Глава 28

Ждать Катя не умела. К тому же не особо доверяла обещанию Давыдова-старшего. То есть она не сомневалась, что тот сдержит слово и сделает попытку выяснить у Ромки место его нынешнего обитания, но вот на сам разговор надежд почти не возлагала. Слишком хорошо помнила, в каких тонах отец и сын общаются. И Ромка запросто может взбрыкнуть или заартачиться и оставить родителя без своего адреса: о его чертовом упрямстве Катя знала не понаслышке.

К тому же в голове крепко засела брошенная Соней фраза о том, что было бы странно съезжать с квартиры, поссорившись с девчонкой. Обмозговав ночью эту мысль, Катя пришла к выводу, что подруга была совершенно права, что Ромка меньше всех на свете похож на истерика и что должна существовать еще какая-то причина для подобного его решения. Путем нехитрых вычислений ровно к утру она остановилась в поисках этой причины на Олеге. Именно его Катя использовала, чтобы отомстить Роме, и именно он мог отомстить так, как самой Кате и не снилось. Что именно способен сделать Олег и зачем ему это нужно, переполненный собственными ошибками и раскаянием мозг придумывать отказывался, и Катя решила выяснить этот момент у Олега лично. И не стала откладывать дело в долгий ящик.

Отец сегодня с утра собирался отвезти маму к какому-то врачу, поэтому на его машину не стоило рассчитывать, но, пожалуй, это было даже к лучшему: так Кате не пришлось объяснять, почему она соскочила с кровати в такую рань и помчалась в универ, не в силах ждать ни одной лишней минуты. Неукротимое желание поскорее все узнать гнало вперед, а ощущение столь близкого выяснения ответа на не дающий покоя вопрос подстегивало еще сильнее, и Катя, не обращая внимания на моросящий дождь, мерила в нетерпении шагами университетскую стоянку в ожидании приезда Олега. Наверное, разумнее было бы вылавливать его возле аудитории, но во-первых, тогда ее терпение подверглось бы еще большему испытанию, а во-вторых, возле аудитории обязательно будут посторонние, а Катя никак не хотела посвящать их в свое дело. Она и Олегу-то не сказала бы ни слова, но он сейчас был единственной ниточкой, связывающей ее с пропавшим Ромкой, и Катя подавила и гордость, и обиду, и решительно бросилась наперерез черной «хонде», наконец-то привезшей хозяина в университет.

Тормоза взвизгнули, и еще через секунду из автомобиля выскочил то ли побледневший от испуга, то ли покрасневший от гнева Олег Карпонос. Больно схватил Катю за локоть и потащил ее в сторону.

— Рехнулась, Сорокина? С собой решила покончить после своих выкрутасов? Так не за мой счет! Я еще после прошлой твоей подставы не отмылся! — выплюнул он Кате в лицо, кажется, накипевшее. Катя захлопала глазами, пытаясь понять, о чем он говорит и что вообще знает. Потому что знал он, судя по всему, куда больше, чем должен был.

— Что ты имеешь в виду? — не нашла с ходу лучшего вопроса она. Олег выдохнул и зло прищурился.

— Ровно то, что твой папенька пригрозил мне отчислением, если я еще хоть раз подойду к тебе ближе, чем на два метра, — сообщил он — и, кажется, правду. — Так что сделай милость, Сорокина, отойди подальше, чтобы у него лишнего повода не возникло. У меня, знаешь ли, большие планы на будущее!

Катя задышала быстро и тяжело, чувствуя, как на плечи наваливается вина еще и из-за Олега, но он, очевидно, неправильно ее понял.

— Вот только слякоть тут не разводи, — поморщился он. — Мне твои игры осточертели, и я больше ни одному твоему слову не поверю, так что можешь даже не пытаться меня разжалобить.

— Да нет же! — воскликнула Катя и подалась было к нему, но Олег отодвинулся от нее с такой брезгливостью, что она тут же остановилась. Понурилась. Что ж, заслужила, никуда не денешься. И даже неинтересно, откуда Олег узнал про игру. Хотелось только хоть немного оправдаться. — Прости, я не думала, что все так получится. И не желала тебе неприятностей. Я обязательно поговорю с папой и все ему объясню. Обещаю, он тебя не тронет!

Олег хмыкнул, явно не особо ей веря. Впрочем, после всего произошедшего Катя и сама бы себе не верила. И держалась от себя подальше.

— Будь так любезна, — иронично заметил он. — И за бывшего одноклассника похлопотать не забудь, а то сам он, чувствую, не сподобится о твоем долге напомнить. Гордый.

У Кати перехватило дыхание.

— За Ромку? — распахнула глаза она, кажется начав все понимать. Олег передернул плечами, по-прежнему стоя от нее на расстоянии двух шагов.

— Полагаю, у тебя много одноклассников, но да, за Романа, — с легким пренебрежением ответил он. — С ним-то ты за что так, Сорокина? Парень ночь тебя на улице ждал, а вы с папашей его из универа выкинули. Нехорошо. Не по-человечески.

Катя охнула и закрыла рот руками. На глаза против воли навернулись слезы. Думала, вчера все выплакала, но куда там, если от жалости и чувства вины свело горло и загорелись щеки? Ведь знала же, знала, что портит Ромке жизнь, и даже сама говорила об этом, но только сейчас поняла, насколько верны были те мысли. Она и отцу, требуя устроить Давыдова на его факультет, ничего толком не объяснила, и спор это отвратительный затеяла, заставив Ромку раз за разом переступать через собственные убеждения, и над чувствами его посмеялась, когда он Кате открылся. А потом и последнюю свою подачку обесценила, поставив отцовскими стараниями перед выбором, в котором Рома в любом случае оказывался проигравшим. Господи, да от такой благодетельности подальше надо держаться, как Олег сейчас делал. Но он-то хотя бы при своем остался. А Ромка…

— Прости! — выдохнула через плечо Катя и снова бросилась к автобусной остановке. Услышала еще в спину удивленное:

— Эй, а чего хотела-то? — но даже не обернулась. Скорее, скорее! Хоть одну-то свою подлость она могла исправить, и должна была это сделать! Костьми ляжет, но заставит Строева вернуть Ромку в университет! Это, конечно, не загладит ее вины перед ним, но хоть позволит Кате нормально дышать. Если б она только знала, что ее дурость повлечет за собой столько неприятностей для него! Десять раз бы подумала, прежде чем что-то сделать! Да, подумала бы, несмотря на съедающую тогда ревность, и это понимание хоть немного грело сейчас душу. Катя хотела, чтобы Рома прочувствовал весь вкус измены, который испытала тогда сама, но она ни разу не желала испортить ему жизнь! Кто только просил Строева вмешиваться?! Тоже мне, папаша нашелся, не желавший пятнадцать лет знать дочь! А сейчас что? Нашел способ гной свой изливать и пользовался им без всякого зазрения совести? Но Катя перекроет ему плодородный источник! Все сегодня выскажет, в глаза, ничего больше скрывать не будет! Чтобы даже думать забыл, что имеет к ее жизни хоть какое-то отношение! И не смел в нее вмешиваться! Никогда!

Путь до дома показался сегодня невыносимо длинным. Катя ненавидела и каждый светофор, горящий красным светом на ее дороге, и слишком старый автобус, едва взбирающийся в гору, и отвратительно неповоротливых пассажиров, еле-еле заносящих свои тушки в салон и выносящих их из него. Она всматривалась в окно в страхе увидеть на противоположной стороне Строевскую «тойоту» и разминуться с ним и ругала себя за то, что не дождалась отца на стоянке. Кажется, та сегодня была на ее стороне.

Впрочем, как ни странно, и дом не обманул.

С отцом она столкнулась в дверях. Вот прямо налетела на него, бегом поднимаясь по лестнице, зная, что по ней же Строев и будет спускаться. Одна кровь, будь она проклята!

— Катюша? — удивленно спросил он. Катюша зыркнула глазами и сжала руки в кулаки.

— Верни Ромку в университет!

Строев удивленно поднял бровь. Катя с трудом сдержалась, чтобы не ткнуть его кулаком в грудь, до того он сейчас ее бесил.

Наверное, он прочитал это на ее лице, потому что распахнул перед Катей входную дверь и движением руки предложил переместиться в квартиру. Катя, тяжело дыша, все же сочла это разумным шагом и первой прошла внутрь. Строев последовал за ней.

— Я правильно понимаю, что ты возобновила с Романом отношения? — высокомерно спросил он, а Катя сжалась от прострелившей боли. Знал бы папаша, как ударил сейчас по больному. Возобновила, как же! Да прости ее Ромка, просто улыбнись ей, хоть вообще дай о себе знать — и она бросилась бы к нему, забыв обо всех Строевых на свете!

А приходилось терпеть его язвительность и смиренно ждать его решения.

— Нет, не правильно! — огрызнулась она. — Рома ничего не знает о нашем разговоре. Он вообще… ничего не знает!

— Вот как? — недоверчиво покачал головой Строев. — С чего в таком случае ты взяла, что я имею какое-то отношение к его прогулам?

— Прогулам?! — Катя едва не задохнулась от возмущения. — Ты же сказал, что отчислишь его, если он не оставит меня в покое!

— Сказал, — легко согласился Строев. — Но что-то я не вижу, чтобы вы продолжали встречаться. Отсюда вывод, Катюша, что я его не отчислял. И следующий вывод — что он прогуливает. Кстати, уже вполне наработал на отчисление. Пожалуй, надо будет поднять этот вопрос у него на кафедре.

— Не смей! — тихо, опасно предупредила Катя, и даже мама выглянула из спальни, зная, что это затишье перед бурей. — Не трогай Ромку! Он не виноват, что ему в жизни попадаются одни эгоисты и предатели! Если из-за тебя он лишится будущего, я никогда тебе этого не прощу!

Строев вздохнул и поставил сумку на обувной пуф. Немного помолчал.

— Наверное, это хорошо, что ты защищаешь его, Катюша, — наконец задумчиво произнес он. — Но тогда и меня пойми: я тоже защищаю тебя.

Да, это были ровно те слова, которые детонировали взрыв.

— А меня не надо защищать! — пока еще негромко, вкрадчиво начала Катя и чуть подступила к отцу. — Я не нуждаюсь в твоей защите, ясно?! Я пятнадцать лет жила без нее и горя не знала! А потом ты явился незвано-негадано и давай свои правила устанавливать! Надо-не надо — тебя не интересует, главное — что твоей левой пятке захотелось! Хочу — казню, хочу — милую! Так вот не будет больше твоего «хочу», ясно?! Если Ромку отчислят, я до ректора дойду, расскажу ему, какой беспредел на факультете естественных наук творится! А если и ректор покрывать тебя станет, министру напишу! Добьюсь, чтобы тебя сняли! Чтобы ты ответил наконец за свои поступки! Чтобы!..

— Катя!.. — ошеломленно позвала ее мама, но Кате сейчас было не до нее. Она смотрела отцу в глаза и пыталась сжечь его собственным взглядом.

Но Строева так просто было не пронять.

— Сколько пафоса, Катюша, впрочем, это свойственно юности, — вполне себе спокойно заметил он. — Не хотел я говорить, но, чтобы ты сама себе не навредила, придется немного остудить твой пыл. Ты так заступаешься за Романа, а знаешь ли ты, что он на тебя спорил?

Он надеялся выбить Катю из седла своей протухшей тайной? Напрасно.

— Знаю! — издевательски усмехнулась она и тоже прищурилась. — Это я Ромку заставила, потому что мне нравился Олег, а он не обращал на меня внимания. И Ромка пытался меня отговорить, но куда там! Я же дочь своего отца! Я на слове его сыграла и добилась своего! А Ромка не сказал, правда? Потому что он рыцарь и прикрывает меня, даже когда я делаю мерзости! А теперь давай, отчисляй его за прогулы! Тебе хватит совести! Ирод!

Строев слушал ее молча, все сильнее сжимая челюсти и заметно бледнея при каждой новой фразе. И когда Катя наконец замолчала, он отер лицо рукой и выдохнул с надрывом:

— Ты не могла этого сделать!

Катя злорадно усмехнулась, чувствуя горькое торжество от настигшего папеньку возмездия.

— Отрекись от меня! — хрипло посоветовала она и продолжила, не обращая внимания на мамино «ох!» за спиной. — Однажды ты уже это сделал! Второй раз не будет слишком сложно!

Теперь уже мама не стерпела.

— Катя! — железным тоном приказала она. — Немедленно извинись перед отцом!

— За что? — вызывающе поинтересовалась Катя: сдаваться она не собиралась, даже если вся семья вместе с Игорешкой встанут против нее. Пора было кончать с этим фарсом! И она чувствовала в себе силы дойти до конца. — За то, что он пятнадцать лет думал, нужна ли ему дочь?! За то, что все эти пятнадцать лет не хотел меня знать?! За то, что предпочел дочери свободу?! О, не делай такое лицо, мам, и не пытайся убедить меня, что все это время он не знал о моем существовании, — эта сказочка хороша только для Игорешки! А я видела письмо, которое ты ему писала! Писала, когда мне едва исполнился месяц, мама! И оно было вскрыто — и прочитано! Значит, ему все было известно, но он предпочел не появляться эти пятнадцать лет ни в твоей, ни в моей жизни! Не хотел видеть свое подобие, не так ли, папочка? Догадывался, в кого уродилась доченька? Конечно, как такую любить?! Она по трупам идет к своей цели! Ни о чьих чувствах не думает! Ничего и никого не жалеет, даже самых близких! Вот такая я, да! Использовала Олега, использовала Ромку, а потом ноги об обоих вытерла и думать забыла! Правильно, папочка, зачем тебе такая дочь? Меня даже Ромка теперь знать не хочет! Ушел — и пропал! И я не знаю, где он! Не знаю!..

Слезы потекли сами. Как Катя ни пыталась держаться, как ни требовала от себя жестокого равнодушия, мысли о Ромке и его обиде не оставили никаких сил сопротивляться. Катя опустилась на пол, закрыла лицо руками и уткнулась в колени, желая только остаться одна. Никто сейчас не мог ей помочь и никого она не хотела ни видеть, ни слышать. И когда входная дверь вдруг открылась и закрылась, Катя подумала, что отец в коем-то веке сделал то, что она желала, — исчез из ее жизни. Вот только легче от этого почему-то не стало. Наверное, потому, что было уже слишком поздно? Или потому, что своим побегом он только подтвердил Катины слова, а она в самом дальнем уголке сердца надеялась, что он их все-таки опровергнет? И что она хоть кому-то еще нужна?

— Костя вернулся только потому, что увидел тебя, — неожиданно раздался над головой кроткий и какой-то одухотворенный мамин голос. — Он полюбил тебя с первого взгляда и больше не мог оставить. Только поэтому и нашел в себе силы простить меня.

— За что простить? — устало спросила Катя, хотя ответ ее нисколько не интересовал. Мама опять начнет выгораживать отца своих детей. Она всегда это делала.

— За глупость и предательство, — грустно вздохнула мама, и Катя против воли подняла на нее глаза. Мама пожала плечами, потом вдруг села на пол возле Кати и взяла ее руку в свои. — Не отцовская кровь в тебе бунтует, Катюш, а моя. Мне, правда, чуть побольше, чем тебе, было, когда я от Кости из-под венца сбежала. Двадцать два. Сразу после института.

— К-как сбежала? — ошеломленно переспросила Катя. Слезы просохли в этом открытии. Неужели такое могло быть?

Мама вздохнула и отвела глаза.

— Вот так, — виновато проговорила она. — Мы еще на пятом курсе договорились, что поженимся после защиты дипломов, дату свадьбы назначили, готовиться начали. А тут мне мамина тетя работу предложила. Хорошую работу с отличными перспективами, о какой зеленая выпускница вроде меня могла только мечтать. У меня не возникло сомнений, что за нее надо хвататься. Мы в поселке тогда жили, далеко от города, каждый день не наездишься, надо было в город перебираться. А у Кости мать постоянно болела, он и из университета-то к ней срывался, а как дело к диплому пошло, так тут вообще почти бесконечная череда звонков и вызовов. Мы много с ним об этом говорили, думали, взвешивали. Я понимала, что он не бросит мать, и вроде бы даже смирилась. Он обещал, что обязательно найдет хорошую работу, что я не буду жалеть о своем выборе, и я соглашалась с ним. А в день свадьбы, уже стоя в белом платье, посмотрела в окно, ужаснулась окружающей разрухе, поняла, что мы никогда из нее не выберемся, потому что мать Костю ни за что не отпустит…

— И бросила папу! — ахнула Катя. Мама кивнула — как-то судорожно.

— Бросила, — подтвердила она. — Даже лично не сказала — записку оставила. Понятно, что Костя за мной не поехал, да я и сама не простила бы такого предательства. Тетя устроила меня на работу — действительно хорошую: зарплата, социалка, перспективы — тетя меня на свое место готовила. И жить в свою квартиру пустила, говорила, скучно ей одной, а я найду деньгам лучшее применение, чем на съем их тратить. Я, конечно, не знала, когда сбегала, что беременна: сначала думала, стресс, а потом уж, когда поняла… Спасибо тете, земля ей пухом, в чувство привела, не дала очередную глупость сделать, сказала, поможет, поддержит. Ангелом-хранителем моим стала, даже квартиру по завещанию мне оставила…

Катя кивнула, хотя смутно вспоминающаяся прабабка сейчас мало ее интересовала.

— Ты написала папе письмо, — напомнила она. — Не отрицай, я его читала!

Мама кивнула и, обняв Катю за плечо, прижалась губами к ее виску.

— Написала и отправила, — согласилась она. — Но он к тому времени уже уехал из дома. Он… трудно пережил мой побег. Запил — и так сильно, что едва не угробил собственную жизнь, — потому так и перепугался, когда решил, что ты по его стопам пошла. Но все же сумел справиться с этой напастью и покинул поселок, как только мать пошла на поправку. Вот у нее-то письмо и пролежало все пятнадцать лет. Уж не знаю, читала ли она его, нет ли: Костя говорит, что так запечатанным его в доме и нашел, когда мать похоронил. А как открыл — так сразу и сюда, ни дня не откладывал…

— И ты веришь ему? — воскликнула Катя. Да, красивая была история и, наверное, вполне имела право на существование, вот только доказательств ее правдивости у Кати так и не появилось. Строев вполне мог прочитать это письмо раньше. Или узнать о Кате от матушки. А мама слишком любила его, да еще и считала себя чересчур виноватой, чтобы усомниться в его словах.

Мама улыбнулась.

— Если бы ты видела, как он смотрит на тебя, ты бы тоже верила, — мягко сказала она и как-то сентиментально вздохнула. — Сколько я его знала, столько он мечтал о дочери, и даже имя выбрал — Катюша. Я потому и написала ему, что не могла предать во второй раз. А оно видишь как все получилось.

Катя промолчала. Ей требовалось время, чтобы собрать воедино мысли и решить, что теперь со всей этой информацией делать. Кажется, по всему выходило, что Строев вовсе не виноват во всех этих пятнадцати годах их разлуки. Более того, получалось, что он был такой же жертвой этой самой разлуки, как и Катя. Что он действительно не имел понятия о ее существовании, а когда узнал и понял, что у него уже пятнадцать лет есть дочь, о которой он мечтал и с которой не имел возможности находиться рядом…

— Костя… — продолжила между тем мама, и теперь уже Катя сжала ее руку, почувствовав, как у нее дрогнул голос. — Он ни за что бы ко мне не вернулся и не рискнул бы начать заново, но совсем не мог расстаться с тобой. Потребовал разрешения навещать тебя. Я дала, конечно, хотя понимала, как тебе сложно все это понять и принять отца. А дальше ты и сама знаешь: он приходил каждый день и постепенно мы поняли, что все еще нужны друг другу… Я хотела рассказать тебе правду, Катюш, и не раз, но Костя запретил. Говорил, что мы и так лишили тебя нормальной семьи, не хватало еще, чтобы ты окончательно в родителях разочаровалась. Если б я только знала, что ты найдешь это злосчастное письмо и так его поймешь…

Катя покачала головой. Как теперь общаться с отцом, она еще не решила. Но хотя бы стали понятны все эти его закидоны с гиперопекой. Он старался наверстать потерянные пятнадцать лет. Как будто это можно было сделать.

В носу снова непрошено защипало: Катюха Сорокина становилась размазней.

— Кажется, это становится моей болезнью — неправильно все понимать, — вздохнула Катя, стараясь все-таки сдержать слезы. Мама посмотрела на нее внимательно и тихо спросила:

— С Ромой все так плохо?

И вот тут-то уже справиться с собой стало совершенно невозможно. Катя хлюпнула носом и уткнулась маме в плечо.

— Я такая дура, мам! — выплеснула она. — Приревновала Ромку к Соне и все испортила! Он никогда меня не простит! А я… совсем без него не могу…

Мама погладила ее по спине. Очень нежно и очень долго.

— Я тоже думала, что Костя не простит, — напомнила она. — Но время все лечит и открывает в другом свете.

Катя застонала.

— Пятнадцать лет, мам, я столько не выдержу! И дочери у нас общей с Ромкой нет, чтобы на нее надеяться. Ничего нет. Мы встречались меньше недели, а потом я сделала вид, что к Олегу вернулась. А Ромка… поверил… А я…

Она говорила много, эмоционально, не скрывая ничего и делясь с мамой самым сокровенным. Наконец-то снова ничего не стояло между ними. Наконец-то она снова доверяла маме и чувствовала, что они близки, как прежде. Наконец-то можно было хоть с кем-то разделить это свое горе, выплакаться до какого-то опустошения, избавиться хоть от части съедавшей черной вины и освободить место для надежды. Если папа, пятнадцать лет считая маму предательницей, так и не сумел ее разлюбить, быть может, Ромка… Быть может, Ромка тоже…

— Надо попытаться, Катюш, — поддержала ее решение мама и поцеловала в лоб, будто благословила. — Мы обязательно найдем, куда уехал Рома. Я сама позвоню Свете, поговорю с ней, объясню. А ты не падай духом. Уверена, Рома…

Дверь, так и не запертая, распахнулась, и на пороге появился Строев — красный, строгий, почему-то с мокрой головой, как будто шел под дождем без зонтика. Он посмотрел на Катю и маму, сидящих на полу, и даже не удивился.

— Поехали, — приказал он Кате. — Будем извиняться перед Романом.

Катя вскочила на ноги, не веря собственным ушам.

— Как извиняться? — только и выдохнула она. Строев дернул уголком рта.

— Искренне! — отрезал он. — Или не хочешь?

— Хочу! — уже не думая о том, насколько он серьезен, воскликнула Катя и подалась вперед. — Ты знаешь, где он? Но откуда?..

— Дмитрий Саныч помог разыскать, — усмехнулся отец, пропуская Катю вперед и прикрывая за собой дверь. — Очень полезный знакомый. А твой Роман и знать не знает, с кем в хоккей играет.

— Зонтики возьмите! — крикнула им вслед мама, но возвращаться они не стали. «Плохая примета», как сказал Ромка. Очень плохая, как знала теперь Катя.

— Проверял? — спросила она, неплохо успев за почти четыре года изучить отца. Тот кивнул.

— Проверял, — подтвердил он. — Уж больно твой «рыцарь» зацепил. Не хочется, чтобы ты обожглась.

Катя вздохнула и покачала головой.

— Я не обжигаюсь, я обжигаю, — с горечью напомнила она. — И действительно не думаю ни о чьих чувствах.

Отец испытующе посмотрел на нее и открыл перед ней подъездную дверь. Катя вынырнула и потупилась.

— Извини меня! Я…

— Рассказала-таки Марина? — перебил ее отец и покачал недовольно головой, но тут уже Катя не стала дослушивать.

— И давно надо было рассказать! — заявила она. — Я, может, и кажусь тебе истеричкой…

— Не кажешься, — возразил он и улыбнулся. Катя потопталась на месте, под козырьком, ожидая продолжения, но когда бы отец был многословен? Скажет «а», а про «б» сама догадывайся. И только взгляд голубых глаз такой странный… проникновенный… и как будто взволнованный. И Катя сама не поняла, как протянула отцу руку.

— Тогда мир? — предложила она, вспомнив забавную Ромкину мировую. Отец удивленно приподнял брови, однако руку взял в свою. А потом вдруг притянул Катю к себе и стиснул в чуть судорожных объятиях. И Катя, слегка смутившись, все же ответила ему с той же душевностью.

Потом выскочила из-под козырька прямо под дождь.

— Поехали! Пожалуйста!

Отец не стал артачиться, и уже через минуту они были в пути. Катя не спрашивала, долго ли им ехать и кто такой на самом деле этот Дмитрий Саныч, для которого разыскать в целом городе никому не известного Ромку Давыдова было делом пары часов, просто смотрела в окно и мучила пальцы, не представляя, как Ромка ее примет. Пока она не знала, где он, пока не была уверена, что увидит его вообще когда-нибудь, этот страх отходил на второй план. А теперь накрыл с головой. Нет, Катя не собиралась менять свое решение, даже если этот самый страх к концу пути сумеет убедить ее, что Давыдов ни за что не простит бесчестность: она должна была попросить у него прощения хотя бы за те неприятности, что причинила против своей воли, и уговорить вернуться в университет. Но робкая надежда на его понимание то согревая своей яркостью, то морозя своей неверностью, изводила до дрожи, и только присутствие на соседнем сиденье отца неожиданно подбадривало. Вид у того был хоть и немного смущенный, но донельзя уверенный, и Катя не сомневалась, что он сдержит свое обещание и извинится перед Ромкой за то недоразумение с угрозой отчисления. Теперь, когда с глаз спала пелена, Катя не могла не отдать должного его достоинствам, и порядочность была, пожалуй, самым главным из них.

Он действительно не терпел бесчестности, а Катя, к сожалению, сделала все, чтобы самым бесчестным человеком в его глазах выглядел Давыдов. Устроила его по блату в универ, осталась у него на ночь, встречаясь с другим, заставила его поспорить на нее с другим парнем — неудивительно, что отец, узнав об этом, потребовал обходить его дочь стороной; и Катя положа руку на сердце не смела его в этом упрекать. Сама же и была во всем виновата. И наследственность — что папина, что мамина — тут ни при чем.

— Не переживай, — неожиданно проговорил отец, кажется понявший ее состояние без всяких слов. — Нет в жизни безвыходных ситуаций, сегодня я это точно понял. И даже если кажется, что все идет наперекосяк и никогда не станет таким, как ты хочешь, надо всего лишь попытаться взглянуть на это другими глазами и зайти с другой стороны. А ты, к счастью, не умеешь сдаваться.

Катя чуть грустно усмехнулась, но спорить не стала. Если папа окажется прав, она станет его вечной должницей и даже не будет тяготиться своим долгом. Только пусть бы он оказался прав! Большего Катя сейчас уже и не желала.

Город неожиданно оказался слишком большим — или это дождь тормозил движение, создавая заторы даже на обычно спокойных перекрестках? Они давно уже проехали центр и направлялись на северную периферию, в которую зачем-то забрался Давыдов. Подальше от Кати, чтобы не пересечься с ней даже случайно в транспорте? Она очень хотела верить, что это неправильный ответ, но мысли — одна глупее другой — по-прежнему упрямо лезли в голову, отнимая последние силы и последнюю решимость. Скорей же, скорей, пожалуйста! Пока не случилось еще каких-нибудь неприятностей. И пока Катя еще верила в себя хоть немного.

Наконец отец завернул в какой-то двор и подъехал к промокшему серому зданию, в торце которого спрятался неприметный магазин со столь же неприметным названием «Worldof games». Катя даже подскочила на сиденье и вцепилась руками в его обивку, глядя в темные стекла умоляющим взглядом. Ну конечно, конечно, следовало сразу догадаться, что Ромка, даже бросив университет, постарается быть поближе к своей мечте. Он же браслет завязал, пообещав себе стать айтишником, не мог же нарушить слово.

Катя потерла собственное запястье, где со вчерашнего дня был накрепко завязан оранжевый браслет с весьма самонадеянным обещанием. Но Ромка же не отступал перед трудностями, и она не имеет права. Да и не сможет она теперь отступить, когда он наконец снова так близко и нужно лишь толкнуть дверь и переступить порог…

— Пойдем? — голос отца заставил Катю вздрогнуть и перевести на него потерянный взгляд. Потом она замотала головой и снова стиснула кулаки.

— Можно я одна, пап? Мне… надо одной поговорить с Ромкой… Это недолго…

Он понимающе улыбнулся и достал из бардачка какой-то конверт. Протянул его Кате.

— Передай Роману. Это мои извинения. Впрочем, если понадобится звуковое сопровождение…

Катя недоуменно хлопнула глазами. А она думала, отец понял Ромку.

— Он не возьмет денег, пап! Только не Ромка!

— Это не деньги, — по-доброму усмехнулся отец и, раскрыв конверт, предложил Кате заглянуть внутрь. — Билеты на хоккейный финал. Думаю, от такого даже твой Давыдов не откажется.

Катя заулыбалась, благодарная за понимание, и быстро обняла отца за шею. Потом сунула конверт в сумочку, зажмурилась на секунду и вышла из машины. Капюшона у нее не было, как и зонтика, и лучшее, что Катя могла сейчас сделать, это немедленно забежать в Ромкин магазинчик, но не вовремя нахлынувшая робость остановила под деревом, закрывающим обзор из витрин. Катя глубоко вздохнула и обхватила себя руками, стараясь успокоиться.

Да, Ромка может выгнать. Да, он имеет такое право и Катя слова не скажет против. Да, после этого все будет явно, а Катя даже не придумала, как ей начать столь важный разговор. Как будто времени не было! И как будто не сейчас решалась ее судьба.

Отец в машине нетерпеливо развел руками и показал на дверь. Конечно, это очень по-мужски — решать дело кавалерийским наскоком. Но Катя не была кавалеристом. И гусаром не была тоже. Даже возлюбленной гусара.

И не желала, чтобы ей руководили.

Она снова открыла дверцу машины и умоляюще сложила брови.

— Уезжай. Пожалуйста. Я справлюсь сама. Я должна справиться сама.

Отец было нахмурился, явно не приветствуя эту идею, и даже открыл с недовольным видом рот, однако следом вдруг усмехнулся.

— В соседнем дворе подожду, — сказал он. — Но в ответ ты пообещаешь позвонить мне, если потребуется помощь. Любая помощь, Катюш! Я должен знать, что с тобой все в порядке!

Забавно, еще пару часов назад Катя сочла бы эти слова посягательством на свою свободу, а сейчас увидела в них лишь отцовскую заботу. И со всей искренностью дала просимое им слово. Если Ромка не захочет ее знать…

Нет, хватит, хватит пессимистических прогнозов! И так уже довела себя до того, что руки дрожат и губы дрожат тоже. Не хватало еще, чтобы Ромка из жалости пустил ее внутрь, а потом постеснялся отправить в дождь. Не это ей было нужно. Она хотела его любви. Она умирала в этом желании.

Отцовская «тойота» наконец скрылась за поворотом, и Катя, на секунду прижавшись к мокрому стволу спиной, сделала решительный шаг к такому же мокрому крыльцу. И тут же отпрянула: закрываясь курткой от дождя, внутрь вбежал какой-то человек. Катя даже кулаком по коре стукнула, рассердившись и на него, и на себя. Нет, сейчас нельзя, она же даже отца отправила, чтобы никто не помешал им с Ромкой поговорить. Значит, снова придется ждать. И ругать себя за то, что упустила момент.

Катя прижалась боком к дереву, буравя взглядом дверь и призывая несвоевременного покупателя поскорее свалить из магазина. Но тот, очевидно, не торопился обратно в дождь, не подозревая, что каждая украденная у Кати минута сгущает над его головой куда более темные тучи, чем те, что закрывали собой апрельское небо. Небо, не переставая, плакало, медленно, но верно превращая Катю Сорокину в мокрую курицу, а заветная дверь все не открывалась, словно мстя за первую нерешительность.

Когда внутрь вошел еще один человек, Катя едва не взвыла. Рука так и потянулась к телефону, чтобы позвонить 112 и сообщить о пожаре в магазине «World of games». Пусть приедут и выкурят этих придурков на улицу! Сколько можно торчать внутри? Они там все игры, что ли, скупили? Или полное прохождение себе заказали?

Катя осторожно подкралась к двери и заглянула внутрь. Хоть бы одним глазком Ромку увидеть, чтобы вообще понять, что он здесь и этот замечательный Дмитрий Саныч не обманул со сведениями. Но два проклятых покупателя закрывали своими телесами прилавок, и Кате оставалось только переминаться с ноги на ногу и надеяться, что они свалят все-таки раньше, чем появится кто-то еще. Впрочем, если появится, Катя решительно пойдет на перехват и скажет, что магазин закрыт на учет. А потом… Потом купит дымовую шашку и подбросит ее внутрь. Пусть Ромка сочтет ее окончательно сумасшедшей — все лучше, чем действительно сойти с ума в этом невыносимом ожидании. Да сколько же можно?! Или отставить в сторону свои заморочки и зайти в магазин прямо сейчас? Какая, в конце концов, разница, будет ли внутри кто-то лишний, — она все поймет по Ромкиному взгляду. Врать-то он никогда не умел.

Катя зажмурилась и начала обратный отсчет от десяти. Медленно, но без всяких уступок. Если на «нуле» никто так и не выйдет, она зайдет внутрь сама. Устроит в магазине потоп, но, может, водным потоком оттуда вынесет этих двоих?

Или она их…

Дверь отворилась на «четверке». Из магазина — один за другим — выплыли сразу оба покупателя, а табличка «Открыто» на стене неожиданно сменилась на противоположную.

Катя опрометью бросилась вперед, расталкивая спускающихся с крыльца неуклюжих покупателей, и рванула дверь на себя.

И уперлась взглядом в черные изумленные глаза Ромки Давыдова…