Глава 25

Рома не понимал, что с Катей происходит. Она шла в кино сама не своя, почти не отвечая на его расспросы, шарахаясь от его прикосновений, убыстряя шаг и перебегая дорогу на красный, как будто опаздывала на экзамен. Строев опять довел и она никак успокоиться не могла? Так Рома нашел бы способ получше, чем эта непонятная гонка. В конце концов, пошел бы и лично поговорил с этим иродом, который только и знает, что до Катюхи докапываться! Рома даже попытался аккуратно прояснить этот вопрос, но она только огрызнулась, заявив, что ей плевать на всех Строевых на свете, и Роме пришлось искать другой источник ее обиды.

К моменту подхода к «Киноману» он уже не сомневался, что причина ее психа в нем, Давыдове, но при всем своем желании не мог припомнить за собой греха, столь разозлившего Катюху. Ну, предложил он ей дома остаться вместо похода в кинотеатр — так вроде она подобных двусмысленных намеков не только не чуралась, но и сама их поддерживала. Помнил Рома, как она забралась ему под футболку и гладила спину, не давая вздохнуть. Да и после не строила из себя святую невинность, а напротив, сама заводила и обещала, так что стоило поискать что-то другое. И Роме следовало разобраться с этой проблемой, пока Катюха не вынесла из-за нее мозг им обоим. Как это умеют делать женщины, он знал не понаслышке.

Рома еще раз перебрал в голове сегодняшний день. До расставания после универа все было хорошо: и на поцелуи Катюха отзывалась со всем пылом, и на веселые намеки о последнем ряде отвечала с самым явным кокетством и предвкушением. А вот вечером сразу колоться начала, Рома даже слова не успел сказать. Однако догадаться о том, что она насочиняла за время их разлуки, было выше его умственных способностей, а потому, когда они уже почти подошли к «Киноману», Рома дозрел до прямого вопроса.

Но задать его не успел. Катюха, и так шедшая всю дорогу на корпус впереди него, неожиданно свернула не к входу в кинокомплекс, а к уличной парковке, где — и нет, Роме не показалось! — сияла в свете мощного прожектора знакомая черная «хонда».

— Катька! — еще не понимая, что происходит, но уже чувствуя смутную опасность, позвал Рома, однако она лишь еще ускорила шаг, а потом, и вовсе перейдя на бег, с ходу бросилась в объятия стоявшего возле своей машины Карпоноса.

— Привет! — на всю парковку заверещала она — и присосалась губами к его губам.

Рома замерз так, как будто на Земле в секунду наступил Ледниковый период. Даже сердце закоченело.

— Катя! — шагнул он еще было к Сорокиной, но она, оторвавшись от своего Олежека, нырнула в его машину и звонко захлопнула за собой дверь. Карпонос, даже не взглянув в сторону Ромы, последовал за ней.

«Хонда» взревела мотором и рванула с парковки прочь.

Рома с трудом вдохнул. Словно отказываясь верить в происходящее, достал еще телефон и набрал Катюхин номер, но она, как и следовало ожидать, сбросила звонок. Вторую попытку постигла та же участь. Третью тоже. Рома не знал, зачем звонил, когда и так уже все было ясно, но охватывающая злость заставляла снова и снова тыкать в иконку с Катюхиной фоткой, пока мерзопакостный женский голос не сообщил, что абонент находится вне зоны доступа сети. А это значило, что Катюха выключила телефон или кинула Ромин номер в черный список. И то и другое намекало лишь на одно.

Все кончено.

И Катюха не хочет, чтобы он что-то осознал и попросил прощения. Она хочет от Ромы избавиться. И кажется, она на верном пути.

Рома рванул домой.

Нет, чушь собачья, не могла Катюха так просто устроить ему подлянку! Она еще сегодня целовалась с ним так, что шумело в ушах, и глаза у нее сияли, и на губах светилась счастливая улыбка — нельзя так играть! Значит, весь этот цирк с Карпоносом был устроен только для того, чтобы уесть Рому. Был ли за ним на самом деле какой грешок или Катюха его себе только выдумала, сейчас не имело значения. Рома не сомневался, что она немного подуется и попросит Карпоноса отвезти ее домой, и он должен был перехватить ее до того, как она туда попадет — хотя бы чтобы не объясняться сначала с ее родителями. Светофоры, будто помогая Роме, высветили «зеленую улицу», и он мог с полной уверенностью считать, что оказался у подъезда первым: вряд ли Карпонос так просто уехал бы от Катюхи, не потребовав объяснений, а черной «хонды» у дома не было. Значит, где-то катаются, выжидают. Рома чуть продышался и занял наблюдательный пункт на скамейке детской площадки, напротив своего и Катюхиного подъезда. Свет в спальне Сорокиной не горел, что еще раз подтверждало Ромину уверенность в том, что она не дома.

Но если поначалу его это порадовало, то через полчаса стало откровенно напрягать. Куда, черт возьми, они запропастились? Нормальный человек Карпоноса и четверть этого срока выносить не сможет, а Катюха вроде как в последнее время вернула себе адекватность. Во всяком случае, когда она послала Олежека подальше, Рома в этом уверился. Что же выходило, ошибся? И сегодняшняя ее выходка подтвердила возникшие опасения?

Рома поежился: он взмок, конечно, когда гнал к дому, но теперь тот жар был уже в прошлом, а новые, пока еще не облекшие форму мысли вымораживали куда сильнее опускающихся вместе с ночью холодов. Могла ли Катька… Ну, не наказывать его вовсе за непонятно какой проступок, а… помириться со своим Карпоносом взаправду? Если предположить… чисто теоретически, потому что в реальности такого никак не могло быть, но если предположить… что они просто поссорились полторы недели назад? Крепко поссорились — так, что Катюха захотела с ним порвать, а теперь осознала, что любит все-таки своего Олежека? Или, хуже того, если она решила за что-то отомстить Карпоносу и использовала для этого втюрившегося в нее по уши Давыдова? Вокруг Карпоноса вон сколько девиц распрекрасных вилось, Катюха вполне могла и приревновать, и решить доказать своего кавалеру, что тоже не так проста, как кажется. Что и за ней будут парни бегать, стоит ей только захотеть. Что она без всяких проблем найдет Олежеку замену — и нашла ее. Но ровно до того момента, пока оный Олежек не опомнился и не прибежал просить прощения. И Катюха простила. И…

Просто вычеркнула Рому из своей жизни. Честнее, наверное, было сказать ему об этом в глаза, но когда бы девчонки отличались подобным милосердием? Мол, увидел все лично, можно и не объяснять ничего, чай, не дурак, сам поймет. И Рома понял. Вот только, черт с ним, пусть будет дураком, но он заставит Сорокину сказать все языком, а не очередным спектаклем. Пусть посмотрит ему в лицо и даст от ворот поворот! Он хотел услышать ее оправдания или даже обвинения — плевать, может, тогда станет не так больно! Сейчас хотелось вгрызться зубами в угол скамейки, только чтобы не сжимать их так сильно, что сводило челюсть.

Рома отломал от близстоящего турника намерзшую сосульку и сунул ее в рот. Неужели Катюха оказалась именно такой бессердечной девицей, какой выглядела в нынешнем своем поступке? Неужели Рома за два с лишним года ничего о ней не узнал и мог так в ней ошибиться? И Сонька еще со своей зашитой Сорокиной смутила: Рома поверил, что Катюхе нужна эта самая защита и нужен он, а на деле получалось, что защищать нужно от нее. Только Рома вот не защитился. Поэтому и сидел теперь на скамейке, один, грызя почти закончившуюся сосульку и сжимаясь всякий раз, когда во двор въезжала машина. Придумывал слова, которыми встретит бессовестную Сорокину, однако с каждым новым заходом те выглядели все более жалкими, и Роме как будто надо было оправдываться за это его ожидание, а гнев потихоньку истирался, заменяясь каким-то холодным безразличием. Кажется, только им можно было заглушить одолевающую горечь. Нет, не испытывала его Катюха и не хотела отомстить. Она просто его кинула. Без слов. И без жалости.

Машины заезжали все реже, а окна в доме гасли, убивая последнюю отчаянную надежду. Рома равнодушно посмотрел на часы. Полпервого ночи. Очевидно, Сорокина уже и не приедет. Очевидно, она решила отпраздновать воссоединение с Карпоносом проведенной вместе с ним ночью. И никакие месячные ей сегодня не помеха. Впрочем, были ли они вообще или Сорокина, поняв, что зашла в своей мести слишком далеко, нашла единственный способ избежать Роминой постели? А он еще себя кретином называл, не понявшим ее сразу и заставившим перед ним унижаться. Кретин и есть, вот только совсем по другой причине. Из-за своей доверчивости и глупой, неуместной влюбленности не в ту девчонку. Ведь с самого же начала было понятно, что у них ничего не получится. Не получится, потому что мегера Сорокина не замечала его два с лишним года и не могла заметить только из-за того, что он накормил ее картошкой и помог с матаном. Будь проклят этот матан и все, кто с ним связан! Они упорно портили Роме жизнь и упивались этой своей возможностью. Да, Рома от них зависел. И ничего не мог с этим поделать.

Он поднялся со скамейки, когда понял, что еще немного — и просто примерзнет к ней и будет потом ждать дворника, чтобы тот отковырнул его тушку от заиндевевшего сиденья. Прошелся по детской площадке, удивляясь, почему от каждого шага сбивается дыхание. Он попал в ловушку, из которой не видел выхода. Его обманул человек, который неожиданно оказался безумно близким и нужным, и то, что этим человеком была Катюха Сорокина, просто разрывало душу на ошметки. Сонька сказала правду: Рома давно запал на Катю, еще в школе, но тогда он не знал, какой она может быть на самом деле, не прижимал ее так сильно к сердцу, не пробовал на вкус ее поцелуи, не дышал ее смехом и ее отзывчивостью. Зачем ему сейчас все эти знания, он не представлял. Но избавиться от них так просто, кажется, не получится. Это придется пережить. Пережить! Перебороть! Оставить позади! И больше никогда не связываться с Сорокиной и ее семейством!

Еще три часа: Рома поймал себя на том, что пинает сильно подтаявшую снежную горку и выдолбил уже вполне себе приличное отверстие, в котором вполне могла поселиться крысиная семья. Почему эта семья выбрала его душу и грызла ее сейчас, будто не евшая до этого несколько месяцев, Рома не знал. Зачем он торчит, промерзший до костей, на улице, он не знал тоже. Давно следовало вернуться домой, залезть под одеяло и выкинуть из головы Сорокину вместе с ее Карпоносом и их чудной жаркой ночью. А в голове против воли крутилась их едва не состоявшаяся ночь, и Катюхины ладони под футболкой, и ее такой сладкий шепот «не скажу», и ее ягодный аромат, будь он проклят, — хотя, кажется, только он и не давал сейчас околеть окончательно. Зачем все это? Откуда у Сорокиной такая циничность и такая жестокость? Ведь не была она никогда такой. Всегда помочь соглашалась, если помощь требовалась. Рому вон недавно с «Лизиной фермой» выручила. Или это лишь жалость? Обычная девчачья жалость, какой Рома, на ее взгляд, только и заслуживал?

Нет уж, Сорокина, не сломаешь! И жалость свою себе оставь или вон, на Карпоноса, трать, он ее заслуживает! А Рома как-нибудь перетопчется. И без жалости, и без Сорокиной. Не так уж много между ними было, чтобы не суметь вычеркнуть это из памяти. А Рома и не с такими разочарованиями справлялся. Поднимался. Поднимется и сейчас. Даже если на этой долбаной площадке не останется ни одного куска снега.

Надо только снова научиться дышать.

Когда из подъезда в предрассветную темноту стали выходить люди, Рома все еще сидел на лестнице детской горки, свесив ноги вниз и считая отверстия на кроссовках. Отверстий каждый раз оказывалось разное количество, и это раздражало до какого-то бешенства. Почему не сделать одинаковое количество отверстий на каждой кроссовке? Ведь шнурки-то одинаковой длины засовывают? Или шнурки тоже разные? Да нет, вроде одинаковые, белые, один, правда, заляпан грязью из-за того, что Рома выпинывал правой ногой почти развалившуюся горку. Значит, все-таки разные? Чтоб он еще когда купил себе такие кроссовки! Надо с липучками брать, там точно заморачиваться не придется. Есть, интересно, взрослые кроссовки с липучками? Или только со шнурками, чтобы некуда было деваться? Сегодня же…

Наглый свист выдернул из псевдофилософских размышлений, и Рома, подняв голову, увидел у собственного подъезда черную «хонду». Как он мог ее пропустить, если ждал почти десять часов? Или уже стало все равно? Вот черт, кажется, действительно стало все равно. Нельзя склеить то, что десять часов дробили дубовым молотком. Рому дробили. И теперь требовалось время, чтобы понять, как вообще себя собрать.

Он неловко спрыгнул с горки, едва не навернувшись перед светлыми очами следившего за ним из окна своей «хонды» Карпоноса, но и на это было наплевать. Словно кто-то взял и отключил все эмоции. Впрочем, так было даже лучше. Так оставался шанс спокойно поздороваться с Сорокиной и так же спокойно пройти мимо нее, ничего не объясняя и ни о чем не спрашивая. О чем, на самом деле, спрашивать, если эту ночь она провела с Карпоносом, а Рома — со скамейкой на детской площадке? Всем сестрам по серьгам. И никто как будто не обижен.

— Утро доброе, — неожиданно хмуро поздоровался Карпонос, выбравшись из своей машины и столь же хмуро глядя на Рому. Чего это, не по вкусу, что ли, Сорокина пришлась? Или не рад соперника на месте преступления встретить? Так Рома больше не соперник. Взял самоотвод.

— Было бы доброе, не будь в нем тебя, — огрызнулся Рома, расправляя затекшие плечи. Нет, все-таки не дается ему спокойствие и самоуверенность. Так и тянет съездить по лощеной Карпоносовой физиономии. Но он не доставит Сорокиной такого удовольствия. Не хватало еще, чтобы она из одной постели в другую прыгала, а за нее парни дрались. Перебьется.

— Согласен, — кивнул Карпонос, — я бы тоже предпочел провести это утро без твоего унылого вида. Но коль скоро у нас с тобой одна беда на двоих… — и он указал куда-то в машину. Солнце уже достаточно осветило двор, чтобы Рома мог убедиться, что та пуста. Прищурился, не понимая. Где-то под ребрами екнуло. А ведь думал еще, что Катьке стыдно выйти перед Ромой и она сидит там, внутри, ожидая, когда он уйдет. А на деле…

— Что?.. — только и выдохнул он, не зная, с какой стороны ждать той самой обещанной беды. Карпонос в ответ только распахнул дверцу — и сердце пропустило удар. На заднем сиденье лежала Катюха с закрытыми глазами и в криво застегнутом пуховике.

— Спит, — откуда-то издалека донесся голос Карпоноса, возвращая Роме твердую почву под ногами. А думал, что разучился чувствовать. Кретин. — Пьяная, — продолжил между тем равнодушно пояснять Карпонос. — Я надеялся, что до утра расчухается, а она ни сном ни духом. Есть идеи, как домой ее возвращать? Отпросилась-то она на ночь вроде как с тобой.

Рома ошарашенно смотрел на спящую Сорокину. Она свернулась калачиком и подложила под щеку руку, и улыбалась, как будто видела во сне что-то хорошее, а у Ромы снова все стиснуло в груди, да так, что ему пришлось потереть ее кулаком, чтобы хоть немного разогнать спазм. Какого дьявола ты творишь подобные вещи, Сорокина? Ну ушла и ушла, отпустить-то надо, наверное? Или Рома сам себя еще не отпустил?

— Я донесу ее до квартиры, — глупо сказал он, не в силах отвести от Катюхи глаз. Болван и есть. Но в последний раз же, так какая разница?

— Строев тебя живьем сожрет, — озабоченно заметил Карпонос, как будто ему было до Роминого благополучия дело. Рома передернул плечами.

— Подавится, — самоуверенно заявил он и подошел к машине. Карпонос и не подумал его останавливать. Вот же трусливый пес! Как увозить девчонку, так тут мы на коне и с флагом в авангарде. А как отвечать за нее — так в кусты. Выбрала ты, Сорокина, себе кавалера. Ну сама с ним потом и разбирайся. А Рома рассчитается по всем долгам, вернув ее Строеву. Может, тот еще и подсобит с долгами-то…

— Давай помогу, — неожиданно предложил Карпонос, но Рома только мотнул головой: справится, в гробу он видал таких помощников. Да и не хватало еще, чтобы соседи увидели, как они вдвоем деканскую дочку домой возвращают. То-то будет Катюхе слава, вовек не отмоется.

— Дверь мне в подъезд открой, — потребовал Рома, чтобы отвязаться от слишком любезного Карпоноса, и сунул ему в руки ключи. Выдохнул, когда тот без единого возражения потрусил к дому, и подтянул Сорокину к краю сиденья. Потом подхватил ее под спину и под колени и тоже зашагал к подъезду.

В нос ударил явственный запах алкоголя: да, не соврал Карпонос, Катюха вдупель пьяная. И чего это она так набралась, спрашивается? Отметила избавление от Давыдова? Или воссоединение с обожаемым Олежеком? Впрочем, все это Рому больше не касалось. И никогда не будет касаться.

Он весьма решительно направился к подъезду и не сразу заметил ни растерянное выражение на лице Карпоноса, ни появившийся в дверях силуэт их грозного декана. Строев ногой придерживал дверь и смотрел в упор на Рому, хотя именно Карпонос мяукнул что-то вроде:

— С Катей все хорошо. Она просто немного силы не рассчитала.

Рома мысленно хмыкнул: вот и пришла расплата, откуда не ждали.

— У двери собирались ее уложить, чтобы не с кого спросить было? — жестко поинтересовался Строев, но эффект своим устрашением вызвал обратный: в Роме проснулась бравада.

— Если вы так делали, неудивительно, что жена вас пятнадцать лет на порог не пускала! — заявил он и попытался пролезть в дверь. — Можно? Адрес я знаю.

Карпонос что-то хрюкнул у него за спиной и, кажется, попрощался с жизнью. Строев каким-то неуловимым движением перехватил у Ромы Катюху и подбородком указал на парковку.

— Я спущусь через две минуты и не дай бог не увижу хоть одного из вас у моей машины! — стальным тоном произнес он. — Можете пока грязь с нее обтереть: авось зачтется.

Рома скривился, но больше возникать не стал. Не глядя на Карпоноса, прошел прямиком к Строевской «тойоте», прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди. Это, на самом деле, становилось все забавнее, и Рома рассчитывал доиграть сегодня партию до конца. Кажется, у Строева было то же самое намерение.

Карпонос приткнулся к машине с другой стороны, но, в отличие от Ромы, боком и достал из кармана пачку сигарет. Покрутил ее в руках, даже вытащил одну, однако раскурить не успел: Строев, как и обещал, вернулся спустя ровно сто двадцать секунд. На лице у него застыла непроницаемая маска, но Рома почему-то был уверен, что внутри он вовсе не так же спокоен. Сам он, пожалуй, после такой встречи легко переехал бы обоих паразитов, напоивших его дочь и вернувших ее домой только под утро. Впрочем, не факт, что Строев в итоге поступит иначе.

— В салон! — категорично приказал тот, и Рома вместе с Карпоносом были удостоены чести воссесть на заднее сиденье деканской «тойоты». Внутри было довольно уютно, только холодно, как на улице. Впрочем, Рома долго еще не сумеет отогреться после сегодняшней ночи. — Один шанс, — снова заговорил Строев после небольшой паузы. Завести мотор в машине он и не подумал. — Я хочу знать, что произошло. Если Катин рассказ после будет отличаться от вашего хоть на одно слово, я вам не завидую.

Рома пожал плечами. Ему если за что и предстояло ответить, то только за сломанную горку. Но вряд ли та интересовала Строева.

— Эту ночь Катя провела в моей квартире, — неожиданно спокойно начал Карпонос и убрал наконец сигареты обратно в куртку. — По собственной воле. Мы два взрослых совершеннолетних человека, Константин Витальевич, и не находите, что за свои действия не должны отчитываться даже перед вами?

— Нет, не нахожу! — рявкнул Строев так неожиданно, что и Рома, и Карпонос подпрыгнули на сиденье. Веселенький у Катюхи папаша. За таким на заржавеет и в ментовку их сдать, если появится хоть малейший повод. А Карпонос, кажется, на него уже почти наработал. — Тебя сейчас спасает только то, Олег Антонович, что я хорошо тебя знаю и уверен, что ты не станешь рисковать собственной карьерой ради победы в идиотском споре. Но, если я ошибаюсь, лучше скажи мне об этом сам. Добровольное признание…

— Вы знаете про спор? — удивленно спросил Карпонос. Рома хмыкнул: а Строев-то не дурак. И выдержка что надо. Жаль, что дочь не в папу пошла. — Откуда?

— Я знаю все, что мне полагается знать как отцу и декану! — отчеканил Строев, и не думая сдавать пароли и явки. — И вот что я скажу вам, молодые люди. Как отец, я не хочу отныне ни одного из вас видеть возле Кати. А как декан обещаю, что отчислю, не задумываясь, каждого, кто решит нарушить первое условие. Мы все здесь взрослые совершеннолетние люди и, уверен, отлично понимаем друг друга.

Он глянул на них в зеркало заднего вида, и Рома кивнул.

— Отлично! — подтвердил он. В душе неожиданно улеглось былое отчаяние. Сам того не желая, Строев подсказал ему лучший выход из положения. Конечно, ведь тогда не надо будет зависеть ни от него, ни от собственного отца. Ну а то, что IT придется подождать его на год дольше запланированного, так это небольшая потеря. Зато свободен. Зато принадлежит лишь сам себе!

— Отлично, — буркнул Карпонос и криво усмехнулся. Покосился на Рому, но тот только улыбался, очевидно напоминая остальным присутствующим сумасшедшего. Но Роме было все равно. Он наконец понял, что сделает дальше. И радовался своему решению.

— Тогда свободны, — отрезал Строев и подбородком указал на улицу. Дверцы Рома с Карпоносом открыли одновременно, однако Рома не удержался, чтобы перед выходом не бросить вполне себе искреннее «спасибо». Строев в ответ только завел машину и сорвал ее с места, как какой-нибудь лихач-первогодка. Кажется, этот разговор и Катюхин демарш дался ему куда сложнее, чем он стремился показать. Рома даже успел немного пожалеть хапнувшего проблем Катюхиного родителя, как вдруг оказался в захвате неожиданно крепких Карпоносовых рук.

— Эта игра зашла слишком далеко! — угрожающе заявил Олежек и так тряхнул Рому, что у того мелочь зазвенела в кармане куртки. — И ты сегодня же пойдешь к Строеву и скажешь, что это ты затащил меня в этот долбаный спор! А потом можешь забирать свою Катюху и катиться с ней хоть до Галапагосских островов! Вы оба меня задрали до гребаных чертиков! Если Строев турнет меня из универа…

— Не турнет, — спокойно отозвался Рома и так же спокойно скрутил разошедшегося Карпоноса в задний узел. Чуть потряс, приводя в себя, потом усадил на ближнюю скамейку. Вот и пригодились отцовские тренировки. Не по-гусарски, конечно, но и так сойдет. — Скажешь, что это я тебя вынудил, а ты его дочурку защитить от меня хотел, он поверит. Могу даже письмо с покаяниями написать, чтобы сомнений не возникло.

Карпонос, едва отдышавшийся после болевого приема, посмотрел на Рому с подозрением.

— Обойдусь, — буркнул он. — Попробует превысить служебные полномочия, я на него в профсоюз настучу. За тебя, кстати, тоже могу походатайствовать, у меня там есть нужные связи.

Теперь и Рома почувствовал невольное удивление. Карпонос вдруг проникся к нему сочувствием? С чего бы? А когда вчера Катюху увозил, и тени смущения не испытывал.

— Ладно, слушай, пора заканчивать с этой вашей игрой, — не давая ему ответить, заявил Карпонос. — Я же сразу понял, что со спором твоим нечисто, но решил подыграть, посмотреть, к чему все это приведет. Никак не мог понять, зачем тебе это. Ну вот же она, Сорокина, бери без всякого спора, так нет же, меня зачем-то приплел, хотя я тебе вообще конкурентом ни разу не был. За живое меня, понимаешь, взяло: никак мне смысл всего этого не давался. Уж я и так, и эдак, а ни ты, ни Сорокина не колетесь. Затянуло, короче, может, и перебрал где-то, уж извини. Вы играли, я тоже не отставал. Не думал только, что все это так далеко зайдет. Твоей головы мне в трофеях даром не надо.

Рома криво усмехнулся. Да, накладочка вышла. Уделал их Карпонос, не напрягаясь, одной левой уделал и переиграл вчистую. А Рома все его кретином первостатейнейшим считал. А кретин-то вовсе и не он.

— Идиотская была игра, — безучастно пожал плечами он. — Катюха в тебя втрескалась, а ты на нее внимания не обращал. Вот она и попросила меня поспорить с тобой на нее и проиграть. Ну, я и проиграл. Да, пиво с меня, — он достал из кармана мелочь и подкинул ее на ладони. — Дай мне минут двадцать…

Карпонос хрюкнул. Откровенно и без всякого маскировки.

— Бля, мне бы и в голову не пришло, что Сорокина сама… — выдохнул он, и Рома равнодушно пожал плечами. Может, и подло, что рассказал, но пора было кончать с этим фарсом. Если Катюхе нужен ее Карпонос, пусть завоевывает его честно. Правда, вот беда, Карпоносу она, кажется, так и не приглянулась. — Слушай, не надо никакого пива, не было у нас ничего с Катей. Она, как ко мне приехала, сразу вина попросила, мол, чтобы расслабиться, а сама давай вливать в себя бокал за бокалом. Я сначала решил, что это новая игра какая-то, ну а потом, когда она отрубилась прямо на кресле, не до игры уже стало. Извини, если и тебя по глупости зацепило. Не думал я…

Рома глубоко вздохнул. Кажется, такое известие должно было принести облегчение, но облегчения не было. Вообще ничего не было. Вот теперь эмоции точно закончились безвозвратно.

— Это уже не имеет значения, Олег, — проговорил он и встал. Протянул бывшему сопернику рук. Забавно, но тот ее пожал. — Я наигрался, — Рома еще раз вздохнул и посмотрел на темные окна собственной квартиры. Принял решение. — Гейм овер.