Глава 17

Катя не хотела подслушивать, но деваться ей оказалось попросту некуда. Она сидела на кухне и решала задачи по новой теме, а Рома, чтобы не мешать ей, ушел в спальню за компьютер. На раздавшийся звонок Скайпа Катя не обратила внимания, но остаться столь же безучастной, когда из спальни донесся разгневанный рокот, не смогла.

— Двадцать восемнадцать, Роман! — раздраженно сообщил мужской голос. — Ты считаешь, что мне больше нечего делать, как только ждать твоего звонка?

Катя удивленно глянула на часы. И верно, почти двадцать минут девятого. Куда делись последние полчаса после ужина?

— Нет, не считаю, — как будто бы спокойно ответил Рома. — Но, очевидно, это так, раз ты все это время сидишь за экраном и отсчитываешь минуты. Лично у меня были дела поважнее.

Катя невольно сжалась от напряжения в его голосе. Ромка явно был не рад этой беседе.

— Важнее родителей?! — с убийственно холодным обвинением поинтересовался голос. Очевидно, он принадлежал Ромкиному отцу, и Катя немедля окрестила старшего Давыдова тираном и самодуром.

— Важнее твоих правил, — и не подумал пугаться Ромка. — Ты решил, что я должен звонить вам по вторникам в восемь и по пятницам — в пять. Вряд ли Земля сошла бы с орбиты, если бы я позвонил после десяти. И поверь, я не стал бы поднимать все службы МЧС, если бы ты не снял трубку.

Катя хихикнула и тут же зажала рот рукой. Не хватало еще, чтобы Ромка понял, что она все слышит. Все-таки это был семейный разговор.

А вот старший Давыдов явно не оценил Ромкин юмор.

— Дерзишь, сын? — жестко проговорил он. — Весьма опрометчиво по отношению к человеку, который тебя содержит!

Катя так и представила, как Ромка после этого поморщился. Она-то видела, как его родители содержат. Холодильник пустой, да и ботинки у Ромки далеко не новые. И куртка не сходится в плечах, потому что те раздались. А родительское пособие, очевидно, нет. И Катя еще жаловалась Ромке на свои несчастья. А тех несчастий по сравнению с его проблемами кот наплакал.

— Ты уже это говорил, — равнодушно напомнил Ромка. — А я честно предлагал выслать твою дотацию обратно. Но мы как будто договорились делать вид, что я очень в ней нуждаюсь, а ты не можешь оставить меня без поддержки? Чтобы мама не расстраивалась?

Ответ последовал не сразу: вероятно, Денис Денисович его обдумывал.

— Не хватало еще, чтобы Давыдов по интернетам всяким зарабатывал! — буркнул он. — Мне такого позора не надо! Увижу где-нибудь в этих ваших Тиктоках — мигом вся твоя эпопея с самостоятельностью закончится! Квартиру сдам, и выкручивайся потом, как сумеешь!

Как будто без квартиры Ромка перестанет быть Давыдовым. Катя покачала головой, поражаясь бредовости подобного высказывания и запрещая себе поддаваться жалости. Нельзя, нельзя жалеть Ромку, нельзя обижать его этой слабостью! Он справляется, не падает духом, не выклянчивает себе место получше, а добивается его, значит, заслуживает только восхищения. И Катя давно им восхищалась. И совершенно напрасно об этом не говорила.

— Ладно, пап, все это мы тоже уже проходили, — непривычно устало проговорил Ромка, и Катя вопреки всем своим установкам занялась жалостью. Ну как же так? Ну почему старший Давыдов вбил себе в голову, что сын должен пойти по его стопам, и не хочет принять его выбор? Ромка вон в математике разбирается не хуже Строева и с программированием на «ты» — зачем ему армия? Да пусть бы он даже актером стал или вообще в ПТУ подался — что же, за это любить его меньше? Гнобить за непокорность? Попрекать куском хлеба? Ух, Катя высказала бы этому напыщенному индюку все, что о нем думает! Кажется, никто ее еще так не бесил! И никогда ей еще не было так обидно. Не за себя — за Ромку.

— Убедился, что я жив-здоров, галочку поставил — и чудно! — продолжал между тем младший Давыдов. — Дай мне Лизку, она в прошлый раз обещала кое в чем помочь. И да — я слышу, что она уже вернулась из садика.

В ответ послышалось язвительное замечание о том, что хоть кто-то из их детей выполняет обещания, а после — быстрый, звонкий, радостный лепет. Лизой звали младшую Ромкину сестру. Слов ее было почти не разобрать, зато у Кати появилась возможность оценить обстановку и придумать, как отвести от себя подозрения в подслушивании. Невольном, конечно, но вряд ли Роме будет от того проще. Он так откровенно не хотел говорить о своих отношениях с отцом, что переводил разговор на другую тему всякий раз, как только та хоть косвенно касалась его семьи. И Катя не имела права не только осуждать его за это, но и вмешиваться в то, что ее не касалось. А Ромкина жизнь ее не касалась. Ведь не касалась же?

В посторонних мыслях никак не хватало места для нужных, а потому о возникшей проблеме Катя вспомнила только тогда, когда Рома тяжело отодвинул кресло. Значит, через несколько секунд будет на кухне. В мгновение ока загнанный в ловушку мозг выдал решение, и Катя, подцепив пальцем лежащие в боковом кармашке рюкзака наушники, вставила их в уши. Засунуть штекер в телефон она уже не успела, лишь придвинула трубку и провод к себе поближе и сделала вид, что с головой ушла в музыку.

И даже весьма правдоподобно вздрогнула, когда Рома плюхнулся на соседнюю табуретку и в упор посмотрел на Катю. Потом демонстративно вынула наушники и улыбнулась.

— Я не заметила, как ты вернулся.

Ромка, не отвечая, взял один наушник и поднес его к уху. Катя покраснела. Ромка вздохнул.

— В чем Лиза обещала тебе помочь? — не нашла ничего лучшего для вопроса она. Но хоть не сразу в лоб про отца. Пусть Ромка немного выдохнет.

Он посмотрел на нее и кивнул в сторону спальни.

— Пойдем, это не секрет.

Сгорая от нетерпения — хотя что там могло интересовать трехлетнюю девочку? — Катя потрусила за ним и увидела на черном экране восьмиэтажную блок-схему с кучей непонятных слов. Вскинула брови, недоуменно воззрившись на Ромку, но тот только невесело усмехнулся и прожал какие-то кнопки, меняя картину.

Теперь на экране появились яркие сочные цвета. Зеленое поле, синее небо, желтое солнце. Грядки с морковкой и капустой, деревья с созревшими яблоками и грушами, ограда с веселым домиком за ней. У домика была красная крыша, круглые окна и дымящая труба. Катя заулыбалась, ощутив в душе теплые детские переливы.

— Делаешь для сестры игру? — догадалась она. Ромка многозначительно поморщился.

— Не только для нее, но она у меня первый испытатель, — пояснил он и снова защелкал клавиатурой. — И вот это ей совершенно не нравится.

Средь полей и грядок возникли столь же яркие домашние животные: пятнистая корова, кудрявая овечка, чумазый поросенок. Все они приветливо улыбались, но при этом казались словно бы чужеродными, и Катя быстро поняла причину. Животные были слишком взрослыми, слишком естественными, словно бы в мультфильм вставили раскрашенные кадры из настоящей деревни. Им категорически не хватало сказочности и озорства, и Катя, несмотря на всю свою симпатию к Ромке, отлично понимала недовольство его сестренки.

— Они немного… — замялась она, подбирая слово помягче, но Ромка не стал ждать.

— Никакие, я в курсе, — без тени обиды согласился он и признался: — Я не умею рисовать.

Идея в критической ситуации снова явилась незамедлительно, и Катя даже подпрыгнула от нетерпения. Наконец-то она хоть как-то сумеет отплатить Ромке за доброту!

— Я умею! — радостно сообщила она и схватила его за руку, чтобы он не надумал ей перечить. — Пожалуйста, Ром, можно я попробую? Я детстве очень милых овечек рисовала, правда! Даже в конкурсе однажды победила! Ром, ну не отказывайся!

К ее удовольствию, он и не подумал набивать себе цену, согласившись сразу же и даже как будто с удовольствием. И Катя, на каком-то подъеме расщелкав его задачки по матану, дома немедля вооружилась блокнотом и карандашом, чтобы не откладывать выполнение своего обещания в долгий ящик. Вдохновение сегодня било ключом, и Катя, с каждым новым рисунком представляя себе восторг незнакомой маленькой Лизы Давыдовой, так увлеклась, что перестала обращать внимание на время. Один рисунок сменял другой, как казалось, еще более удачный, а Кате хотелось рисовать еще и еще, и от этого занятия ее отвлекла только открывшаяся дверь и показавшаяся в темном проеме мама.

— Ты еще не спишь, Катерина? — с легким беспокойством спросила она. — Сложная домашка?

Катя, не отрываясь от блокнота, мотнула головой. Ей никак не давался поросячий пятачок, а она хотела закончить именно сегодня, чтобы завтра показать свои наброски Ромке.

Мама немного постояла в дверях, очевидно решая, оставить взрослую дочь одну или все же еще попытаться вызвать ее на откровенность, потом приподнялась на носочках и заглянула в Катин блокнот.

— Какая прелесть! — искренне вырвалось у нее, и она сделала шаг вперед. — А еще есть?

Катя глянула на маму с подозрением, но потом все же протянула блокнот. Мама пролистала его, улыбаясь на каждой новой странице все шире, потом растроганно вздохнула и вернула блокнот Кате.

— Как давно ты не рисовала для души, — просто сказала она. — Я боялась, что совсем забросила.

Катя пожала плечами. Внутри встала уже привычная стена, за которую она никого не хотела пускать.

— Это для Ромкиной игры, — настороженно проговорила она. — Персонажи.

Мама чуть удивленно повела бровями, однако спросила не про игру.

— Но ведь от души, а не по указке, — уточнила она. Катя поморщилась, хотя не могла не признать ее правоту. Даже рисуя декорации для КВН, она не чувствовала такого вдохновения и такой радости, как сейчас. И дело, кажется, было вовсе не в ее любви к овечкам.

— Мам… — неожиданно даже для самой себя проговорила она. — А если бы я, например, в вольные художницы подалась? Не захотела поступать в институт, сняла бы себе студию на каком-нибудь чердаке, носила глупый берет и не имела бы в будущем никаких перспектив, ты бы стала меня любить?

Мамины брови на мгновение взлетели вверх, но следом она присела рядом с Катей на кровать, взяла ее руку в свои и крепко ее сжала.

— Катюш, я буду любить тебя всегда, — очень проникновенно сказала она. — Наверное, когда ты станешь мамой, ты сумеешь лучше понять, что невозможно не любить собственного ребенка, даже если он все делает не так, как ты хочешь. Он может обижать и обижаться, может грубить и самовольничать, может устраивать истерики или изводить молчанием, но здесь, — она приложила ее руку с собственной груди, — в сердце, он ничего не способен изменить. Эта любовь рождается у женщины в тот момент, когда она становится матерью, и никуда после не уходит…

— А у мужчины? — не стала дожидаться окончания ее речи Катя. Да, возможно, однажды она почувствует то, что чувствует мама, но сейчас ей было мало просто слов. Она должна была понять.

Мама чуть напряглась. Катя напряглась тоже.

— Если ты о Косте… — начала было она, но Катя мотнула головой. Со Строевым она разберется позже. В данный момент ее интересовал Давыдов.

— Я о Ромкином отце, — наконец прямо сказала она. — Я… случайно стала сегодня свидетельницей их разговора. Он ненавидит Ромку за то, что тот не пошел по его стопам! Он готов в самых несусветных грехах его обвинить и унизить за любую мелочь! Он требует от него беспрекословного подчинения, как на плацу, как будто Ромка не сын, а зеленый новобранец! Он!.. — она выдохнула, надеясь немного успокоиться, но это плохо помогло. И пожалуй, именно возмущение, перехватив горло, не позволило продолжить в том же духе. — Ты говоришь о безусловной родительской любви, мама, и я не имею права тебе не верить! Но разве это любовь? Разве это можно назвать любовью?

Мама тоже вздохнула и погладила большим пальцем Катин большой палец, как раньше в минуты смущения.

— Денис Денисович — сложный человек… — начала было она, но Катя снова перебила.

— Он не сложный человек! — категорически возразила она. — Он эгоист и самовлюбленный фанатик! Попрекать сына за то, что содержит его, пока Ромка учится в институте! Разве это не его, родительская, обязанность? Сам же проспорил, а теперь тычет Ромку по делу и без повода! Он хочет, чтобы все было по его, не думая о том, что у Ромки собственная жизнь, собственные интересы, собственные мечты, наконец! Знаешь, сколько он работает помимо учебы? Ночами, и в автобусе, и на большой перемене: я знаю, видела! А то, что это работа за компьютером, так она не менее ценна, чем его марши на плацу! Таким сыном гордиться надо, а не требовать того, чего он дать не может! Вот тогда это будет любовь! А ты говоришь!..

Мама, однако, напротив, замолчала. Смотрела на Катину руку, периодически качала головой и о чем-то думала. Катя ждала.

— Эгоист и самовлюбленный фанатик, — наконец повторила мама и, подняв голову, улыбнулась Кате. — Именно эти слова я говорила Свете, когда она рассказывала мне про мужа. А она в ответ твердила, что Денис очень любит Ромку и хочет сделать из него настоящего мужчину.

— Рома — настоящий мужчина! — отрезала Катя и теперь уже сама отвернулась, чтобы скрыть непрошеные слезы. — Настоящей многих! И уж точно настоящей своего недалекого папаши! Так и хотелось посмотреть этому ослу в глаза и высказать все, чего он заслуживает! Не представляю, как Ромка терпит!

Мама снова помолчала. Потом снова покачала головой.

— Тут, наверное, нельзя так однобоко судить, Катюша. У Дениса Денисовича тоже ведь была своя мечта, а с ней, знаешь, нелегко расстаться. Нет, я не оправдываю его поведение с Ромой, — поспешила добавить она, увидев, очевидно, раздражение на Катином лице, — лишь предлагаю взглянуть на ситуацию его глазами. Он мечтал о сыне как о продолжателе династии и был безумно рад, когда у них со Светой родился мальчик. Носил их обоих на руках, выполнял любые капризы, это Света так говорила. Даже согласился назвать сына Ромой, а не Денисом в продолжение традиции, потому что Света была убеждена в том, что два одинаковых имени в одной семье — к несчастью, и приводила пример рано погибшего свекра. Вообще, как я поняла, при всей суровости Давыдова-старшего именно Света незримо управляет их семьей, умело направляя своенравного мужа в ту сторону, в которую считает нужным. Но воспитание сына взамен отдала в его руки. Вот он и воспитал такого же упрямца и гордеца, как он сам. И не может его прогнуть, как ни старается.

Катя фыркнула: жалко Давыдова-старшего ей не было ни на грош.

— Ромку не надо прогибать! — отрезала она. — Он классный парень и замечательный человек! И ему было бы куда проще жить, если бы один… «воспитатель» перестал его дрессировать и вспомнил о том, как любить. Ну или хотя бы не вмешивался в его жизнь! В конце концов, Ромка не его собственность! И пора уже с этим смириться!

Мама терпеливо выслушала ее, а потом вдруг улыбнулась и лукаво заметила:

— Ты очень хорошо знаешь Рому, Катерина. А ведь вы вроде особо и не общались.

Катя передернула плечами.

— Не общались, и что? — снова включила защиту она. — Мне, в отличие от Дениса Денисовича, не надо сорок лет, чтобы разобраться в человеке и оценить его! Вон мы с Ромкой на выставку сегодня ходили, и я потом вела себя так… некрасиво, даже самой сейчас стыдно. А он и слова мне обидного не сказал, стерпел! Одного этого хватило бы, чтобы…

— С Ромой ходили? — уточнила мама, и в ее голосе послышалось удивление. — А почему не с Олегом?

— Ромка пригласил, с ним и пошла, — беспечно ответила Катя, на деле вовсе этой беспечности не ощущая. Словно надвигалась гроза, а Катя пока не знала, с какой стороны ее ждать. — Ума не приложу, как он догадался, что я Айвазовского люблю!

Маму, однако, интересовало другое.

— Рома пригласил? — снова переспросила она, как будто Катя говорила что-то другое. Она недоуменно кивнула. — И ты согласилась? — задала следующий глупый вопрос мама, однако теперь Катя начала понимать, куда она клонит.

— Ну да, согласилась! — ощетинилась она. — А что такого? Сходила с бывшим одноклассником на выставку! Не на свидание же!

При слове «свидание» загорелись щеки. И мама не оставила это без внимания. Посмотрела на Катю — как-то очень чисто и словно бы наивно — и так же чисто и наивно спросила:

— Тебе нравится Рома, Катюша?

Катя сверкнула глазами — надо было сверкнуть — и свела брови — надо было свести.

— Что за чушь? Я встречаюсь с Олегом, и мне нравится Олег! А с Давыдовым мы просто друзья!

Мама многозначительно покачала головой. Катя хотела — и должна была — рассердиться, но не рассердилась.

— Прости, если задела тебя, — мягко и неожиданно попросила мама. — Просто ты очень тепло относишься к Роме, и мне показалось…

— Тебе показалось! — снова отрезала Катя и раскрыла блокнот, всем своим видом показывая, что очень занята. Мама понимающе улыбнулась и поднялась.

— Просто помни, что я всегда выслушаю тебя и всегда буду на твоей стороне, — проговорила она, прежде чем выйти. Катя кивнула, желая лишь поскорее остаться одна. Щеки по-прежнему пылали, а в голове роились совсем уже неуместные мысли. Нет, не нравится. Нет, не нравится; Ромка просто друг — быть может, слишком хороший друг, чтобы остаться к нему совсем равнодушной! Но влюблена она все равно в Олега! И встреч ждет — с Олегом! И о поцелуях мечтает — Олега! И свиданиями грезит — с Олегом! Ну и пусть поход в бильярд снова оказался не свиданием, а деловой встречей средь сигаретного дыма и непонятных терминов: все же Олег позвал на нее именно Катю, а не какую-нибудь там Диану. Ну и пусть Катя весь вечер чувствовала себя забытой и лишней на этом празднике жизни среди незнакомых мужчин, смотревших на нее либо высокомерно, либо снисходительно, зато потом Олег привез ее домой, и они долго-долго целовались у него в машине, и он пообещал, что следующее свидание будет ровно таким, как захочет Катя. Ну и пусть она потом всю ночь приводила себя в порядок, выгоняя из души опустошенность и собственную ненужность, зато…

Зато Ромка обнимал ее, утешая, и называл принцессой, и говорил, что она нравится ему такая, какая есть, и… кажется, вернул Кате саму себя, как и обещал, а она уже и забыла, когда бы прежде чувствовала себя такой свободной и по-детски безмятежной. И теперь она точно знала, чего хотела от нового свидания. Вот только в голову при этом слове приходил вовсе не последний ряд в кинотеатре и объятия платинового блондина, а зал игровых автоматов и черноволосая Ромкина голова, почти скрывшаяся в соседнем кресле. Ах как здорово было бы обставить его в какой-нибудь игре! Ключ на старт, каждому по рулю — и вперед, к победе! Нет, Ромка не откажется! Да и Катя не даст ему такой возможности!

Она мечтательно вздохнула, представляя, как все это будет, и перевела взгляд в блокнот, в котором задумчиво что-то рисовала. С недавно чистого листа на нее смотрела ухмыляющаяся Ромкина физиономия. Изумленная, Катя зачем-то погладила изображение пальцем, а потом в озарении закрыла лицо ладонями.

Мама была права.

Кате нравился Ромка.