Глава 27

Этот голос Рома узнал бы из сотни других: властный и категоричный, он звучал почти каждый божий день, то отчитывая, то требуя, то убеждая. Он и сейчас отчитывал и требовал, и Рома, несомненно, прошел бы мимо, если бы в этот момент он не тащился вдоль заброшенной больницы, в чьих давно уже опустевших коридорах столь же давно не должно было быть ни души. Что чистюля и брезгуша Сорокина могла забыть в подобном месте, Рома не представлял. Но какая-то неведомая сила толкнула его вперед, и он повиновался ей под неожиданно гулко застучавшее сердце.

Внутри здания оказалось еще хуже, чем снаружи. Кругом валялось битое стекло и столь же битые кирпичи; еще не рухнувшие стены были изрисованы граффити и исписаны похабщиной; воняло мочой и кем-то давно уже сдохшим, но в дверном проеме мелькнули рыжие Сорокинские вихры, и Рома забил на антураж. Голос Катюхи теперь звучал чувствительно громче, и Рома, разбирая отдельные слова, понял, что она грозит кому-то серьезными проблемами. Усмехнулся, узнавая президента школы, но следом услышал чей-то всхлип — да такой, что мысли о несерьезности происходящего тут же канули в Лету. А наглые грубые голоса в ответ только подтвердили холодные подозрения.

— Последний раз предлагаю тебе убраться отсюда, рыжая! — с отвратительной усмешкой сообщил один из них. — Мы к тебе претензий покуда не имеем, у нас только к подруге твоей разговор. Но еще минута — и я перестану быть таким добрым. Время пошло!

Следом послышалось испуганное девчоночье бормотание, и вот в нем-то Рома уже узнал Бессонову. Оторва-девка, не признающая границ. Неудивительно, что она вляпалась в неприятности. И столь же неудивительно, что Сорокина за нее заступилась: эта в беде никого не бросала. И сейчас не отступит, Рома это точно знал.

Он осторожно, чтобы не выдать собственного присутствия раньше времени, пробрался вперед. Заглянул в дыру в стене, оценивая масштаб бедствия. Парней было двое — это весьма упрощало задачу. Но в руке у одного поблескивал нож, и вот это уже не радовало. Рома прикинул, как лучше начать нападение, а Сорокина между тем задвинула Бессонову за спину и снова принялась увещевать этих подонков. Рома криво усмехнулся и напрягся, выбирая момент. Тут один из парней поднял телефон, очевидно чтобы продемонстрировать закончившееся время, и Рома бросился вперед.

— Бегите! — на ходу крикнул он оторопевшим девчонкам и двинул с ходу локтем в грудь парню с ножом, выбивая из того дыхание.

Отец учил драться, считая, что российский солдат всегда должен уметь постоять за себя и за ближнего, и сейчас Рома был благодарен ему за науку. Вот только вряд ли подполковник Давыдов предполагал, что те самые ближние вместо выполнения приказа ломанутся на подмогу, вдвоем накинувшись на второго поганца и уделав его едва ли не быстрее, чем Рома разобрался со своим противником. Спустя пару минут оба недавних короля жизни с трудом подбирали сопли с щедро усеянного кирпичом пола и грозили отомстить, а Рома с освобожденными девчонками выбирался из развалин наружу. А когда опасность осталась позади, Катюха радостно завизжала и бросилась Роме на шею. А он прижал ее к себе и жадно впился в слишком давно не целованные губы…

И проснулся.

Черт, опять!

Внизу живота беспощадно тянуло неудовлетворенностью, а Рома мог только проклинать себя за очередную слабость и слишком яркие сновидения. Вот только в реальности окончание было иным. Тогда Сорокина просто благодарно поцеловала его в щеку и благополучно забыла о его существовании. А Рома, наверное, ровно тогда в нее и влюбился.

Две недели еще потом ходил за Сорокиной, то ли на случай, если те подонки вдруг вспомнят о своих угрозах, то ли рассчитывая на какое-то продолжение, пока не понял, что тут ничего не выгорит. Сорокина смотрела сквозь него, улыбаясь куда-то мимо, уходя в свои мысли и дела и абсолютно точно не понимая, почему этот странный сосед с третьего ряда и четвертого этажа все время ошивается возле нее.

И Рома отступил.

Глупо, на самом деле, было надеяться, что такая девчонка, как Катюха Сорокина, из всех пускающих по ней слюни парней выберет именно его. Президент школы, потрясающе яркая и интересная девчонка, зажигающая своим пылом и ничего на свете не боявшаяся.

На кой черт он вспоминал об этом теперь, когда эта самая Катюха проехалась по нему пятидесятивосьмитонным Т-14 из одной своей прихоти, оставив от наивного самонадеянного Давыдова лишь вмятину? Понимал же, что чем раньше освободится от Сорокиной, тем проще ему будет строить новую жизнь, а сам ковырял рану, не давая той покрыться хоть сколько-нибудь существенной корочкой. Впрочем, для корочки, наверное, было еще рано. Потому Рома и поднимал голову при входе каждого нового посетителя с надеждой, что именно сейчас пересечется взглядом с голубыми Катюхиными глазами и согреется от рыжих вихров вокруг сияющего радостью лица. Но Сорокина не ходила в магазины видеоигр, предпочитая игры совсем иного толка. Те, в которые Рома играть отныне зарекся.

Первые пару недель было проще. Тогда Рома злился так, как не злился до этого никогда в жизни, и за этой злостью больше ни о чем не мог думать. Потом злость отступила, дав волю воспоминаниям, сомнениям и непониманию. И стало почти невмоготу.

Самым горьким неожиданно оказалось то, что Сорокина никогда не была жестокой. Жесткой — да, своенравной — да, невыносимой в своей самоуверенности — да, но не жестокой. Она жалела облезших худых воробьев в весенних лужах; несчастного шварцовского Медведя, загнанного в угол, и его создателя, вынужденного жить вечно; набедокурившую Соньку, проступка которой Рома так и не узнал. Она прикрывала в школе сорвавших репетицию первоклассников, выгораживала перед директором списывавших выпускников, выручала загнавшего себя в угол Давыдова. А значит, ей не могло прийти в голову просто взять и поиздеваться потом над ним же из приступа дурости. Значит, была причина такого ее спектакля с Карпоносом, и это не давало Роме покоя.

В том, что это был спектакль, и спектакль именно для него, Давыдова, Рома с недавних пор не сомневался. Поначалу еще уверял себя, что Катюха за что-то расплачивалась с Олегом, продинамив его в ту достопамятную ночь, а потом, решив попробовать нарисовать наконец к своей игре хоккеистов, раскрыл оставленный Катей в его квартире альбом — и оторопел.

На него смотрел он сам.

Да, Катюха отлично рисовала, и ошибиться было невозможно. Абсолютно все наброски имели Ромино лицо, и он словно окунулся в какой-то омут, в темноту и тишину, из которых не было выхода, кроме одного — наверх.

Выплыть.

И Рома выплыл. Выплыл только потому, что слишком сильно хотел узнать, есть ли там что-то дальше, в этом альбоме.

А дальше оказалось его имя. Катюха, очевидно, пробовала разные шрифты — хотя зачем бы, если в программе полно встроенных? — но она пробовала и каждым шрифтом выписывала слово «Ромка». Именно в такой, небрежно-ласковой форме, от которой у Ромы сводило лопатки, стоило ему только представить, как Катюха произносит его имя. Зачем? Ведь до сих пор было понятно, что она к нему равнодушна, но эта реальность растворилась ровно к окончанию страницы. Рома, словно в какой-то прострации, погладил пальцами карандашные буквы, а потом набрал Катин номер, понятия не имея, что хочет и может ей сказать. Но телефон все решил за него, сообщив, что вызываемый абонент недоступен.

Наваждение немного отступило, напомнив о том самом вечере, когда Рома так же не мог дозвониться до Сорокиной, и следующей за ним ночи. Очередная игра, правил которой Рома теперь не знал? Сорокина отлично развлеклась с Олегом, но тот хотя бы разгадал ее намерения и сумел подстраховаться. А Рома попал под раздачу и повторения пройденного желал меньше всего на свете.

После разговора со Строевым и Карпоносом он вернулся домой, подобрал в интернете несколько подходящих вакансий, прозвонился по указанным телефонам и нашел даже больше, чем рассчитывал. Владелец магазина видеоигр приглашал на работу продавца без опыта и под очень маленький оклад, зато предоставлял ему при этом же магазине жилье — небольшую комнатушку, совмещенную с кухней, и санузел. Рома собрался в полчаса и уже вечером приступил к своим обязанностям. Работа была непыльная и отвратительно скучная, зато в свободное время у Ромы была возможность заниматься своей игрой, а также подтягивать английский, без которого путь к нужному образованию ему был закрыт. Теперь о переводе на другую специальность можно было забыть, а значит, требовалось все начинать заново: ЕГЭ по английскому и попытка поступления в ВУЗ. Но уж на этот раз Рома подаст документы во все возможные учреждения, чтобы не остаться, как в прошлом году, у разбитого корыта и не оказаться должным кому бы то ни было за непрошеную помощь. Спасибо, нахлебался.

Номер он сменил, когда отец, не дождавшись его звонка в назначенное время, позвонил сам и категоричным тоном потребовал отчета. Рома, психанув, послал его подальше, заявив, что бросил универ и отныне Денис Денисович может не тратить семейный бюджет на недостойного отпрыска. Отец, не особо задумываясь, пообещал отречься от него, после чего Рома выкинул симку в дождеприемный колодец и начал жизнь с чистого листа. Отныне его номер знала только Лиза — и то под строгим уговором не давать его родителям, но звонить в любое время, когда будет такое желание. За прошедшие недели только ее звонки, пожалуй, и были какой-то отрадой, хотя о чем особо можно говорить с трехлетней сестрой?

Но меньше всего на свете он ожидал ее вызова в полдесятого утра. Получалось, что у Лизы сейчас еще только семь тридцать, и Рома поднял трубку с ощутимым беспокойством: что там могло случиться?

Напряженный голосок младшей сестры поначалу подтвердил самые нехорошие подозрения.

— Доброе утро, Ромочка, — поприветствовала она великовозрастного брата, и Рома велел себе успокоиться: кажется, особых неприятностей все-таки не произошло. — Прости меня, пожалуйста, — продолжала между тем бесконечно вежливая Лиза, — но папа очень просил меня позвонить тебе. Ему очень нужно с тобой поговорить.

Рома передернул плечами: вот это новость! А Лизка — молодец, держит слово: так и не дала родителю Ромин телефон, сама номер набрала. Роме, пожалуй, стоит у нее поучиться дипломатии.

— Хорошо, Лиз, спасибо, что предупредила, — глупо отозвался он, пытаясь представить, что вдруг понадобилось родителю до такой степени, чтобы он снизошел до просьбы к дочери и до звонка отвергнутому и освистанному бывшему сыну, и каким добрым словом встретить его желание пообщаться. Однако Денис Денисович избавил его от этих мук.

— Катя Сорокина — знаешь такую? — не тратя время на приветствие, поинтересовался он. У Ромы брови поползли вверх.

— Знаю, — согласился он. В голове крутилась сотня вопросов и сотня же язвительных замечаний, но он промолчал, желая как можно скорее услышать продолжение. К Кате Сорокиной у него не получалось быть равнодушным.

— Звонила вчера, — вполне миролюбиво продолжил отец, а Рома оторопел. Катюха? Звонила его отцу? Кой черт дернул ее на подобный полоумный поступок? — Интересовалась, где может тебя найти. Что ей передать?

— Катюха? — тупо переспросил Рома, не веря, что отец говорит правду. Но лгать тот себе никогда не позволял. — Искала меня?

— Искала, — все тем же странным, непривычно душевным тоном подтвердил отец. — Чудная девочка. Позвонила на Светин телефон. Назвала меня старым дураком и велела немедленно с тобой помириться. Сам понимаешь, что в такой просьбе невозможно отказать.

Рома ошеломленно плюхнулся на диван, вообще не понимая, что происходит. Ему и в самом фантастическом сне не приснилось бы, что Катя станет его искать. Да не просто искать, а звонить его родителям и вправлять отцу мозги по поводу его отношения к сыну. Нет, последнее как раз было очень похоже на Сорокину, но с чего вдруг? Спустя почти месяц после их расставания? Да вообще — с чего? Она забила на Рому, выкинула его из своей жизни и явно больше не желала с ним знаться, и Рома не сомневался, что между ними все кончено. Собственно, у него были все основания так думать. Но отец точно не стал бы сочинять. Черт, он вообще не позвонил бы, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящего, и разговор с Катюхой, кажется, оказался именно таковым. Она заставила Дениса Денисовича Давыдова отказаться от своих принципов и первым пойти на примирение — это просто уму не постижимо! Зачем? Грехи Катька замаливала? Или, может, узнала, что Строев Рому из универа турнул и решила снова облагодетельствовать, несмотря на ссору? Вот это было ближе к истине. Снова жалость. И ничего стоящего.

— Так что ей передать? — повторил отец предыдущий вопрос, и Рома глубоко, трудно вздохнул. Надо было принимать решение. Слишком непростое, чтобы справиться с ним кавалерийским наскоком.

— Я сам с ней свяжусь, пап, — пообещал он и, закрыв глаза, то же самое пообещал себе. — Спасибо, что позвонил.

— Добро! — согласился отец и, не прощаясь, закончил разговор.

Рома бросил трубку на диван и потер лицо руками. Пообещал — надо выполнять. Это, наверное, будет самая сложная встреча в его жизни, но все лучше, чем гадать на кофейной гуще, придумывая поступку Сорокиной самые невероятные объяснения. Пусть скажет ему все в лицо: пожалуй, давно стоило это сделать, а у Ромы все не хватало мужества. Если очередная игра — что ж, тогда можно будет наконец поставить точку и не пускать слюни на заполненную его именем страницу альбома. А если все-таки вдруг что-то изменилось…

Он вытянул с заставленной учебниками полки тот самый альбом с Катюхиными рисунками и уже в который раз вгляделся в ее наброски. Тонкие четкие штрихи, выстраивающиеся в аскетичные, но ухватывающие самую суть картинки — они удивительно верно отражали Катюхину суть. И только на форме хоккеистов были неожиданные узоры. У одного — волны внизу свитера, у второго — языки пламени по бокам, у третьего — ровные шестиконечные снежинки на рукавах. И вот эти-то снежинки и показались неожиданно знакомыми. Рома абсолютно точно видел их раньше и даже, кажется, помогал рисовать.

Он перелистнул альбом в самое начало и резко вздохнул. Вот они — и снежинки, и языки, и волны. Лизка пробовала свои силы в рисовании, а Катя вписала ее каракули в форму Роминых хоккеистов. Не поленилась, заморочилась, придумала. Наверняка уйму времени потратила просто для того, чтобы… сделать ему приятное?

Сумасшествие какое-то!

Ведь сама же отказалась, сама Карпоноса предпочла! И даже говорить с Ромой не захотела!

А потом искала, и отцу позвонила, и заставила его на мировую пойти. Что Рома упустил? Где неправильно понял?

По телу вдруг прошлась горячая вдохновляющая волна, какой он не чувствовал уже почти месяц. Вот идиот: не ясно же еще ничего и никаких, по сути, особых надежд сегодняшний разговор с отцом не должен был внушить. Но внутри против воли все оживало, и дышать становилось проще, и тучи за окном согревали лучше вчерашнего солнца.

Он скучал по Катюхе. Черт, он безумно по ней скучал, слишком привыкнув за два с половиной года к ее постоянному присутствию в своей жизни. Даже если они не виделись в каникулы по несколько недель, Рома знал, что она где-то рядом, и словно бы чувствовал это. А тут почти целый месяц — без весны в ее глазах и без света в ее улыбке. Будет ли Катя еще когда-нибудь улыбаться ему, Рома не знал. Сможет ли сам улыбнуться ей — не имел представления. Думать об устроенном Сорокиной спектакле было по-прежнему мучительно больно. Рома несколько раз пытался разобраться во всем полоумии того дня, но останавливался ровно на том месте, когда Катя от него сбежала, чтобы следом броситься на шею Карпоносу. Смотреть на их лобзания было сродни приступу аппендицита. Рома сам за пару часов до этого целовал Катюхины губы и просто загибался от ревности при одном лишь воспоминании о ее вероломстве. Только признание Карпоноса в том, что у них с Сорокиной ничего не было, позволяло хоть как-то смириться. Олегу Рома почему-то верил: тому, на самом деле, не имело смысла ему лгать. В отличие от Катюхи. И вот чему верить, когда дело касалось ее, он совершенно не знал.

А сейчас вдруг показалось, что доверие вернулось. Вернулось, когда отец сказал, что Катя на него наехала. Это не поддавалось никакой логике, но в отношении Катюхи ту искать никогда и не следовало. Ни одна нормальная девчонка не решилась бы — да и не додумалась — назвать Дениса Денисовича Давыдова старым дураком, но Рома и влюбился в ненормальную. И не сумел разлюбить, как бы ни храбрился и каких бы обещаний себе ни давал. Но, быть может, иногда и стоило их нарушать? Чтобы потом не кусать локти за упущенные возможности?

Рома посмотрел за запястье. Так и тянуло завязать новый браслет на еще одну встречу с Катюхой, но данное отцу слово, пожалуй, было ничуть не менее крепким. Это обещание Рома выполнит, чего бы оно ему ни стоило. Слишком много накопилось вопросов. И слишком мало ответов, чтобы не перелистывать якобы чистую страницу своей жизни раз за разом назад.

Он еще раз провел ладонями по лицу и резко поднялся. Давай, Давыдов, откапывай в себе гусара и вперед, в бой, пока знаменитый предок не сгорел в гробу от стыда за нерешительного потомка. Гусары не знают страха и не пасуют перед дамами сердца. Тем более когда те исписывают их именем весь свой альбом.

Рома улыбнулся и потянулся за ветровкой. Но в этот момент за стеной раздался звонок, возвещающий о начале рабочего дня. Все верно, десять утра. А значит, в следующие десять часов отлучиться никак не получится.

Рома беззвучно застонал и поплелся в торговый зал.