Глава 24

Сонька позвонила не вовремя. Настолько не вовремя, насколько только вообще было возможно: Катя почти закончила обе хоккейные формы — для своих и для соперников — и теперь торопливо наводила последние штрихи, чтобы следом спуститься к Ромке и показать ему свои работы. В том, что они ему понравятся, она почти не сомневалась и просто хотела поскорее его увидеть. Вот странность-то: их отношениям не было еще и недели, а Катя так привыкла к ним, но не могла ни одной лишней секунды обходиться без Ромки. Только усилием воли освобождала его от себя, когда видела, что он не успевает с учебой или работой — вот как сегодня, — и потом считала минуты до новой встречи. Наверное, это было каким-то наваждением, но Кате не хотелось от него освобождаться. Каждый день она узнавала Ромку чуточку больше — и чуточку сильнее влюблялась в него. А как иначе, если ей нравилось в нем все без исключения? Его внимательные черные глаза; его сильные и такие нежные руки с забавными браслетами на запястьях; его спокойствие и настойчивость; его откровенность и потребность ее защищать; его страстность и неспособность перед ней устоять. Его объятия, его поцелуи, его ласки, его низкий, пропитанный желанием голос. И каждая фраза — от привычного «Катюха» до обезоруживающего «Я не обижу, правда». Как будто она не знала, что не обидит, как будто могла не верить ему и сомневаться в нем. Катя впервые так полно доверилась другому человеку, чувствуя сердцем, что он это доверие не предаст, — и перестала наконец ощущать себя одинокой. Мир рядом с Ромкой становился приветливым и по-весеннему теплым, и Катя купалась в этой первой своей настоящей любви и не хотела никого в нее пускать.

Даже Соню, с которой, кажется, не разговаривала ажно с прошлых выходных, когда еще не рассталась с Олегом и снова выслушивала в свой адрес не самые приятные эпитеты, оказавшиеся, по сути, весьма верными. Да, упертая, сумасбродная, не желающая признавать ошибки и не видящая дальше своего носа — все это про нее, и Кате, наверное, стоило бы повиниться и признать Сонькину правоту в отношениях с Олегом: подруга этого заслуживала. Но вот разговоры с Бессоновой никогда быстро не заканчивались, а Катя не хотела опаздывать на свидание. Они с Ромой договорились встретиться в восемь, чтобы пойти в кино, и у Кати оставалось всего десять минут на сборы.

Но если не ответить, Бессонова изведет ее звонками: она останавливаться вообще не умела. Так что следовало, наверное, постараться объяснить подруге, что занята, и пообещать перезвонить в самое ближайшее время. Главное — не сболтнуть лишнего, иначе Сонька не отстанет, пока все не выяснит, а Катя не готова была делиться последними изменениями в своей жизни. Ни с Бессоновой, ни с кем либо еще. Довольно и Строева: от его ехидных улыбочек хотелось удавиться. Скорей бы родители уже съехали в новую квартиру, так ведь еще до самого лета ждать. Два месяца…

Катя вздохнула и наконец приняла вызов. Но сказать ничего не успела: Сонькин возбужденный голос занял сразу все ниши для начала разговора.

— Что, Сорокина, как проблемы, так в любое время звоним, а в счастье старых друзей забываем? — наехала она, и Катя в первую секунду решила было, что Сонька знает про их отношения с Ромкой. Но задать собственный вопрос снова не сумела, ибо та, дав ей на угрызения совести буквально пять секунд, тут же продолжила: — Неужели добилась наконец взаимности от своего Олежека? Тогда прими мои поздравления и рассказывай, как тебе это удалось! Я, признаться, так и не верила в подобную авантюру, но теперь хочу знать все подробности! Вдруг когда-нибудь появится повод воспользоваться твоим опытом…

— Ой, не надо, — рассмеялась, не удержавшись, Катя и закрыла альбом: большего ей сегодня все равно не удастся сделать. — Ты была права: нельзя строить отношения на обмане. Вот они и не построились.

В трубке повисло молчание, и Катя видела, как быстро в голове Бессоновой одна реальность сменяет другую. А уж за словом в карман подруга никогда не лезла.

— Неужели Олег узнал про спор? — сочувствующе проговорила она. — Но кто? Давыдов проговориться не мог.

Катя качнула головой и подавила совершенно неуместный укол ревности. Ну пусть Бессонова Ромку припомнила, они точно так же два года вместе учились, почему она теперь вдруг должна забыть о его существовании?

— Нет, Олег ничего не знает об этом, — старательно спокойно ответила Катя. — Просто я узнала его чуть ближе и поняла, что нам не по пути. Ну и… порвала с ним.

В трубке установилась тишина, и Катя посмотрела на часы. Без шести восемь. Надо начать одеваться, чтобы не опоздать на сеанс.

— Сама предложила Олегу расстаться? — наконец настороженно уточнила Соня.

— Сама, — кивнула Катя и улыбнулась. Зажала трубку между плечом и ухом и распахнула шкаф.

— И Олег тебя отпустил? — тем же тоном продолжила расспросы Сонька. Катя снова кивнула и оценивающим взглядом прошлась по нарядам. Жалко, что она истратила брючный костюм на театр с Олегом, а ведь именно в нем Ромка назвал Катю красивой девчонкой. А она тогда ничего не поняла. Теперь удивить его теперь было нечем.

— Отпустил, — снова согласилась Катя. — Думаю, еще и вздохнул с облегчением, когда это произошло. Все-таки глупо было рассчитывать на то, что можно заставить кого-то полюбить тебя, если ты ему не нужна.

О тех словах, что сказал ей Олег при расставании, она предпочитала не думать. Решила для себя, что это была его последняя попытка выиграть спор, и навсегда вычеркнула Олега из жизни. По счастью, и он не напоминал о себе, так что это оказалось несложно.

Но Соньке она об этом рассказывать не будет. Во всяком случае, не сегодня.

— И ты говоришь об этом так спокойно, Кать? — с неожиданной озабоченностью в голосе спросила Соня. — Слушай, я знаю, каково расставаться с парнем: это непросто, даже если он не особо по душе, а ты-то в своего Олега полгода была влюблена. Если для меня марку держишь, не держи, не мучай себя. Если хочешь, если нужно, я могу вообще к тебе приехать, только скажи! Если надо выговориться…

— Да нет, Сонь, все в порядке, правда, — рассмеялась Катя и достала из шкафа любимое темно-синее платье в крупный белый горох. Она всю зиму его не надевала — может, Ромка и позабыл уже о нем? И сочтет его достаточно симпатичным, чтобы сделать Кате еще какой-нибудь комплимент? Ужасно хотелось услышать его именно от Ромки. — Никаких истерик и никаких депрессий: я сбросила камень с плеч и теперь снова радуюсь жизни.

— Кать?.. — неверяще и предостерегающе проговорила Сонька, но Катя замотала головой и послала подруге воздушный поцелуй.

— Извини, не могу сейчас говорить — убегаю в кино, — поспешила попрощаться она. — Обязательно позвоню в выходные, и тогда мы с тобой обо всем поболтаем. А пока…

— С кем в кино? — попыталась было еще выяснить Сонька, но Катя, не отвечая, нажала «отбой» и сунула телефон под подушку. Может, вообще с собой его не брать, чтобы не отвлекал в кинотеатре? Они ведь с Ромкой не случайно вечерний сеанс выбрали. Найдут, чем заняться…

Зажмурившись на пару секунд от наполнившего грудь счастья, Катя быстро переоделась, подхватила сумочку и альбом и, глянув еще раз на подушку, помахала телефону рукой. Пусть ждет здесь. Вместе с Сонькой, Строевым и всеми теми, кому вздумается именно сегодня поговорить с Катериной Сорокиной. Ее нет ни для кого. Только для Ромки. И его сладкой идеи с последним рядом.

Катя уже из коридора крикнула маме, что задержится. Потом, не застегивая пальто, быстро спустилась на три этажа и постучала в Ромкину дверь. Подождала с полминуты, потому сделала еще одну попытку, погромче. Ромка, конечно, еще вчера дал ей ключ от собственной квартиры с формулировкой, что он, работая в наушниках, может так увлечься, что попросту не услышит Катин приход, но пользоваться таким способом проникновения в его жилище Катя не хотела до последнего. Ее все еще смущал их неудавшийся первый раз и причина сей неудачи, а вторжение в Ромкину квартиру без предупреждения почему-то еще усиливало это самое смущение, но иного выхода, если они не хотели опоздать в кино, кажется, не было. Катя еще покрутила в руках ключ, надеясь, что Ромка все же появится сам, потом виновато вставила его в замочную скважину и, дважды повернув, неслышно открыла дверь.

Внутри был полумрак, только в Ромкиной спальне горел монитор, немного освещая и коридор. Катя потянулась было к выключателю, но рука замерла на полдороге.

— Я тоже люблю тебя, Сонь, — сказал веселый Ромкин голос, и следом послышался звук отодвигаемого компьютерного кресла. — Ты по делу или исключительно в чувствах признаться?

У Кати перебило дыхание. Нет, ерунда какая-то, она что-то неправильно разобрала! Не мог Ромка Бессоновой в любви признаваться — это бред, бред! Может, он «Лиза» сказал, а Катя услышала то, чего больше всего боялась? Ну и пусть сегодня не созвонный день! Мало ли что Лизе Давыдовой пришло в голову!

— Теплое место в Питерском политехе — это предел моих мечтаний, Соф, — заявил между тем Ромка, и Катя поняла — нет, не Лиза. Зачем бы Лизе в три года понадобился университет? А вот Сонька как раз в политехе и училась, благо, там была кафедра психологии. Заявила, что в политехе куда проще найти себе соображающего парня, чем в какой-нибудь девчачьем гуманитарном, — так что же — и искать не пришлось? Старая любовь оказалась крепче расстояния? И у Ромки — тоже?

В груди стало холодно.

— Прямо сейчас выезжать или можно все-таки в кино сходить? — поинтересовался еще Давыдов, и Катя ухватилась за слово «кино». Сердце застучало быстро-быстро, немного отогревая. Да нет же, нет, Ромка не способен! Наверняка он прикалывается над Бессоновой, которая призналась ему в любви! А он любит ее, Катю! И ни за что ни в какой Питер не поедет!

Он не бросит ее даже ради Стентона!

Пожалуйста, ну пусть он просто шутит!

— Ты удивительно догадлива, Сонь, и потрясающе проницательна, — как будто иронично заявил Ромка, дав Кате вздохнуть. Но тут же рубанул — абсолютно искренне: — Мне всегда это в тебе нравилось.

Катя схватилась рукой за вешалку, чувствуя, что ноги больше не держат. Да, да, Ромке нравилась Бессонова! Ему нравились ее прямота и раскованность, которых никогда не было у вечного диктатора Сорокиной. Сонька была его первой девушкой, а первая любовь не забывается! И Сонька тоже жалела о том, что рассталась с Давыдовым, и прямо об этом Кате говорила! Может, раньше сама не понимала, а после разговора поняла. И захотела Ромку вернуть. И кажется… кажется, вернула?..

— Если такое случится, я приеду к тебе сам, — уже без всякой насмешки, а как будто с какой-то теплотой произнес Ромка. — И даже не буду сопротивляться.

В ушах зазвенело, и Катя с трудом поняла, что это лишь отзвук залившей все тело боли. Такому Ромкиному голосу она ничего не могла противопоставить. Так он говорил, когда сам верил в свои слова, когда они шли от сердца и когда ему было важно быть понятым. Когда-то он говорил так с Катей, а она, кажется, именно в такой его голос и влюбилась. А еще — в хриплый, низкий, шепчущий — ее имя. Неужели все это было неправдой? Неужели Катя все неверно поняла? Неужели ошиблась в Ромке?

Подпустила слишком близко — и зря?..

Но почему, почему? Зачем тогда все это? Зачем он ухаживал за Катей? Зачем обнимал, целовал? Зачем влюблял, если ему нужна была Сонька? Ромка не похож на прожженного циника. Если он любил Бессонову…

— Поменьше экспериментируй, Соф, тогда и проблем с доверием не будет, — словно в ответ на Катины вопросы посоветовал Ромка невидимой Бессоновой, и у Кати все задрожало внутри, открывая правду и заполняя слезами. Ну да, конечно, все дело в Сонькиной склонности к экспериментам. Она в свое время тем и оттолкнула Ромку. Они рассорились, но чувства их, видимо, так и не остыли. Пока Давыдов был свободен, Сонька считала его своим и не особо беспокоилась, заигрывая с другими парнями. А когда поняла, что у нее появилась соперница, решила Давыдова вернуть. А он только того и ждал. Сам же говорил, что ему хочется вспомнить прежние веселые дни, а Катя тогда не приняла его ответ всерьез. И теперь расплачивалась.

Собственным сердцем.

— Не думал, что услышу от тебя подобные слова, Сонь, — забил последний гвоздь в гроб робкой Катиной надежды Давыдов. — Тебе идет чуткость.

Катя заткнула уши, зажмурилась и замотала головой. Никаких слез! Не смей! Они их не стоят! Ни один из них не стоит! Они обманули тебя, предали! Лгали в глаза, пользуясь твоей доверчивостью, а сами потешались за твоей спиной! Потешались над тобой, так глупо верившей в дружбу и любовь! Так глупо верившей последним близким людям! Надеявшейся, что ты им нужна, потому что они нужны тебе! А ты им не нужна! Ни одному, ни второму! Не нужна, Сорокина! И не смей больше ни на кого рассчитывать! Ты одна! Давно одна! Так одна и борись! И не смей раскисать!

Вдох… другой… третий — самый глубокий. Запереть душу, запереть чувства, запереть слезы. Ты однажды уже сделала это, сумеешь и снова. Только не показывай своей боли: надругавшиеся над твоим сердцем не стоят этого. А ты справишься. Ты сумеешь. Ты сильная. Ты очень сильная. У тебя все получится.

Катя вздохнула еще раз и разжала сразу и уши, и глаза. Из спальни Давыдова еще донеслись странные задумчивые строки в его исполнении:

Но Катя уже не стала гадать, какие Сонькины слова вынудили вечно сдержанного Давыдова расщедриться на подобную романтику. Ее это больше не интересовало. Она, не разуваясь, прошла в его комнату и без единого слова протянула явно смутившемуся гусару альбом с последними рисунками.

Теперь они действительно стали последними.

— Кать? — дебильно удивился Давыдов. — Я не слышал, как ты вошла. По телефону говорил.

Она подняла голову, не мигая посмотрела на него.

— С кем? — поинтересовалась равнодушно, не сомневаясь, что Давыдов соврет. Однако он ответил неожиданно честно.

— С Сонькой.

— И чего она хотела? — спросила Катя, так и не дождавшись продолжения. Очевидно, Давыдов не собирался об этом распространяться. Или ему все же хватит честности сказать ей в глаза, что все кончено? Если так, то, может, он еще и не такой конченый человек, каким его окрестила Катя.

Впрочем, ей ли теперь не все равно?

— Я сам не понял, если честно. Скучно в Питере, что ли? Да, в общем, и неважно, — расплывчато ответил Давыдов, и Катя передернула плечом. Ан нет, и здесь ошиблась. Что ж ты так, Давыдов? Не сподобился на правду? А еще гусар!

— Извини, если помешала, — сухо проговорила она и отклонилась, когда Давыдов подался к ней с поцелуями. Может, и стоило съездить ему по физиономии и высказать все, что она думает о них с Бессоновой, но Катя не собиралась доставлять им такого удовольствия. Ее унижения они не увидят. Как и ее слез.

Как бы ни было больно.

— Да ничего не помешала, Катюх, — немного удивленно отозвался Давыдов, а ее передернуло от этого обращения. Она позволяла его только близким людям. А таких больше не осталось. — Нам все равно уже пора выходить, чтобы в кино не опоздать. Или ну его в баню, этот кинотеатр? — неожиданно совсем другим — завлекающим — голосом проговорил он и легонько сжал Катины пальцы. — У меня дома ТВ совсем не хуже.

Она даже отпрыгнула от подобного беспредела. Что?! Да он же только что Соньке в любви признавался, а теперь Кате постель предлагает? На два фронта играет? Пока Софа далеко, и Сорокина сойдет? И как Катя наскучит…

Да он еще больший подонок, чем она сначала подумала! Да за такое!.. За такое!..

— Кать?..

Смотреть в его лживые глаза не было совсем никаких сил.

— Я… телефон дома забыла! — ухватилась за спасительную мысль она. — У подъезда меня жди! Сейчас буду!

— Возвращаться — плохая примета! — услышала она еще в дверях, но даже не обернулась. Плохая, Давыдов, как же! В зеркало на себя посмотри, вот где плохая примета — с тобой общаться! Но Катя себя не на помойке нашла! И она докажет, докажет, что с ней так нельзя! Докажет, что не такая уж она и безнадежная, как считали эти двое! Что ее тоже можно любить и хотеть! Олег вон, несмотря на Катин отказ, хотел с ней остаться, умолял дать ему шанс, называл удивительной, чудесной, не похожей на других, даже в команду обещал взять, доказывая крепость собственных чувств! И Кате вдруг стало наплевать, правда это или нет. Она должна была что-то сделать, чтобы не заорать в голос от сжигавшей боли и не сломаться на радость тем, кто так желал этого. И Олеговы объятия вполне подойдут, чтобы забыться хоть ненадолго, чтобы почувствовать себя желанной, чтобы… обмануть себя, уже в который раз. Ну и пусть! Катя попробовала любовь — настоящую, большую, о которой поют песни и пишут в книгах, — но та ей не понравилась. Больше никакой любви! Только холодный расчет!

Настолько же холодный, настолько холодны десять цифр Олегова номера. Катя смотрела на них в упор, пока не услышала знакомый недоуменный голос:

— Алло?

— Алло, Олег, это Катя! Можешь забрать меня от «Киномана»? Минут через двадцать? Спасибо, я буду ждать.

Она нажала «отбой» и, ничего не видя перед собой, вышла из дома.