиолетово.

Он хотел еще что-то добавить, но во двор въехала и с визгом остановилась милицейская машина.

– Ну, погнали, – сказал Виталий.

В его голосе Пашутин не услышал обреченности, только веселье и азарт.

Дальше все происходило примерно так, как Крюков и говорил. Потерпевший выжил, но не смог уверенно вспомнить, кто именно в него выстрелил, ибо был сильно пьян. Да и в пылу групповой драки не больно-то разберешь кто, что и когда. Дело осложнилось, однако, тем, что он оказался несовершеннолетним, восемнадцать ему должно было исполниться только через три месяца. Ростом под метр девяносто, весом под центнер, парень не вылезал из подвальной «качалки» и оброс знатной мускулатурой, к тому же для внушительности носил объемную куртку на пару размеров больше, чем нужно. Внешне, да еще в темноте, он действительно производил устрашающее впечатление. Однако в сухом остатке получалось, что сотрудник милиции, находясь в нетрезвом состоянии, превысил пределы необходимой обороны, неправомерно применил оружие и причинил тяжкие телесные повреждения несовершеннолетнему. В плюсе – несовершеннолетний был пьян и нападал на граждан в составе группы. В минусе – он был не вооружен.

Прокурор ни на какие уступки идти не хотел. Дескать, Крюков стрелял в безоружного несовершеннолетнего, а откуда взялся пистолет? Пашутин не сдал его в оружейку, когда уходил домой, а это грубое нарушение правил. Кстати, сам Крюков свой ствол тоже не сдал, хотя и не воспользовался им. С дисциплиной творится полное безобразие, опера напиваются прямо в служебных кабинетах и в нетрезвом виде разгуливают по городу с оружием в руках, начальника райотдела давно пора поставить на место, Крюкова посадить, Пашутину объявить взыскание и вообще показать кузькину мать. В итоге прокуратура сумела настоять на том, чтобы Виталия Крюкова предали суду по статье 108 Уголовного кодекса, а согласно этой статье за умышленное причинение тяжких телесных повреждений полагалось лишение свободы на срок до восьми лет. Правда, нижний предел в кодексе не указан, так что, если суд проявит снисходительность, есть надежда получить года четыре, а то и меньше.

Суд, однако же, проявил принципиальность. Правда, Юра Пашутин так и не понял, чем питалась эта принципиальность, правосознанием или конвертом. Совершенное деяние было переквалифицировано, теперь вместо статьи 108 Крюкову вменили всего лишь статью 111 «Тяжкое или менее тяжкое телесное повреждение, причиненное при превышении пределов необходимой обороны», а там наказание совсем смешное: до одного года лишения свободы или исправительные работы. Зато все отягчающие моменты суд учел в полном объеме: и то, что потерпевший не достиг восемнадцати лет, и то, что подсудимый находился в состоянии опьянения. Виталий Крюков получил свой законный год за колючей проволокой. Покидая зал суда после вынесения приговора, он весело подмигнул Юре, который добросовестно ходил на все заседания и слушал судебное разбирательство и прения сторон, с трудом борясь с дурнотой и дрожью во всем теле.

Троих подельников потерпевшего привлекли за хулиганство, одним словом, раздали всем сестрам по серьгам.

Пашутин на удивление быстро оправился от всего пережитого, с увлечением работал, раскрывал преступления, ловил злодеев, а когда родилась дочка Леночка, стало казаться, что все это произошло не с ним. Вот его жизнь: служба, карьера, семья, маленький ребенок. А то, что было, – это не про него, это просто дурной сон. Примерно через полгода он с удивлением поймал себя на том, что вспоминает о Витальке Крюкове далеко не каждый день. Что ж, в двадцать пять лет душевные раны излечиваются быстро и тяжкие воспоминания перестают тревожить.

Прошло два с лишним года, и Виталий объявился. Позвонил, радостно поприветствовал, пригласил в ресторан. Приехал на новенькой иномарке, вальяжный, хорошо одетый, довольный собой. Юрий в своих старых джинсах и кожаной куртке, купленной еще до первого повышения цен, чувствовал себя рядом с ним бедным родственником.

– Не надумал государеву службу бросить? – спросил Виталий, развалившись за столом. – А то смотри, могу взять к себе, не пожалеешь. У меня бизнес еще до отсидки был налажен, на зоне я такими связями оброс, что мне теперь сам черт не брат. Бабло можно лопатами грести. Я ж на «красной» срок мотал, а там все сплошь спалившиеся менты и прокурорские, у них на воле все схвачено до самого верха.

Юрий отказался не раздумывая. Деньги были очень нужны, но не такой же ценой! Он снова был на хорошем счету у руководства, выговор с занесением в личное дело, полученный за нарушение порядка ношения оружия, давно сняли – поощрили за удачное раскрытие убийства, капитанское звание присвоили в срок, без задержек. Пашутин, несмотря на все бытовые и финансовые трудности, был твердо нацелен на карьеру в МВД.

Они в тот раз долго сидели в ресторане, Виталий с искренним интересом расспрашивал о бывших коллегах и начальниках, о переменах в руководстве, об отношениях с прокурорскими. В самом конце, уже расплатившись и оставив более чем щедрые чаевые, Крюков сказал:

– Ты подумай над моим предложением. Но если все-таки отказываешься, то не забудь: ты мне должен.

В тот момент Пашутин уже понял, что долг придется отдавать. Но надеялся, что обойдется.

Не обошлось. Начиналось, правда, с мелочей, которые не требовали от капитана Пашутина особо резких телодвижений, зато хорошо оплачивались. Подумаешь, ерунда какая: позвонить знакомому из другого территориального управления, попросить о небольшой услуге. Пашутину было противно, но он понимал, что обязан Виталию, который принял на себя его вину и отсидел. Где бы сейчас был он сам, капитан Пашутин, если бы друг Виталька не принес себя в жертву? Уж точно не в уголовном розыске и не на должности старшего опера.

Время шло, жизнь менялась. Жена ушла от Юрия, дочку забрала, вскоре вышла замуж во второй раз. Подошло время получать очередное звание, Пашутин стал майором и начальником отдела. Он был толковым, грамотным, умел правильно строить отношения на службе, его охотно двигали вверх по карьерной лестнице. Звание подполковника он получал, уже будучи сотрудником центрального аппарата в министерстве.

И все это время Виталька Крюков с завидным постоянством появлялся на пороге с одними и теми же словами: «Ты не забыл, что ты мне должен? Хорошо карьеру делаешь, молодец!» После этого следовала очередная просьба, которая с каждым разом все больше походила на задание и даже требование. А потом Крюков приносил пакет с деньгами. Сам он тоже изменился, в начале нулевых малиновые пиджаки вышли из моды, наглые разбогатевшие бандиты захотели переодеться в крупных бизнесменов и стать достойными членами общества. Виталька превратился в уважаемого Виталия Андреевича, владельца «заводов, газет, пароходов», благотворителя и мецената. Соответственно этому рос масштаб его запросов на услуги Пашутина и размер оплаты.

Не проходило дня, чтобы Юрий Константинович Пашутин не думал о том, как вырваться из этой кабалы. И каждый раз приходилось расписываться в собственном бессилии. Бессилии не перед обстоятельствами, а перед самим собой. «Я ему должен. Он спас меня от тюрьмы. Может быть, я бы сдох там, за колючкой. Но благодаря Витальке я жив и процветаю. Я не могу ему отказать».

Он не потратил ни одного доллара, ни одного евро из крюковских взяток. Впрочем, нет, в первое время, когда дань исчислялась всего сотней-другой в валюте, Юрий покупал кое-что крайне необходимое для жены и дочки, делал подарки родителям. После развода давал деньги теперь уже бывшей жене, чтобы тратила на Леночку. Когда у дочки появился отчим, Пашутину ясно сказали: мол, спасибо за помощь, но больше твои деньги не нужны, и ты сам тоже больше не нужен. С того дня все деньги, которые приносил Крюков, стали неприкосновенными.

А их, денег этих, становилось с каждым годом все больше и больше. От второй жены Юрий их прятал в гараже, но и этот брак не продлился долго. Оставшись один, Пашутин переделал шкаф и стал хранить деньги дома. Даже покупкой сейфа не озаботился. Зачем? Украдут – туда им и дорога, пользоваться этими грязными деньгами он все равно не намерен.

К пятидесяти годам полковник Юрий Константинович Пашутин дорос до должности, которая позволяла получить генеральское звание. Карьера – штука непростая, не получится подниматься, не обрастая недоброжелателями и открытыми врагами. Таковые имелись и у Пашутина, поэтому с погонами генерал-майора не торопились. Он занимал в министерстве достаточно высокую позицию, чтобы решать сложные дорогостоящие вопросы в интересах Виталия Крюкова. Количество пачек в шкафу росло, и вместе с ними росла ненависть Пашутина к самому себе.

В пятьдесят три года он внезапно почувствовал, что больше не может. И подал рапорт о выходе в отставку. Его не особо старательно отговаривали: должность хлебная, «взяткоемкая», на нее очередь желающих длиной в километр. Произнесли какие-то обязательные слова о том, что он еще молод и мог бы работать, но рапорт быстро подписали.

Он осел дома и начал попивать. Угрюмый, неразговорчивый, почти ни с кем не общался. Разве что помогал соседям с мелкими бытовыми неурядицами, ради которых нет смысла вызывать профессиональных мастеров. Виталий исчез, не появлялся, да оно и понятно, ведь они общались только «по делу», никакой дружбы между ними больше не было. Бизнесмену Крюкову не нужен пенсионер Пашутин.

Юрий Константинович все больше погружался в депрессию, презирая самого себя и всю свою жизнь. То, что со стороны выглядело блестящей карьерой, на самом деле оказывалось всего лишь ярким фантиком, которым обернуты трусость и слабость.

А потом вдруг появилась эта девочка, соседка, Анисия Золотарева, со своей смешной, даже нелепой на первый взгляд просьбой помочь в разговорах с мошенниками. Пашутин согласился просто потому, что помощь соседям была для него нормой жизни. И неожиданно для себя втянулся, внутри словно что-то начало расправляться. Он ведь не был идеалистом и отдавал себе отчет, что борьба с экономическими преступлениями процентов на девяносто является борьбой за передел собственности и в результатах этой борьбы заинтересован не госбюджет, а частный бизнес. Деньги из одного толстого кармана переливаются в другой, такой же толстый. Сидя в своем министерском кабинете, Пашутин чувствовал себя марионеткой, которую используют в чужой драке, когда одни подминают под себя других, разоряют их, увеличивают собственные доходы и потом изворачиваются, чтобы заплатить как можно меньше налогов. Помогая Анисии записывать ролики для антимошеннических каналов, Юрий Константинович ощущал, что делает хоть что-то реально полезное. Для людей, для тех, кто рядом, кто живет так же, как он сам, а не для богачей и финансовых воротил.

Может, хотя бы под конец жизни ему удастся сделать что-то хорошее, доброе. Кому-то помочь. Уберечь от потери денег. В конце концов, кого-то рассмешить и поднять настроение.

Он часто думал о том, куда девать накопившиеся деньги. Понятно, что не тратить на себя, это ему противно. Подарить дочери? Но возникнет вопрос: откуда такие суммы у честного офицера. Отдать на благотворительность? Вопрос остается тем же. Стать анонимным жертвователем? Нет, все равно узнают, с нынешними технологиями все стало куда проще. Тем более деньги не переводом со счета на счет, а наличными, это теперь вызывает огромные подозрения, не то что два десятка лет назад. Пашутин решил, что подумает об этом лет через десять. Может, какие-то законы изменятся. Да и о том, что он когда-то был сотрудником центрального аппарата МВД, все уже забудут.

Но Анисия погибла. Ее убили. И снова навалились чернота, мрак и безысходность. Снова не было ничего, кроме осознания собственной трусости, слабости и никчемности существования. Он, Пашутин, – старая безвольная тряпка, он даже не находит в себе сил сопротивляться, когда его избивает какой-то молодой парень.

…Юрий Константинович аккуратно снял с крюка люстру, достал с антресолей толстую веревку и принялся накручивать петли. Оставить записку? А какой в этом смысл? Он никому не нужен, даже дочери, которая звонит пару раз в год и очень редко встречается с ним. Никому не будет интересно, почему он решил умереть. Да и не надо никому знать, пусть думают что хотят.