Глава 23

И все же чем выше они оба поднимались по лестнице к Ромкиной квартире, тем сильнее ощущалась в их движениях и словах скованность. Кажется, они совершили ошибку, когда договорились о первой близости заранее, и то ли перегорели за последние сутки, то ли, напротив, перевозбудились. Наверное, лучше, когда такие вещи происходят спонтанно, когда страсть перекрывает любой здравый смысл, когда нет путей для отступления и совершенно невозможно остановиться, не получив желаемого. Сейчас же они вроде как знали, зачем сюда пришли, но не имели ни малейшего представления, что делать со своим знанием. И Катя снова лихорадочно искала способ рассеять ту неловкость, что они оба слишком явно ощущали, но выход на этот раз нашел Ромка.

— Я в душ, Катюх: надо смыть трудовой пот после матча, — проговорил он, скинув ботинки, и неопределенно махнул рукой, указав сразу и на кухню, и на зал. — А ты располагайся. Можешь телек включить или…

— Дай мне карандаш и бумагу, я пока набросаю, что в голову пришло, — улыбнулась она и сладко поцеловала его в губы. Рома чуть затянул поцелуй, потом довольно кивнул.

— С меня двойная оплата за работу в выходной, — заявил он, и Катя лукаво закусила губу.

— Я запомню, — негромко пообещала она, а потом прошмыгнула на кухню, чтобы расчистить себе место для рисования. Там, однако, был идеальный порядок — как будто в квартире никто не жил или как будто ее готовили к съемке перед сдачей. Катя удивленно огляделась вокруг, не зная, что и думать. Хотелось надеяться, что Ромка не разругался с отцом до такой степени, что тот решил выставить его из дома. Но ведь не скажет опять: он вообще ничего ей не говорит! «Мужчины не плачут». И не верят, что за них можно переживать.

— Держи, — Ромка, появившийся на кухне так тихо, что Катя даже вздрогнула от звука его голоса, положил на выскобленный стол альбом, механический карандаш и стирательную резинку. — А этого, — он обвел руками блестевшую кухню, — не пугайся: это на меня обиход напал. Съезжать я пока не собираюсь.

С этими словами он улыбнулся и отправился в ванную. Откуда он узнал Катины мысли, понять было невозможно: кажется, вслух она их все-таки не высказывала. Или Ромка по ее лицу читает? И о том, что она почти влюбилась в него, догадывается? Это было бы совсем уж…

В ванной зашумела вода, и Катя тут же забыла свои вопросы, потому что услужливое воображение не поскупилось на самые яркие краски для чудной картинки принимающего душ Ромки. Черт, черт, и никакая девичья скромность не потребовала немедля от нее избавиться! Нет, Кате слишком нравилось представлять мокрые черные волосы и смуглую кожу, по которой стекали струйки воды. Широкие плечи, узкие бедра, сильные руки, которые так крепко обнимали Катю, что было трудно дышать. И еще будут сегодня обнимать. И может быть… может, она коснется и кожи, и плеч, и бедер, если только не струсит, как уже пыталась. Если отпустит себя, откликнется, затянет Ромку в собственный жар, позволит ему то, что никому еще не позволяла и о чем мечтала в последние дни слишком часто. Они с Ромкой совсем одни, и только сами теперь могут все испортить. Но если все-таки рискнуть, попробовать, хотя бы начать… Ведь дальше рухнут и запреты, и сомнения; Катя знала, она уже прочувствовала это в Ромкиных объятиях и поцелуях. От них забываешь все на свете, и хочется все больше и больше, и даешь себе такую волю, потому что сопротивляться невозможно, и Катя хотела, хотела этих прикосновений, этого огня, этого познания…

Внизу живота вдруг затянуло так сильно, что стало даже больно. Катя тряхнула головой, отгоняя чудесные видения, чтобы не сдаться им окончательно и не выдать себя раньше времени. Все-таки Ромка — мужчина, и ему решать такие вещи. А Катя подчинится. И не обидится, даже если ее желание вдруг не совпадет с его. Как ни крути, а Ромка вполне мог говорить и о своей игре.

Она села за стол и раскрыла альбом. Несколько страниц были изрисованы детскими каракулями: очевидно, альбом остался после отъезда Лизы. Катя улыбнулась и неожиданно подумала, что если эти самые каракули суметь вписать в хоккейную форму, то Ромке наверняка будет приятно. Он любил младшую сестру, иначе не стал бы делать для нее игру и советоваться с ней относительно того, как та должна выглядеть. А значит, стоило попытаться воплотить Катину идею в жизнь. Но сначала — в любом случае — набросать хоть несколько силуэтов.

Это оказалось просто и сложно одновременно. Просто — потому, что сегодняшней игры было для Кати вполне довольно, чтобы запомнить основные положения тел игроков и переложить их на бумагу. Сложно — потому, что, доходя до лиц, она раз за разом рисовала Ромку. Тут же стирала, бралась за карандаш заново — и опять видела на бумаге знакомое лицо со столь привычной ухмылкой. Отчаявшись бороться с собой, Катя остановилась на пустых овалах, лишь обозначив шлемы и маски.

Теперь оставалось придумать, куда вписать Лизины закорючки, — но от этого дела ее отвлек вернувшийся Ромка. Он навис над Катей со спины, поставив руки на стол по обе стороны от нее, и она в секунду сбила дыхание от его близости. Какое уж тут рисование?

— Катюх, класс! — с читаемым восхищением в голосе произнес Ромка, но Катя уловила еще и легкую хрипотцу. Да-да, ту самую, что в последнее время так часто появлялась, смущая и одновременно волнуя. Интересно, Ромка в душе тоже о Кате думал? И о том, что скоро должно произойти? И представлял…

Живот снова затянуло, да так, что Катя зажмурилась от приступа. Это ей совсем уж не нравилось. Неужели и во время близости будет так же? Ну да, первый раз у девушек обычно болезненный, но не заранее же. Или тут страх виноват? Вперемешку с желанием? Ох, если признаться честно, то Катя об интимной жизни совсем ничего не знала.

— Кать? — раздался недоуменный Ромкин голос, и она со смущением поняла, что в своих мыслях пропустила какие-то его слова. Переспрашивать было стыдно, а потому Катя только погладила пальцем его по руке и, случайно зацепив один из кожаных браслетов, с удивлением поняла, что тот мокрый.

— Ты что, вообще их не снимаешь?

Рома покачал головой и прижался щекой к Катиному виску.

— Это обещания, Катюха, которые я еще не сдержал, — объяснил он, а она обхватила его за шею, не позволяя отдаляться, и чуть придушенно повторила:

— Обещания?

— Ну да, — он коснулся ее скулы губами. — Даешь себе обещание и завязываешь на запястье браслет. Не помню уже, откуда узнал про такой обычай, но он мне понравился.

У Кати сильно стучало сердце, но и любопытство не отступало. Уж больно хотелось воспользоваться Ромкиной откровенностью — он себе нечасто ее позволял.

— И какие обещания ты так заплел? — спросила она и тут же осеклась. — Если, конечно, не секрет.

— Да нет, не секрет, — легко отозвался Ромка. — Первый завязал на то, что обязательно вернусь в хоккей — его, кстати, уже снял. Второй — что поступлю на IT — надеюсь, он не перетрется раньше, чем это случится. Ну и остальное — по мелочи. Отлично стимулирует, между прочим.

Катя снова погладила его по запястью. Рома чуть напряженно следил за ней. До сих пор он почему-то был уверен, что Сорокина обязательно высмеет подобную традицию, а сейчас неожиданно показалось важным сказать ей правду. Пустить в свой мир. Открыть свою душу. Ведь не одной же физикой строятся отношения. А Рома не хотел Катю терять.

— А этот? — и не думая потешаться, спросила она и указала на единственный ярко-оранжевый браслет. Рома усмехнулся: следовало ожидать. Рыжая искусительница.

— А это я перед выпускным пообещал себе тебя на танец пригласить.

Катя хлопнула глазами. В груди взмыли вверх взволнованные бабочки.

— Меня? Ты же в школе меня едва выносил.

Рома снова усмехнулся и прижался губами к ее виску.

— Много ты знаешь, Сорокина, — пробормотал он, и Кате оставалось только признать, что нет, совсем ничего не знает.

— А почему не пригласил? — совсем тихо спросила она. Неожиданно стало от этого почти до слез обидно. Вот с Бессоновой Ромка танцевал, это она точно помнила. А сама что не так сделала, если он даже данное себе обещание не сдержал?

Почти год прошел — а у нее только сейчас открывались глаза.

— Смеешься, Сорокина? Это среди ночи можно представлять себя этаким лихим гусаром, который с президентом школы на выпускном отожжет. А на деле никому не хочется после твоего отказа посмешищем перед всем классом оказаться. Ты ж тогда так никого к себе и не подпустила.

— Да я!.. — Катя аж подскочила. Самая кошмарная вечеринка в ее жизни! Куча обязанностей, из-за которых Катя порой даже присесть не успевала. Строев этот, следивший за каждым ее шагом. Бессонова, уводившая из-под носа самых приличных парней. А с неприличными Катя, конечно, танцевать не собиралась — не привыкла довольствоваться объедками.

Вот только Ромка к последним никогда не относился — уж в этом Катя не ошиблась.

— Пригласи сейчас! — неожиданно даже для самой себя проговорила она и в упор посмотрела на Ромку. — Обещаю: не откажу.

Рома пару секунд выдерживал ее взгляд, словно оценивал, а потом сорвался с места и исчез в собственной спальне. А еще через полминуты оттуда донеслись звуки самого узнаваемого танца в мире.

— Вальс? — оторопела Катя, когда Ромка вернулся к ней и многозначительно протянул руку. — Я не умею, Ром!..

— Я умею, — и не подумал смутиться он. Катя сжала в смятении руки.

— Я отдавлю тебе все ноги!

— Я переживу, — упорствовал Ромка. — И никому не скажу. Пошли, Катюха; тут, кроме нас с тобой, никого нет, некого стесняться.

Мысль о том, что стесняться она могла именно его, почему-то не приходила в светлую Давыдовскую голову. Не хотела Катя предстать перед ним неумехой. И разочаровать.

— Ром, ну почему нельзя выбрать танец попроще? — прибегла к последнему доводу она, но он категорично мотнул головой.

— Потому что я хочу танцевать с тобой вальс, Сорокина! — отрезал он. — Гусары танцуют исключительно вальсы, а ты знала, с кем связалась. И кому пообещала не отказывать.

Рука у него, несмотря на уверенный тон, чуть дрогнула, и Катя больше не могла артачиться. Сжала Ромкины пальцы и позволила увести себя в зал. В конце концов, уже половина мелодии прошла, вряд ли за вторую половину Катя успеет нанести комнате и ее хозяину столь существенные разрушения, что последний выставит ее за дверь. К тому же он сам напросился. И Катя, если что, ему это припомнит!

Но глупые мысли и глупые страхи растворились, едва только Ромка положил руку ей на спину — так уверенно, знающе и немного вызывающе. Горячая ладонь обожгла даже сквозь блузку, и Катя пожалела, что ее рука должна лежать всего лишь на его плече. Хотелось так же пытать его собственным жаром, а еще лучше — дотронуться до самой кожи, услышать быстрое неровное дыхание, стереть эту снисходительную ухмылку с его губ…

— Расслабься, Кать, — негромко и как-то очень проникновенно проговорил Ромка. — Ничего сложного нет: три шага с одной ноги и три шага — с другой. Я поведу, а ты просто следуй за мной. Обещаю, будет весело.

— Ох, не обещай, Давыдов, а то места на запястьях скоро не останется, — простонала Катя, но возражать не стала. Зажмурилась еще на секунду, а потом выдохнула и улыбнулась. — Веди давай! Раз взялся!

И Ромка повел. Шаг, другой, третий — Катя на удивление быстро приспосабливалась к его ходу. Он подтянул ее чуть ближе и улыбнулся, снова вспугивая бабочек. А потом вдруг закружил в повороте, прижал к себе так крепко, как никогда еще не было.

— Опять скажешь, что я болван? — шепнул он, и Катя почувствовала его желание. Твердое, вызывающее — и Катю обдало жаром с ног до головы. Ничего не придумала, ничего не показалось. И нет больше никаких сил бояться.

— Не скажу, — едва выговорила она и сунула наконец ладони ему под футболку. Рома резко выдохнул и впился ей в губы.

Катька!..

Откуда только взялась такая — смелая, отчаянная, пылкая до головокружения? Не стеснялась, не робела, словно тоже хотела — именно его, Рому, и хотела? И вжималась в него, и сжигала его, и целовала так, что земля уходила из-под ног. И не было сил терпеть и осторожничать.

— Кать!..

Он подхватил одной рукой ее затылок, а второй вытащил блузку из брюк. Собственные джинсы грозились лопнуть от любого неловкого движения, но откуда им быть ловкими, если Катюхины ладони вовсю путешествовали по его спине — сжимали, гладили, вдавливались, как будто впервые ощущали лопатки и позвоночник?

Роме было не до них. В сладкий ягодный аромат вдруг подмешался другой — чуть терпкий, едва слышный, сводящий с ума этой Катюхиной уникальностью. Рома оторвался от ее губ, присосался к шее, чтобы его вдохнуть. Катя охнула, чуть задрожала под его губами и задышала так часто, так упоительно. Рома подлез наконец рукой под струящуюся ткань ее блузки, ощупал изгиб тонкой талии, поднялся выше, почти добравшись до груди…

— Ром!..

Где-то в мозгу кольнули совсем неуместные виноватые нотки. Да нет же, нет, Катюх! Ничего неправильного мы не делаем! Ну и пусть на третьем свидании! Ну и пусть — вот так, с трахты-барахты, ничего не обсудив! Мы же хотим друг друга, тут даже спрашивать не надо, тут все и так понятно! Так к чему?

— Ром, пожалуйста!..

А вот теперь точно не показалось. В голосе слезы, и руки уперлись в его грудь, не подпуская ближе.

Роме понадобилось время, чтобы хоть немного притушить вожделение и суметь связно заговорить:

— Кать, чего ты? Я не обижу, правда…

— Я знаю, Ром! — с какой-то болью выдохнула она и вдруг так крепко стиснула руки у него на шее, что перекрыла кислород. Рома тряхнул головой, совсем уже ничего не понимая. — Прости, у меня… Так глупо, так не вовремя!.. Я и не поняла сразу!.. Иначе не стала бы так далеко заводить, правда! Живот болел, но я думала, что… В общем, мне домой надо, пока не опозорилась совсем! Прости, я правда не хотела!..

Вообще Рома никогда не считал себя тугодумом, но то ли действительно все мысли переместились сейчас в штаны, то ли он просто ничего не понимал в девчонках и их психологии, но он все же удержал за руку рванувшую от него Катюху и всмотрелся в ее запунцовевшее лицо.

— Меня не хотела? — прямо бахнул он. — Тогда какого черта? Я же сразу предлагал!..

Катя хлопнула ресницами, пытаясь сообразить, из какой фразы ее скулежа он мог сделать подобный вывод. Потом закатила глаза к потолку, понимая, что придется все-таки обходиться без намеков.

— Ты все же болван, Давыдов! — выдала она и закрыла лицо руками. — Месячные у меня начались! Не раньше не позже! Но у девочек такое бывает! Так что привыкай!

С этими словами она запихала блузку обратно в брюки и выскочила из Ромкиной квартиры раньше, чем он сумел уразуметь смысл ее слов.