Глава 26

Неделю Катя болела. Не с бутылки вина, конечно: похмелье прошло хоть и мерзко, но быстро, а вот температура не была столь же милосердна. Главное — ни насморка, ни кашля, и горло не болело. Только голова раскалывалась всю неделю, и сердце стучало гулко и неровно, и температура никак не хотела уходить. Строев трижды вызывал врача, а Катя перерыла весь интернет в поисках своей загадочной болезни, но нашла только что-то вроде «реакции на сильный стресс» и прочей ерунды. Таким диагнозам она не верила. Откуда бы взяться этой самой реакции? Она вон отцовское возвращение в лоно семьи без всякой температуры пережила и рождение Игорешки — а здесь что? Ну опозорилась перед Олегом с этим вином — подумаешь, с кем не бывает? Тем более что он после того случая даже не позвонил ни разу, и Катя окончательно и бесповоротно вычеркнула его из своей жизни. Зачем ей парень, которому наплевать на нее? Хорошо хоть не переспала с ним, уберег ангел-хранитель, а то сейчас бы локти кусала. Не то чтобы Катя сильно берегла свою девственность, но потерять ее вот так, в пьяном угаре, с парнем, которому нет до нее дела и от поцелуев которого мутит — врагу не пожелаешь. Нет уж, секс подождет до лучших времен. До тех, когда появится человек, который действительно оценит Катю. Которому будет нужна только она и который только ее будет видеть. Которого не понадобится соблазнять, под которого не придется подстраиваться, который полюбит Катю такой, какая она есть, и не станет сравнивать с прежней своей подружкой, и притворяться…

Нет, об этом думать было нельзя: Катя себе запретила. Просто запретила и все. Фамилия «Давыдов» отныне была внесена в список табуированных слов, и любое случайное упоминание о нем каралось внеочередной задачей по математике. Да, Катя выучит матан! Осилит без всякой помощи. На крайний случай у нее был Строев, в последнее время с необыкновенным энтузиазмом откликавшийся на любые Катины просьбы. Кажется, перепугала она его с этой болезнью. Впрочем, Катя и сама перепугалась. Не каждый день напиваешься так, что потом не помнишь целую ночь, да еще и в таком виде показываешься на глаза родителям. Катя была уверена, что Строев как минимум от нее отречется. Он же даже не спросил ничего про ее состояние и его причину. А Катя в ответ дала себе слово никогда больше не пить. Даже из-за предательства. Даже в угоду бесконечной, кислотой сжигающей боли. Катя сильнее ее. И всем это докажет.

Однако же в университет после выздоровления она стала ездить на машине с отцом. Он предложил, беспокоясь, как бы в автобусе она не хватанула на ослабший организм новую инфекцию, а Катя согласилась, не желая пересекаться в этом самом автобусе с бывшим одноклассником. Да, отныне именно так она называла Давыдова, убеждая себя в том, что он ничего для нее не значит. Ничего. Просто когда-то они вместе учились и жили в одном подъезде. Но с самого выпускного Катя ничего больше о нем не слышала. Кажется, он поступил в Питерский политех и уехал вместе с Бессоновой. А может, отправился с отцом в крохотный южный городок, названия которого Катя даже не знает. Бог с ним, ей-то что? Она давно забыла и черные глаза, и браслеты на запястьях, и широкие плечи, и горячее дыхание, и преступно жаркие поцелуи…

Черт, опять матан! Давай, Сорокина, учись, отрабатывай собственную слабость! И не смей заглядывать в комиксы, чтобы облегчить себе задачу! Бывший одноклассник знал толк в правильных учебниках, но ты-то давно должна была избавиться и от книжки, и от Давыдова! И не терзать себя…

Черт!

Примеры не решались даже после отцовских объяснений. Да и какие там объяснения, если Катя, глядя на его руки на столе, видела на них кожаные браслеты, а вместо «Катюша» слышала «Катюха» и добрую усмешку над собственными математическими способностями? Давыдов засел слишком глубоко. И никак не желал вытравляться из сердца.

Могла ли она ошибаться на его счет? Какая-то дурная надежда терзала всю болезненную неделю, утверждая, что Давыдов ни в чем не виноват, что Катя все неправильно поняла и убедится в этом, едва встретился с ним снова. В гости она его, естественно, не ждала — после того спектакля, что устроила на его глазах, — но почему-то иногда верила этой надежде. Ну… Ромку же словно обухом ударили, когда он увидел ее с Олегом. И потом он звонил не меньше десяти раз, пока уже Олег не посоветовал ответить, а Катя со злости не закинула номер Давыдова в черный список. Да, ее ждал еще один пример по матану, но эта глупая надежда, кажется, и помогла ей выздороветь. Катя слишком хотела заглянуть в черные Давыдовские глаза и услышать от него хоть слово.

Но бывший одноклассник — да, так правильно — как оказалось, не появлялся в универе с того самого памятного Софочкиного звонка. Очевидно, не стал откладывать дело в долгий ящик и отправился в Питер первым же самолетом. А что, Бессонова кровать на первое время предоставит, а там уж разберутся как-нибудь. Главное — вместе и в полной гармонии. Давыдов недолго горевал по Кате. Впрочем, чего еще от него ожидать?

Надежда умерла, а вместе с ней умер и всякий интерес к жизни. Катя ходила на занятия, делала уроки, гуляла с Игорешкой, сопровождала маму в магазины, даже в ресторане согласилась с родителями поужинать — но все это словно в каком-то полусне. Без эмоций, без желания, без какого бы то ни было стремления. Она запретила себе плакать — и хоть это свое обещание выполняла безукоризненно, и бессмысленно чего-то ждала. Каждый день, каждую минуту. Наверное, ждала, когда станет легче. Проще. Когда хоть немного отпустит эта тоска и уйдут эти изводящие сны, которыми заправлял дьявол по фамилии Давыдов. Ни одной ночи не давал Кате покоя, заставляя ее по утрам презирать себя за слабость, а после отбоя — оживать в жарких Ромкиных объятиях, в его ненавязчивой заботе, в его томительной близости. Кажется, Катя сходила с ума.

Черт, да ведь даже недели общей не было! Ни секса, ни времени! За что же ей теперь такие мучения? И есть ли хоть какой-то шанс от них избавиться? Лучше бы вообще его не знать! Жила почти девятнадцать лет без этой страсти и такой настоящей, такой искренней нежности, а какие-то пять дней перевернули всю жизнь с ног на голову! И никакого матана не хватит, чтобы заставить о них забыть! И вычеркнуть предателя Давыдова из собственного сердца.

В накатившей горечи Катя взяла в руки телефон и покрутила его. Хоть бы позвонил кто-нибудь: поболтать, отвлечься. Но кто станет звонить ей на новый номер? Старую симку Катя выкинула в окно, когда телефон высветит ей в окошке имя Бессоновой: уж с ней Катя говорить не хотела вовсе. Как это забавно, должно быть: твой парень и твоя лучшая подруга. Катя всегда в фильмах жалела героинь, оставшихся сразу без двух самых близких людей, но никогда не думала, что окажется на их месте. За воспоминания о Бессоновой Катя отправляла себя учить химию, но победа над ней не шла ни в какое сравнение с победой над матаном. Матан она победить не могла. Он был сильнее нее.

Катя посмотрела в окно: там вовсю светило апрельское солнце, так и выманивая на прогулку. Но гулять Катя не хотела. Не хотела она и рисовать: кажется, ни разу за три недели не взяла в руки карандаш. Музыка в наушниках играла сплошь романтическая либо совсем уж печальная, а в последнее свое включение телевизора Катя наткнулась на «Обыкновенное чудо» — и едва не разрыдалась. Как так получилось, что все любимые ею вещи вдруг оказались связаны с Давыдовым? Она рисовала для него, она проживала жизнь Шварцовских героев — вместе с ним, даже погода теперь вызывала воспоминания о нем: солнце — и воздушный змей; снег — и Айвазовский; ветер — и каток. И везде Ромка, Ромка, Ромка! Его озорной взгляд, его искрометная улыбка, его насмешливый голос… Может, надо было взять себя в руки и сказать ему в лицо все, что она думала о его предательстве? А она малодушно сбежала от него — и теперь маялась из-за собственной трусости. Что ж, так ей и надо! В следующий раз умнее будет! И взрослее.

— Искренне надеюсь на это, Сорокина! — раздался от двери ироничный голос, и Катя вздрогнула, не веря собственным ушам. Обернулась, уверенная, что двинулась в своих переживаниях.

— Бессонова?

Нет, не призрак: Сонька собственной персоной стояла перед ней, в ее комнате, откинувшись спиной на дверь и скрестив руки на груди. В ее взгляде читалось такое презрение, словно Давыдов нажаловался ей на Катину выходку с Олегом и Бессонова приехала клеймить подругу позором.

— Бессонова! — кивнула Сонька и еще сильнее впечатала Катю в компьютерное кресло. — Собственной персоной! Три часа на самолете — и могу наконец лицезреть тебя, подруженька! Ну здравствуй! Соскучилась!

Катя невольно поежилась от ее обвинительного голоса и тут же одернула себя. Стоп! А не ей ли надлежит обвинять и втаптывать? Не ее ли обманули и предали? Не она ли не желает ни видеть Бессонову, ни общаться с ней? Так какого черта?

— Не могу ответить тебе тем же, — огрызнулась она и тайком вдохнула, овладевая собой. — Надеялась, что ты поймешь это по телефону, но, очевидно, придется объяснять лично.

Однако Бессонова даже не смутилась.

— Объясни, сделай милость! — заявила она. — Я за этим, собственно, и прилетела. Потратила единственный выходной. И меньше всего хочу слушать твои агрессивные высказывания и видеть твою постную физиономию!

Катя нахмурилась: Бессонова была в своем репертуаре. Вот только Катю с недавних пор перестало это забавлять.

— Не смотри и не слушай, — жестко посоветовала она. — Я тебя, если помнишь, в гости не приглашала.

— Не помню! — резко ответила Сонька. — Помню, что зазывала, а потом вдруг пропала: на звонки не отвечаешь, и вообще телефон все время вне зоны доступа. Я с другого пробовала звонить — ан нет, та же история. Ну, думаю, неспроста все это! А вдруг с Катюхой беда какая приключилась, а я ни сном ни духом? Ну я на первый самолет, а потом на такси через весь город! А все почему? Потому что я хорошая подруга. В отличие от…

— Хорошие парней не уводят! — отрезала Катя, не выдержав всего этого фарса. Сонька почти застыдила, почти! Но перестаралась. Катя не знала, какую цель она преследовала своим приездом, но молчать больше не собиралась. Даже на ноги встала, чтобы быть с Сонькой наравне. И прожгла взглядом теперь ее.

— Вот ни фига себе! — даже оторопела Бессонова. — И кого это я у тебя увела, позволь полюбопытствовать? На память только тот придурок из седьмого класса приходит, но он вроде как уже не считается…

— Давыдов тоже не считается? — выдохнула Катя, чувствуя, как больно застучало в груди сердце. А ведь обещала себе забыть. Ни черта не умела держать обещания.

— Давыдов? — переспросила Сонька и, прищурившись, обошла Катю кругом. Катя терпела. Наверное, стоило бы вытолкать Бессонову за дверь и пригрозить вызвать полицию, если она еще хоть раз переступит порог ее дома, но Катя хотела услышать ответ. Глупо, мазохистски — но хотела. Может, хоть так получится его отпустить. И смириться. — Ох ты ж, голуба, вот уж чего я никак не ждала! — наконец продолжила Сонька, и в голосе ее не было и тени раскаяния и вины. — И когда ж это я у тебя Давыдова уводила — напомни, если не сложно! А то вдруг я что-то пропустила.

Пожалуй, это был худший ответ из всех возможных. Катя приняла бы правду или ложь, но только не вот это кокетливое виляние. В нем Бессонова тоже была мастером.

А Катя — полным профаном.

— Уходи, Соня! — с горечью выговорила она и опустилась обратно на кресло. Отвернулась к окну. — Уходи, пожалуйста, я не могу тебя видеть! Возвращайся к Давыдову, скажи, что я дарю его тебе и не буду преследовать за предательство. Будьте счастливы. Только меня больше не трогайте! Меня для вас отныне не существует!

В комнате повисла тишина, и слышно было, как за окнами поют птицы. Счастливые, для них началась настоящая весна, у них впереди любовь, тепло, целая новая жизнь. Они могут радоваться.

Катя забыла, что это такое.

— Катька, ты рехнулась, — неожиданно с какой-то жалостью, но без единой насмешливой ноты произнесла Сонька и обняла ее за плечи. — Что ты опять себе напридумывала? Каких мелодрам пересмотрела?

Катю передернуло. Она скинула Сонькины руки и, снова вскочив, обернулась к ней. Гнев так и рвался наружу, и Катя наконец перестала его сдерживать.

— Я пересмотрела мелодрам? — выкрикнула она, не заботясь о том, что ее могут услышать родители. — Я напридумывала? А ваши с Давыдовым признания в любви мне, вероятно, тоже послышались? И твое приглашение его в Питер на политех? И его обещание не сопротивляться? И его восхищение твоей проницательностью и твоей чуткостью? Ты очень чутка, Бессонова, просто феноменально! Так прояви ее, наконец, услышь меня и исчезни из моей квартиры и моей жизни! Ну! Я жду! Или мне уйти самой?

Она едва могла дышать от переполняющей боли и почти упала обратно в кресло от облегчения, когда Бессонова наконец отступила. Однако дальше Сонька сделала то, чего Катя никак не ожидала. Она достала телефон и уткнулась в него, бормоча какую-то песню и не обращая на Катю ни малейшего внимания. Катя ждала, не чувствуя в себе сил начинать новую битву. Но если Бессонова ее вынудит…

— Этот разговор ты слышала? — наконец спросила Сонька и нажала в телефоне какую-то кнопку. В трубке послышался щелчок, а дальше она заговорила голосом Бессоновой: «Лучи света тебе, Давыдов! Я сегодня всех люблю! И тебя больше всех, мой отважный друг!»

Следом раздался смешок Давыдова и его веселый голос, заставивший Катю содрогнуться: «Я тоже люблю тебя, Сонь. Ты по делу или исключительно в чувствах признаться?»

«Если скажешь, что Катерина сама своего Олега отшила и при этом не собирается счеты с жизнью сводить, я тебе не только в любви признаюсь, но и теплое место в нашем универе подберу», — ответил ему в тон Сонькин голос, и Катя уже знала, что услышит дальше. Эта фраза три с лишним недели не давала ей покоя, но сейчас ударила еще больнее, чем в первый раз:

«Теплое место в Питерском политехе — это предел моих мечтаний, Соф. Прямо сейчас выезжать или можно все-таки в кино сходить?»

«И ты в кино? — не дал осознать всей истины Сонькин голос и тут же продолжил уже с какой-то затаенной радостью: — Погоди, уж не с Катюхой ли? На ночь глядя? Последний ряд, Давыдов? Да ты времени даром не теряешь!»

«Ты удивительно догадлива, Сонь, и потрясающе проницательна. Мне всегда это в тебе нравилось. Остальные вопросы, надеюсь, могут подождать?» — согласился Ромка, объясняя Кате свой первый — совершенно невинный — комплимент, а она перестала дышать.

«Могут, — согласилась Соня и вдруг посерьезнела: Катя и не знала, что она может так говорить. — Кроме одного. Я помню, о чем мы с тобой в прошлый раз говорили, Давыдов, поэтому убеди меня, ради бога, что ты не просто очередное обещание свое выполняешь! Что тебе есть до Катюхи дело! Что ты не добьешь ее, в конце концов, когда она в тебя влюбится! Иначе я, честное слово, приеду и задушу тебя твоими же браслетами».

Катя быстро заморгала и потерянно посмотрела на Соньку. В душе начинался настоящий раздрай. Неужели Бессонова могла это говорить? Неужели могла заботиться о ней, да так, что позвонила бывшему однокласснику и потребовала у него гарантий Катиного спокойствия? И Ромка их дал?

«Если такое случится, я приеду к тебе сам и даже не буду сопротивляться», — на полном серьезе заявил он, и Катю обожгло стыдом. А она-то ведь каких только пошлостей не придумывала на эту фразу. А оказалось…

«Значит, признаешь, что запал на Катерину еще в школе? — рассмеялась телефонная Сонька, добивая. — Я-то помню, как ты смотрел на нее все время, но кто б мне поверил?»

«Поменьше экспериментируй, Соф, тогда и проблем с доверием не будет», — отозвался такой же телефонный Ромка удивительно невинной фразой, из которой Сорокина тоже умудрилась построить каменных колоссов. Права Сонька, напридумывала и пересмотрела. А Ромка… Неужели он с самой школы ее любил? Ведь на танец почему-то хотел пригласить. И не решился, потому что она кусалась. Она все время кусалась, и в этот раз тоже укусила. Как бешеная собака. От которой нет исцеления.

«Ты еще учить меня будешь! — между тем изгалялась в остроумии телефонная Сонька. — Ладно, дуй в свое кино и не смей мне Катьку обижать! Она… наивная очень и ранимая, на самом деле, Ром, хоть и бесит иногда со своим тиранством! Но она заслуживает того, чтобы ее ценили и любили. По-настоящему».

Сонька, на которую Катя, оказывается, все еще смотрела, неожиданно расплылась, а щеки стали мокрыми. Душу заполнило теплом от таких необыкновенных Сонькиных слов, а сердце сжалось, выпуская на волю раскаяние. Рехнулась — это еще мягко сказано. Соньке следовало бы по щекам отхлестать подруженьку за ее подозрения и за ее поведение. Но телефонный Ромка сделал это куда вернее, просто приняв Сонины слова и порадовавшись ее чуткости. Сонька еще посоветовала ему приберечь свои комплименты для Сорокиной, и разговор на этом закончился. А Катя сидела в кресле, придавленная чувством вины и собственной ошибки, смотрела завороженно на Соньку и не могла даже слова выговорить. Значит, вот как все было на самом деле? Значит, вовсе и не задумывали подлость самые близкие люди, а наоборот, заботились о ней, дорожили ей и — любили ее? А она в ответ…

Господи!..

— Надеюсь, ты не думаешь, что я прямо сейчас все это мысленно записала? — ехидно спросила Сонька, но Кате было наплевать на ее ехидство. Подруга имела права на любые упреки, и Катя вынесла бы их без единого возражения, лишь бы Сонька простила ей гадкие мысли про нее, потому что Ромка…

Ромка не простит.

Разве можно простить предательство?

Катя вскочила, бросилась к двери, распахнула ее, едва не сорвав с петель. Не одеваясь, не в силах ждать ни одной лишней секунды, она на одном дыхании преодолела три этажа, отделяющих их с Ромкой квартиры, и забарабанила кулаками в его дверь. У нее не было никакой надежды, что Ромка откроет, но и сил дальше тонуть в болоте собственной вины не было тоже. Она должна была увидеть его лицо — пусть презрительное, пусть обвинительное, но без него она уже совсем измучилась. Пусть скажет, что ненавидит Сорокину, что не хочет ее видеть, что она последняя дура и сволочь — Катя все вынесет. Но только не эту удушающую тишину в ответ на свой стук. Может быть, что Ромка в наушниках так ушел в работу, что ничего не слышит? Может быть, что он решил забить на учебу, чтобы не встречаться с предательницей Сорокиной, так низко поступившей с ним? Может быть, что он все же внутри своей квартиры, хотя Катя за три с лишним недели ни разу не встречала его в подъезде или на улице?

Страшная правда все сильнее заволакивала паникой, потому что ни на стук, ни на звонки Ромка не реагировал. Уже даже сосед услышал и выглянул в подъезд, а Ромка не откликался.

— Нет там никого, Катюша, — сообщил встревоженный дед, с которым Катя обычно здоровалась в коридоре, но понятия не имела, как его зовут. — Роман недели три уже как съехал. Ключ вот мне оставил, чтобы я родителям его передал, а сам того… С вещичками, значит, вместе…

У Кати остановилось сердце.

Съехал…

Куда, зачем? Уж точно не в Питер и не к Соньке: оказалось, что нет у них ничего общего, и только такая идиотка, как Сорокина, могла почти месяц делать вид, что ей безразлично исчезновение Ромки. Почти месяц, господи, за который могло произойти вообще все что угодно! Ромка мог попасть под машину, или пешком рвануть на Кавказ, или уйти в армию, попав под весенний призыв…

Более страшные картины воображение рисовать отказалось, но Кате было довольно и этих, чтобы понять, что она должна разыскать Ромку. Должна узнать, что с ним стало, иначе не сможет спокойно дышать и вообще никогда не сдвинется с этого места. Сердце то колотилось, как сумасшедшее, то замирало в беспросветном отчаянии, но Катя все же умудрилась под каким-то абсолютно неправдоподобным предлогом выпросить у деда ключ. Тот самый, что бросила в Ромкиной прихожей в страшный день их ссоры. Сейчас ключ жег руки новым чувством вины, но Катя все же заставила себя вставить его в замочную скважину и отпереть дверь. Что она рассчитывала найти в пустой Ромкиной квартире, Катя не знала и сама. Знала, что должна что-то сделать, чтобы только не дать себе утонуть в собственной вине. Ничего еще не ясно. Ни-че-го! А значит, не время опускать руки.

Квартира встретила ее точно такой же убивающей тишиной, а легкая затхлость в воздухе подтверждала слова соседа о том, что сюда никто давно не приходил. Тоска накатила с еще большей силой. Катя, как пьяная, прошлась по всем комнатам, шаря пустым взглядом по столь же пустым углам. На кухне открыла холодильник, но в том не было не только продуктов, но даже и света: очевидно, Ромка, уходя, отключил его от сети. Провод аккуратно свернут вокруг чайника — а ведь совсем еще недавно они с Ромкой пили из этого чайника самый вкусный на свете чай и смеялись над матаном, грибами и всем на свете. Катя погладила пальцами обивку табуретки, чувствуя, что дышать становится все сложнее, потом прошла в Ромкину спальню. Провела так же рукой по подушке, на которой он спал, не позволяя себе схватить ее в охапку и уткнуться в нее лицом. Кто она такая, на самом деле, чтобы трогать Ромкины вещи? Он слишком явно вычеркнул ее из жизни, чтобы оставалась надежда когда-нибудь снова стать ее частью. И только Катя в этом виновата. Почему не задала прямой вопрос, когда была такая возможность? Почему не сказала, что слышала его разговор с Сонькой, и не потребовала объясниться? Почему так резко и решительно все оборвала, не оставив себе путей к отступлению? Ромка никогда не простит ей этого спектакля с Олегом! Он ручку от сумки с коньками оторвал, когда только думал, что Катя другого предпочитает. А тут она прямо перед ним начала с Олегом целоваться. И уехала с ним в машине. И не возвращалась всю ночь. Наверняка Ромка решил, что она переспала с Олегом, — а что еще он мог подумать? Катя из одного разговора насочиняла целый путеводитель по человеческой подлости, а Ромка все своими глазами видел.

И даже никакой сцены не стал Кате устраивать. Просто ушел. И это был лучший ответ всем ее глупым робким надеждам.

Взгляд сам упал на открытый платяной шкаф, словно в назидание и в укор ей уныло пустой, и Катя больше не смогла справляться с собой. Опустилась на пол прямо напротив распахнутых створок и разрыдалась в голос. Казалось, все так долго сдерживаемые горести в один момент прорвались наружу и выплеснулись в нынешнем несчастье. Катя размазывала слезы по лицу, не видя, что они капают на юбку, всхлипывала и подвывала, позволив наконец себе эту слабость и это очищение. Да, надо было очиститься хотя бы от гадких мыслей о Ромке, который в действительности оказался куда лучше, чем Катя представляла даже в самых восторженных своих мыслях о нем. Честный, порядочный, заботливый, самый удивительный парень на свете! И кажется, кажется он ее даже любил, а Катя, так мечтавшая об искренней и настоящей любви, уничтожила ее одной своей дуростью и теперь не знала, как ей со всем этим жить. Потому что даже убедив себя, что ненавидит Ромку, она тосковала по нему, а сейчас и вовсе не могла утешиться, понимая, что потеряла.

Услужливая память снова и снова подбрасывала ей яркие моменты их с Ромкой марта. Вот Ромка пугается, не обидел ли Олег Катю, а потом отпаивает ее чаем с невозможно вкусным шоколадом. Вот он изумляется ее блинчикам и угощает ее картошкой, забавляясь, что она предпочитает ее, а не мамино киноа с креветками. Вот носится на коньках, как заведенный, и говорит, что не хочет от Кати избавиться. Вот называет ее красивой девчонкой и смотрит вместе с ней «Обыкновенное чудо». Вот уминает «улитки» с корицей и приглашает на Айвазовского. Вот утешает после неожиданного Катиного срыва и учит играть в хоккей. Вот придумывает для нее воздушного змея и пробует столь же воздушное безе. Вот обещает не обижать — и не обижает: ни разу, что бы Катя ни выкидывала. Ромка умеет держать обещания, даже когда те разрушают его жизнь. Ну почему, почему он не пришел к Кате, чтобы высказать все, что думает по поводу ее отвратительного поступка? Почему не обвинил ее в вероломстве и не потребовал объяснений? Катя бы тогда тоже напомнила ему о том ужасном телефонном разговоре, и они разобрались бы во всем этом безумии, которое Катя заварила — и выварила настолько, что теперь не могла даже ложку воткнуть, чтобы хоть как-то расхлебать. Ромка всегда был слишком правильным и гордым, он счел ниже своего достоинства выяснять отношения с распоясавшейся Сорокиной — и просто ушел. И оставил Катю одну. Совсем.

Навсегда.

Потому что даже после одной неполной недели в Ромкиных объятиях она понимала, что никогда у нее не будет такой любви, как была с ним. Такой чистой, такой горячей, такой искренней — и взаимной. Хоть двадцать лет пройдет, хоть сорок, Ромка всегда будет первым — и единственным. Никого Катя до него не любила, теперь-то она это понимала абсолютно точно, и никто ей не был нужен так, как Ромка. И какой бес в нее вселился, чтобы понять Ромкины слова именно так, как поняла их Катя? Ведь даже по его тону было понятно, что он говорит не всерьез, а она все приняла за чистую монету — и разрушила их отношения. И кажется, сразу две жизни, потому что если Ромка любил, если она причинила ему боль, если он бросил университет из-за этой боли… Тогда Кате не было совсем никакого прощения. Она-то ведь лучше всех знала, как важна для Ромки учеба. Он и дело уже себе нашел по душе — всего-то и надо было защититься от отцовских посягательств на его желания, а Катя выбила у него почву из-под ног. Привыкла, дура, всеми командовать и считать лишь себя правой и безупречной — вот и получила! До конца жизни урока хватит!

Вот только Ромке-то такой же урок за что? Он-то вообще ни в чем не виноват! Он просто влюбился не в ту девчонку…

Катя еще раз всхлипнула и вынула из шкафа валявшуюся на дне оранжевую кожаную полоску. Тот самый браслет, что Ромка завязал, обещая себе пригласить Катю на танец, и снятый после их вальса. Вальса, который до сих пор обжигал. Который до сих пор сбивал дыхание. Который до сих пор заполнял теплом в сладком предвкушении, как будто ничего еще не кончилось и впереди самое необыкновенное.

И Катя собралась отказаться от этих чувств и ощущений? Вот так сдалась после первой трудности, смирившись с уже случившимся? Отпустить Ромку, не попытавшись хоть что-то исправить? Да, шансов на его прощение почти нет, но, если она не сделает шаг навстречу ему, шансов не будет вовсе. Она уже разрушила так многое, просто отвернувшись от него, так неужели снова на те же грабли?

Нет, это совсем не по-сорокински! Уж кто-кто, а Катя не умеет отступать. Пусть страшно, пусть трудно, пусть почти без надежды на успех, но она попытается вернуть Ромку! Объяснит, попросит прощения, поклянется, что подобное больше никогда-никогда не повторится, — и оставит за ним решение. Если он совсем отказался от нее, она смирится, зная, что заслужила это. Но если все-таки… Если все-таки…

Сама не зная зачем, она распахнула окно, впуская в комнату весну, и глубоко вдохнула свежий теплый воздух. Он окончательно изгнал из души не только неуместные обиды, но и недавнюю безысходность. Все еще можно исправить. Хотя бы попытаться. И Катя попытается.

Зажмурившись, она дала себе обещание. А потом завязала на запястье тот самый оранжевый браслет. Пусть он будет символом ее надежды — та, Катя чувствовала, еще ей понадобится.

Вернувшись домой, она застала в своей комнате Соню. Прошептала одними губами: «Прости», — и взяла со стола телефон. Быстро набрала Ромкин номер и приложила трубку к уху.

Соня смотрела за ее действиями с напряженным ожиданием, но не говорила ни слова. И скоро Катя поняла почему — когда отвратительный женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны доступа сети.

— Не отвечает, да, Сорокина? — догадавшись, кому она звонила, иронично спросила Сонька. — По ходу, вы на пару с Давыдовым от симок избавились. И я сочту себя удовлетворенной, а свою поездку — ненапрасной, если узнаю причину и его бойкота.

Катя, горько выдохнув, опустилась на кровать. Смотреть на Соньку ей было стыдно.

— Ты тоже Ромке звонила? — стараясь немного отсрочить неизбежное, спросила она. Соня кивнула.

— С четырех телефонов: своего, родительских и у одногруппницы попросила: думала поначалу, что в опалу к нему попала. А оказывается, все куда хуже?

— Хуже, — подтвердила Катя и посмотрела в погасший экран телефона. — Хочешь окончательно разочароваться в подруге, Бессонова? Или остановимся на том, что я жестоко обидела Ромку и теперь не знаю, как все исправить?

Соня долго изучающе рассматривала ее и даже принялась напевать какую-то дурацкую песенку. Потом, очевидно, приняла решение.

— Что ты еще выкинула, Катька? — потребовала ответ она. — Я даже самые сказочные варианты перебрала, но так и не придумала, что можно сделать такое, чтобы Давыдов психанул и пропал с радаров. Это вообще не в его стиле.

Катя заставила себя проглотить вставший в горле комок. Чего уж теперь страдать из-за того, что пробила даже непробиваемого Давыдова? Надо решать проблему. А Сонька, что бы Катя недавно о ней ни думала, могла ей в этом помочь.

— Целовалась на его глазах с Олегом, — придушенно проговорила она. — А потом уехала с ним и вернулась только под утро.

Сонька охнула. Катя со всей силы ущипнула себя, чтобы хоть как-то оправдать навернувшиеся слезы. Если даже ей было сейчас так больно от своего поступка, то что почувствовал тогда Ромка? И она еще надеется на прощение?

— Не было ничего, — пробормотала Катя, наверное впервые в жизни пытаясь оправдаться перед подругой. Но она нуждалась в ее понимании и ее поддержке. Больше рассчитывать было совсем уже не на кого.

— Это радует, — без всякой насмешки заявила Сонька и, пересев к Кате на кровать, снова обняла ее одной рукой. Катя глубоко вздохнула и пристроила голову ей на плечо. — Влюбилась, да, Сорокина? — что-то совсем неуместное спросила она. — По уши? Раньше-то никогда тебе разум не отказывал.

Катя снова вздохнула и кивнула. По уши. И выше ушей. Всем сердцем влюбилась. И совсем не могла без Ромки.

— Ты к Давыдову мириться ходила? — поинтересовалась, не дождавшись ответа, Соня. — А он не открыл?

— Нет его дома, — почти со стоном отозвалась Катя. — Сосед сказал, не появляется уже три недели. И в университет не ходит. Я не знаю, где он, Сонь! И не знаю, где его искать!

— Ну давай подумаем, куда Ромка мог податься, — внесла здравое предложение Бессонова. — Питер вычеркиваем: гарантирую, ко мне в теплое гнездышко он не приезжал.

— Прости, — пискнула Катя, осознав, что так еще и не извинилась перед подругой за свой демарш.

— Прощаю, — легко согласилась Сонька и даже по-матерински поцеловала Катю в лоб. Катя хихикнула. — Давай дальше. Хотя странно, конечно, с квартиры съезжать, когда с девчонкой поссорился. Может, я еще чего не знаю, Катюха?

Катя пожала плечами. Соня покачала головой.

— Недостаток улик обычно ведет к неверным выводам, — глубокомысленно заметила она. — Вот у тебя улик было недостаточно, и видишь, до чего ты додумалась. По счастью, я всегда разговоры на телефон записываю — и новые сведения помогли нам решить задачку правильно.

— Зачем? — спросила Катя, хотя ответ ее не особо интересовал.

— Это нас в универе приучили, — пояснила Соня. — Психолог должен уметь найти причину проблемы клиента в разговоре с ним, а потому лучше всегда иметь этот самый разговор под рукой, чтобы в случае необходимости перепрослушать и разобраться во всем досконально.

Катю подмывало задать вопрос, как часто Бессонова ищет проблемы подруги — и как часто их находит, — но ей не хотелось ссориться. И она промолчала.

— Ладно, тогда попробуем с другой стороны, — продолжила неунывающая Сонька. — Говорят, источник всех психологических проблем стоит искать в родителях. Советую с них и начать. Есть у тебя связь со старшими Давыдовыми?

Катя снова повела плечами. Наверняка у мамы был телефон Роминой матери, вот только…

— У Ромки не лучшие отношения с родителями, — неохотно сказала она. — Так что вряд ли он поедет к ним.

— У тебя тоже не лучшие отношения с родителями, но они как минимум знают, где ты! — живо возразила Бессонова, и Катя как будто проснулась. Ну конечно, даже если Ромка сменил телефон, он должен был дать новый номер родителям! А для Кати и он будет отрадой. Хоть какой-то луч света в ее темном царстве.

— Ты гений, Бессонова! — восхищенно воскликнула она и, уже бросившись к двери, услышала нескромное согласие Софы с этим утверждением.

Родителей и Игорешки, как ни странно, дома не оказалось, хотя Катя не заметила, когда они ушли. Вероятно, решили оставить их с Сонькой наедине и тактично самоустранились из квартиры. Впрочем, это не было особой проблемой. Катя тут же набрала маму и следом получила сообщение с номером Светланы Давыдовой. Глубоко вздохнула и посмотрела на Бессонову.

— Сонь, ты извини, можно я… одна позвоню? — попросила она. — Я не знаю, честно говоря, каким будет наш разговор…

Сонька закатила глаза и взялась за дверную ручку.

— Когда ты стала так деликатничать, Сорокина? — усмехнулась она. — Ладно, не дрейфь, все получится. А я пойду пока на кухне у вас пошукаю: есть с дороги хочется.

— Ой, Сонь, я разогрею тебе сейчас… — засуетилась было Катя, поняв, что Сонька после шестичасового путешествия и правда должна быть голодной, но та только шикнула на нее.

— Звони! — приказала она. — Я подожду. У меня самолет только в восемь.

Смысл последней ее фразы Катя пропустила, поскольку уже снова смотрела в телефон, придумывая, как начать разговор с Ромкиной матерью и как уговорить ее сдать пароли сына. Особенно если она вдруг в курсе их размолвки, а Ромка не хочет больше иметь с Сорокиной ничего общего. Вряд ли, конечно, он стал бы делиться с матерью неудачами на личном фронте и жаловаться на гадкую бывшую одноклассницу, но Кате все равно было неуютно. И пожалуй, она все же больше боялась не того, что сейчас получит от несостоявшейся свекрови на орехи, а того, что та попросту не захочет с Катей общаться. Она имела на это право. А Катя…

Мысленно прикрикнув на себя за нерешительность, она нажала вызов, скороговоркой повторяя про себя слова приветствия и своей просьбы. Но растеряла их все, когда в трубке раздался смутно знакомый мужской голос.

— Да? Кто это?

В первую секунду Катя решила, что не туда попала, но манера общения собеседника неожиданно заставила поинтересоваться:

— Добрый день! Это номер Светланы Давыдовой?

— Он самый! — подтвердил голос. — Она не отвечает на незнакомые номера. Если скажете, кто вы и по какому делу, я передам ей трубку.

Вот теперь Катя узнала Давыдова-старшего — ну конечно, а кто еще мог распоряжаться телефоном собственной жены и решать, с кем она может говорить, а кого ей следует игнорировать?

Катя подобралась, готовясь к бою.

— Меня зовут Катя Сорокина, — напряженно начала она. — Я училась с вашим сыном в одном классе и…

— У меня больше нет сына! — оборвал ее Денис Денисович и бросил трубку раньше, чем Катя успела хоть что-то сказать или сообразить.

Нет больше сына?

У нее потемнело в глазах, а телефон едва не выпал из заледеневших пальцев. Ромка… Ромка…

Руки сами ткнули кнопку повторного вызова — Катя бы не сумела. И какой-то чужой — хриплый, полумертвый — голос потребовал от Дениса Денисовича ответ:

— Что с Ромкой? Он жив? Он?..

Дальше Катя попросту задохнулась. И едва сумела разобрать снисходительные фразы:

— Роман бросил университет и устроился работать в какой-то магазин, — холодно сообщил старший Давыдов. — Нарушил обещание и отказался от фамильной чести. После этого он не имеет права называться моим сыном и носить фамилию Давыдов. Так, надеюсь…

— Да вы что?! — не дослушав, выкрикнула Катя. Гнев прорвался сквозь предыдущий страх и извергся из ее души подобно лаве из вулкана. — Вы совсем рехнулись, что ли?! Какая честь?! Какая фамилия?! — она явно говорила с идиотом и не стеснялась в словах. — При чем здесь институт и обещание? Ромка — замечательный, удивительный, самый честный, самый лучший человек на свете! И вы просто старый дурак, что отрекаетесь от него из-за каких-то своих закидонов! Я думала, вы поддержите его в трудный момент, а вы!..

Голос сорвался вместе с таким же сорвавшимся дыханием. Катя задышала мелко и часто, стараясь хоть немного справиться с собой и обидой за Ромку. Отец, называется! Не разобрался, не поддержал, не расспросил, разумеется, — отрезал и выкинул, будто вышедший из моды мундир за ненадобностью. А Катя еще на своего отца жаловалась! Тот хоть не в глаза от нее отрекся. Да и вообще, кажется, осознал…

— А вы? — неожиданно поинтересовался Давыдов-старший, и Катя только сейчас поняла, что почему-то все еще держит трубку возле уха, хотя давно следовало повесить ее и навсегда забыть о некоем Денисе Денисовиче. Однако вместо этого она уточнила:

— Что я?

— Вы его поддержали? — спросил Давыдов-старший, и из Кати после этого вопроса словно выпустили весь воздух вместо со злостью. Что, Сорокина, нечем крыть? Сама-то еще хлеще этого тщеславного индюка.

— Нет, не поддержала! — выдохнула она. — Я такая же дура, как и вы, сэр! Потому и потеряла Рому. И вы его потеряете. Потому что он и без меня, и без вас справится. А вот мы…

Она замолчала и закрыла свободной рукой лицо. Ждала ли она ответа? Вряд ли. Однако получила.

— Что вы хотите знать? — неожиданно устало спросил Денис Денисович. Катя замерла, не веря собственной удаче.

— Где мне его найти? Мне… очень надо с ним поговорить!

Однако тяжелый вздох объяснил, что она рано обрадовалась.

— Адреса и телефона у меня нет, — ошарашил старший Давыдов, — Рома отказался их давать. Но я попробую узнать. Перезвонить вам по этому же номеру, Катя Сорокина?

Катя подтвердила, что именно по этому, и, только распрощавшись, вспомнила, что хотела вернуть прежнюю симку. Что ж, придется с этим повременить. Впрочем, Ромка все равно не позвонит, а больше звонка она ни от кого не ждала.

— Ну как успехи? — первым делом спросила Сонька, когда Катя появилась на кухне. Она уже совершила набег на местный холодильник и теперь с удовольствием уплетала бутерброд, по размерам ничуть не меньший, чем делала себе Тося Кислицина.

— Весьма спорные, — вздохнула Катя и кивнула на бутерброд. — Чего ты всухомятку? У нас сегодня индейка с гранатом — пальчики оближешь.

— Пальчики я дома оближу, Сорокина, — так и не объяснила свой выбор Сонька. — А пока быстренько расскажи мне, что удалось выяснить, и вызови такси, иначе мой самолет улетит без меня.

— Ты уже обратно в Питер? — расстроилась Катя. — Так скоро? Я думала, погостишь хоть пару дней.

— Обязательно погощу, Катюш, но не в этот раз, — ласково ответила Сонька и погладила ее по руке. — Завтра у меня сложнейший зачет, и его никак нельзя пропустить.

Катя удивленно хлопнула глазами. Она знала, что не стоит задавать этот вопрос, но все-таки спросила:

— Сонь! Ты меня простишь?

Теперь хлопнула ресницами Бессонова. Потом весело, задорно рассмеялась.

— Я смотрю, ты совсем забыла наш позапрошлый апрель, Катюха, — непонятно объяснила она. — А я вот нет. И никогда не забуду. Проводишь до аэропорта? Давно мы с тобой по душам не болтали.