Глава 12

Когда в дверь раздался требовательный стук, часы на сотовом показывали десять двадцать шесть. Это значило, что Рома спал почти восемь часов. Потрясающее достижение для пятницы. И черт бы побрал того, кто все же вытащил его из Морфеева царства: если это вдруг окажутся очередные рекламные агенты с новым потрясающим предложением…

На пороге стояла Катюха Сорокина. В джинсах и голубой рубашке. В руках она держала круглое блюдо, накрытое полотенцем. От блюда аппетитно пахло какой-то смутно знакомой выпечкой.

— Это пицца! — очевидно приняв Ромину озадаченность за разгадывание принесенного ей угощения, заявила Катюха и сунула блюдо Роме. — Но за нее тебе придется меня выслушать!

Он пожал плечами и посторонился, пропуская ее. На лице у Катюхи была написана решимость пополам с растерянностью, и это интересовало Рому куда больше пиццы. Хотя и с ней Сорокина тоже неплохо придумала.

— Для того я тут и поставлен, — не слишком удачно сострил Рома. — Судя по величине блюда, речь пойдет как минимум о вымирании черепашек-ниндзя?

Катюха глянула на него было, как на душевно больного, но следом смешалась и несколько раз резко вдохнула и выдохнула. Рома поморщился, понимая, что речь сейчас пойдет о Карпоносе, и не желая о нем слышать от слова «совсем», но Катюха неожиданно удивила:

— Скажи, как ты относишься к авангарду, Давыдов? — вызывающе поинтересовалась она. Рома пожал плечами: блюдо в руках откровенно мешало. Но пахло из-под полотенца офигенно. Неужели Катюха сама пекла? После блинов такое вполне можно было предположить.

— Фамилия велит относиться строго положительно, дабы не позорить род, — саркастически ответил он и снова поймал недоуменный Катюхин взгляд. Но остановиться не сумел: — Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской, сабля, водка, конь гусарской, с вами век мне золотой[1].

Катюха, кажется, подалась вперед ровно для того, чтобы потрогать его лоб, однако вовремя остановилась.

— Это Денис Давыдов, да? — все-таки сообразила она. — Его стихи?

— Поэт, герой, генерал-лейтенант, — перечислил Рома, не понимая, чего взбеленился из-за безобидного, в общем-то, вопроса. — Всегда на коне, всегда в авангарде. Пример всем потомкам.

В Катюхиных глазах появилась жалость. Вот и приехали.

— Ром, да я совсем не это имела в виду, — принялась оправдываться она. — Я про искусство. Про повсеместный авангардизм, будь он неладен! Только не говори, что у тебя на рабочем столе Пикассо! Тебя бы предок за это гусарским конем затоптал!

Рома хмыкнул: умела Катюха сгладить неловкость.

— Судя по всему, если я не хочу лишиться пиццы, мне следует немедленно предъявить тебе рабочий стол с «Мишками в сосновом бору»? — решил продолжить веселое препирательство он. Катя расплылась в широкой улыбке.

— «Мишки в сосновом бору» — это хорошо, Ром, это прям бальзам на душу, — непонятно проговорила она и еще более непонятно вздохнула. — Знал бы ты, какого я вчера медведя видела! До сих пор не знаю, как развидеть!

Это становилось интересно. Рома перехватил блюдо одной рукой, а второй предложил Катюхе выбирать иное помещение для продолжения беседы. Она почти не глядя пошла в зал. Рома направился за ней и, пристроив блюдо с пиццей на сложенный стол, уселся на ручку кресла. Посмотрел на Катюху, которая в необъяснимом волнении ходила по комнате и как будто собиралась с мыслями.

— Вы вроде вчера в театр, а не в цирк ходили, — напомнил он, и этого хватило, чтобы Катюха взорвалась.

— Вот именно! Шли в театр, а попали в цирк! Какой больной фантазией надо обладать, чтобы так изувечить «Обыкновенное чудо»? «Обыкновенное чудо», представляешь, Ром? Да Шварц бы в гробу перевернулся, представь он, что из его сказки можно сделать ужастик! «Новаторское воплощение», будь оно проклято, Ром! Три часа издевательства, а не новаторское воплощение! Я первый раз в жизни хотела выползти из зала на четвереньках, чтобы только больше не видеть и не слышать! Даже песни испоганили, весь смысл переврали! Я думала, ночь пересплю, успокоюсь, уляжется все, но мне надо выговориться, иначе я просто лопну! А кроме тебя…

— Меня ты уже задобрила, — улыбнулся Рома, радуясь тому, что разлюбезный Карпонос в его жилище нынче не проник. — Так что выговаривайся, не тушуйся. А потом пойдем вместе писать на заборах всякую похабщину в адрес режиссера. Пусть попробует собственное же блюдо на вкус.

Катюха прыснула и благодарно ему улыбнулась. Рома почувствовал, что по позвоночнику стрельнуло током.

— С тобой не забалуешь, Давыдов! — заметила она, однако он тут же вернул ей шпильку.

— Кто бы говорил, Сорокина? Два года нас воспитывала. Вот мы и воспитались.

Катюха наконец весело рассмеялась, кажется избавляясь и от своего негодования, и от своего смущения. Снова заговорила она, во всяком случае, совсем другим тоном. Досталось, конечно, и режиссеру, и гримерам, и декораторам, и тексту; и пицца, кажется, остыла, пока Катюха выговаривалась, избавляясь от разъедающего негодования, но Рома слушал не перебивая и понимал, что такая — пусть раздраженная, пусть раскрасневшаяся, но очень искренняя — она ему непозволительно нравится. Как в школе, когда она увлекалась, отдаваясь на волю эмоций, а Рома ловил себя на том, что смотрит на нее не отрываясь и дышит ее страстностью. Он уже тогда душу готов был продать за то, чтобы узнать, с тем же ли пылом она целуется, а сейчас, как последний поганец, сжимал кулаки, только чтобы хоть как-то утихомирить собирающееся пониже живота вожделение. Вряд ли Катюха, придя к нему жаловаться на неудовлетворенность вчерашним вечером, рассчитывала познакомиться с неудовлетворенностью иного рода, но Рома никак не мог переключиться на менее опасные мысли. Эти пылающие гневом глаза, эта вздымающаяся в переживаниях грудь, эти губы, от которых Рома не отводил взгляда, этот уже знакомый аромат, когда Катя проходила мимо него… Слишком близко…

Черт, он так сорвется! Надо что-то безопасное. Скучное. Чтобы в сон потянуло, а не в…

Катюха и спасла. Сшибла при слишком резком повороте лежавший у телевизора пульт, и Рома понял, что сделать. Включил экран, запустил онлайн-кинотеатр и в нем нашел то самое «Обыкновенное чудо», по которому его Катюха так сокрушалась во время своего рассказа. Катя замерла, едва увидев на экране Рабочего и Колхозницу, а потом услышав знакомую музыку. Голубые глаза засияли пониманием. Она бросила на Рому быстрый взгляд и снова перевела его на экран.

— Ты серьезно?

Рома пожал плечами и протянул ей пульт.

— Почему нет? Или у тебя другие планы?

Катя замотала головой и вздохнула с такой радостью, что у Ромы зачесалось между лопатками. Помнится, однажды она от восторга запрыгала и поцеловала его в щеку. Рома не отказался бы от повторения такой благодарности, только уже не отпустил бы. Обхватил бы за талию, прижал к себе, заглянул в потемневшие понимающие глаза…

Черт!

Он встряхнул на диване декоративные подушки и широким жестом предложил Катюхе усаживаться поудобней. Катя не заставила себя ждать. Устроилась напротив телевизора, сделала звук погромче и тут снова посмотрела на Рому.

— А ты? Или не любишь?

Рома усмехнулся. Большинство подобных фильмов прошло через него по приказу отца, решившего, что сын обязан знать советскую классику, а потому изначально воспринималось с протестом и стояло примерно на одной полке с классикой литературной, которой их нашпиговывали в школе. И Рома, разумеется, нашел бы ближайшим двум часам куда лучшее применение, нежели просмотр покрывшейся слоем пыли сказки, но вдруг пришло в голову, что Катюха в этом случае развернется и уйдет досматривать свой фильм дома. А Роме не хотелось ее отпускать.

Нет, совсем не хотелось.

— Убеди меня, Сорокина, что это куда интересней реферата по философии, — и я весь твой, — провокационно заявил он, и Катя умоляюще сложила руки.

— Я напишу тебе реферат, Ром, на любую тему! — пообещала она. — Только посиди со мной! Мне надо отдышаться.

Он хмыкнул, приветствуя неожиданную удачу, и тоже плюхнулся на диван. Катюха тут же примостилась ему под бок, да еще и быстро поцеловала в щеку. Среагировать Рома не успел.

— Если замучаю цитатами, одергивай, не стесняйся, — решительно предупредила она. Рома поднял брови.

— Зачем?

Катюха поморщилась.

— Не всем нравятся подобные выступления, — объяснила она. — А я часто увлекаюсь и перегибаю. Просто обычно одна смотрю, там некого пугать. А тут могу… ну…

— Я не из пугливых, — заверил ее Рома. Катюха бросила на него еще один — испытующий — взгляд, но промолчала. Потом неожиданно осторожно коснулась пальцами его руки. На экране Абдулов лихо мчался на коне по барханам, а у Ромы засосало под ложечкой в предчувствии. — Что? — не желая слушать ответ, спросил он. Катя вздохнула.

— Олег хочет, чтобы я с тобой порвала, — наконец призналась она. Рома хмыкнул: кто бы сомневался? А пицца — на откуп?

— Порви, — согласился он. Получилось вполне безразлично. Ну, Давыдов, ты же не думал, что она все время теперь будет с тобой нянчиться?

— Я не хочу! — возмутилась Катюха. — И не собираюсь! Я вообще не об этом, Ром!

Внезапно! Тогда о чем?

— Не хочешь — не рви, — продолжил сыпать глупостями он, не дождавшись ее пояснения. — С точки зрения нашего с ним спора тебе в данный момент это совсем не выгодно. Хотя, конечно, на месте Карпоноса я бы тоже не хотел иметь у себя под носом соперника. Особенно живущего от объекта вожделения через три этажа.

Катюха покачала головой и посмотрела куда-то мимо Ромы и мимо телевизора. Снова вздохнула — так, что грудь под тонкой тканью рубашки шевельнулась ровно у Роминого бока. Кажется, ему тоже скоро придется искать коня, чтобы в бешеной скачке растрясти всю свою дурь.

— Я не знаю, что выйдет с Олегом во всей этой авантюре, — проговорила Катя и не слишком весело усмехнулась. — Но, Ром, такого друга, как ты, мне точно больше не найти. Не думай, что я не понимаю и не ценю того, что ты для меня сделал и делаешь теперь. А я навязываюсь снова и снова, потому что… Ну потому, что, правда, Давыдов, я никогда и ни с кем не чувствовала себя так легко и так… уютно, что ли! Только с тобой, как оказалось, я могу побыть самой собой и знать, что тебя это не отпугнет: ты и правда не из пугливых. А еще ты в курсе, что я эгоистка, карьеристка, шантажистка, в конце концов, и все равно не пытаешься от меня избавиться и меня переделать. Это… ты не представляешь, сколько значит для меня, Ром! Скажешь, я тормоз: два года было в школе, чтобы тебя узнать…

— Не скажу, — растроганно прервал ее Рома: услышать подобные признания от вечного диктатора Сорокиной дорогого стоило. Он-то ведь тоже слишком долго только таким тираном ее и видел и понятия не имел, что где-то в душе у Катюхи сидит маленький, напуганный и совершенно беззащитный птенец, которого она тщательно скрывает ровно потому, что безумно боится открыться кому-то, показавшись слабой и наткнувшись на равнодушие, а то и вовсе на насмешки. Но Рома не хотел над ней смеяться. И кажется, больше не мог быть равнодушным.

И где, спрашивается, он был все эти два года?

Катя еще раз вздохнула: ей этот разговор явно давался куда сложнее, чем ему.

— Ну вот, — чуть виновато проговорила она. — Я сама не ожидала, что так получится. И не стала бы тебя этим грузить, но Олег намекнул, что сам отвадит тебя, раз я отказываюсь это сделать, а я… не знаю, как его отговорить. Ром, я боюсь…

— Не бойся, Сорокина, не обижу я его, — буркнул Рома, против воли раздражаясь из-за ее приниженного тона. Умеет Катюха уесть, а он и забыл, что с ней всегда надо держать ухо востро. — И тебя не выдам, раз уж договорились…

— Да не этого я боюсь, Ром! — вдруг с каким-то отчаяньем воскликнула она и даже отпрянула к краю дивана. Зажмурилась, словно готовясь к прыжку. — Я совсем объясняться разучилась в этом обмане, но уж не тебе врать! Я не хочу, чтобы он тебя обидел! Из-за меня! Как в прошлый раз! Ты-то тут совсем ни при чем! И не хочу, чтобы ты плохо про меня думал! Чтобы решил, что я вот так замыслила от тебя избавиться! Что мне самой не хватило смелости сказать тебе все в глаза, вот я другого парня и послала! Так вот, не так все! Я не хочу с тобой ссориться! Даже если из-за этого поссорюсь с Олегом — не хочу! Но я не знаю, правда, как избавить тебя от него! И чувствую себя последней сволочью, что втянула тебя во все это…

С экрана раздались знакомые с детства слова о нелепости, безрассудности и волшебстве, и Рома с какой-то апатией отметил, как точно они обрисовали его мысли. Все-таки было что-то в Катюхином фильме.

Он пересел к ней ближе и ободряюще приобнял за плечо. Зря, наверное, но уж больно хотелось ее утешить. И плевать, что зарывался все глубже. Выберется. Не за Катюхин счет.

— Спасибо за предупреждение, — улыбнулся он и глупо порадовался тому, что руку его она не сбросила. — Так уж и быть, отобью я у твоего Карпоноса охоту бесчестно пари выигрывать.

Катюха хлопнула глазами и накрыла его руку на плече своей.

— Ром, — простонала она. — Да я же не за этим совсем!..

— Зато я за этим! — отрезал он и быстро поцеловал ее где-то у макушки. Знакомый аромат тут же проник в нос и прокатился по позвоночнику, будто с горки, но Рома не позволил сбить себя с толку. — Не мешай мне веселиться, Сорокина! Я же тебе не мешаю!

По всем канонам Катюха должна была теперь потребовать у него отчета в том, что он задумал, чтобы Давыдов не нанес непоправимый урон ее любимому Карпоносу, но она вместо этого вдруг прыснула, а потом соскочила с места и бросилась к своему блюду. Притащила его на диван, пристроилась снова под Ромину руку и сняла наконец полотенце, являя свету симпатичную круглую пиццу.

— Со вчерашнего дня не ела: кусок в горло не лез, — призналась она и сунула пиццу Роме под нос, предлагая именно ему снять пробу. — Но ты настоящий волшебник, Давыдов! Угостишь меня своей пиццей? А я за это кофе тебе сварю.

Рома рассмеялся и взял первый кусок.

— Кофе с меня, Сорокина. — сообщил он. — Все-таки сегодня Восьмое марта, а я тебя еще так и не поздравил.