Глава 29

Сил ждать и дальше попросту не осталось. Понедельник и так всегда был самым скучным днем, в который покупатели появлялись разве что ближе к вечеру, а то и не появлялись совсем, а нынче часы и вовсе тянулись с какой-то издевательской медлительностью. Да что там часы: Рома за пятиминутку умудрялся несколько раз посмотреть в телефон, а цифры на экране и не думали меняться. И игра сегодня не скрашивала время простоя: Рома постоянно ловил себя, что забыл, на чем остановился, и вместо кодов на экране монитора видит невесть когда отсканированные Катюхины рисунки. Про английский и говорить не стоило: любое слово немедленно воскрешало в памяти какой-нибудь момент, связанный с Сорокиной, и Рома просто выпадал из реальности, отдаваясь этим самым воспоминаниям, кажется слишком долго изгоняемым из души и из мыслей.

Конечно, положа руку на сердце и сегодня у него не было особого повода давать им зеленый свет. Все последние события были на двадцать раз передуманы и вгоняли то в былую апатию, когда Роме удавалось доказать себе их бессмысленность, то, напротив, накрывая восторгом, когда смысл все-таки находился, и ровно такой, о каком мечталось даже в моменты полнейшей безнадеги.

А если все-таки Катюха…

Черт, он даже придумать не мог, что должно было измениться, понимая только, что сам хочет ее вернуть. Да, после всего того, что было и что еще недавно он называл предательством! Да, вопреки всем посылам разума и собственной гордости! Да, не имея представления, чем обернется его желание, — он хотел попробовать еще раз, и это желание становилось сильнее с каждой секундой. Надо было заставить себя поговорить тогда с Катей, чего бы ему это тогда ни стоило, но Рома никогда не был гусаром, не знающим страха и упрека. Он отступил, когда потерпел в бою поражение, — но теперь должен был попытаться выиграть войну.

Или оказаться разбитым наголову, будь прокляты эти сравнения и метафоры! Но тянуть и дальше плен собственных сомнений просто не мог. И не хотел.

Когда телефон высветил на экране «13:30», Рома позвонил своему работодателю и попросил разрешения отлучиться на пару часов. Он хотел попытаться перехватить Катюху сразу по окончании уроков возле аудитории в универе. Логичнее, наверное, было заявиться к ней домой, но там существовал высокий риск либо оказаться вообще не пущенным на порог Сорокиной, либо столкнуться со Строевым — с тем же исходом. Хватит ли у него энтузиазма на второй штурм, Рома не знал, а потому решил действовать наверняка. Пока не отобрали студенческий билет. И пока Рома не придумал повод снова отступить.

Разрешение он получил без особых проблем, а вот неожиданно нагрянувший посетитель вытянул из него все жилы. Сначала тот искал игру, разбор которой видел несколько лет назад и, разумеется, не помнил ни названия, ни сюжета. Когда, перебрав весь магазинный ассортимент, они такую не нашли, у клиента появилась новая прихоть: он вспомнил, что играл в классную аркаду на каком-то автомате, и решил найти подобную. Торговый зал был перерыт по второму кругу, но клиента так ничего и не удовлетворило, после чего он потребовал жалобную книгу и сочинял в нее опус так долго, что Рома успел обслужить еще одного клиента. Тот, к счастью, точно знал, чего хочет, и Рома выдал ему нужный диск практически моментально, но первый посетитель, заинтересовавшись покупкой второго, пожелал узнать, о чем выбранная им игра и насколько сложное в ней управление, и сия познавательная беседа затянулась настолько, что Рома, чтобы не опоздать в универ, был вынужден придумывать надвигающийся визит налоговой и выставлять горе-покупателей из магазина почти силой. Кажется, никогда в жизни он еще не испытывал такого облегчения, как в тот момент, когда перевернул на закрывшейся двери табличку.

Рванул за ветровкой — и не сдержал крепкого словца, когда дверь за спиной вдруг снова распахнулась.

Резко обернулся…

…и увидел мокрую, взъерошенную, разъяренную — совершенно обалденную Катюху Сорокину.

Оторопело отступил назад.

— Катька!.. Ты как здесь?

Она трудно вздохнула и стиснула до боли кулаки. Все правильные слова и намерения моментально отошли на второй план. Сейчас Катю интересовало только одно:

— Скажи, что еще не поздно!

Рома тряхнул головой. Катюха, казалось, пожирала его глазами, и от этого разлетелись все столько раз передуманные мысли.

— Ну, вообще я как раз закрыл магазин…

Ее глаза наполнились слезами. В секунду; только что еще были сухими, и вдруг слезы потекли по щекам. Она схватила его за руку, и Рома наконец опомнился.

— Ром, прости меня! Я дура, я обидела тебя, я все испортила, я повела себя, как последняя дрянь!.. Я думала, у тебя с Сонькой роман, а я так, перебиться до времени! Ты по телефону сказал, что любишь ее, а я услышала случайно и решила, что раз тебе не нужна, то пусть тогда хоть с Олегом… Но у меня с ним ничего не было, правда! Что бы он ни говорил, не было! Я даже целоваться с ним не могла! Я вообще только о тебе все время думала и…

Почти не слушая, он затянул ее внутрь, протащил через весь салон до собственной каморки, там сдернул с диванной спинки полотенце и принялся вытирать мокрые Катюхины волосы. Не хватало еще, чтобы она простыла! Дождь льет, как из ведра, а она…

— Сколько ты там торчала?

Катя жалко захлопала глазами.

— Не знаю. Кажется… долго… Я хотела зайти, когда никого не будет. А эти двое… все никак не уходили…

Он смотрел на нее во все глаза. Отыскала. Пришла. Ждет чего-то.

Но какая разница, если он просто не мог отвести от нее глаз?

— Ох и дура ты, Сорокина!

Катя судорожно вздохнула, не зная, что думать. Но ведь не выгнал, не встретил безысходным молчанием, не шарахнулся от ее прикосновений. Смотрит, словно вспоминая каждую черточку, а сам уже гладит по мокрым волосам, раскладывая их по местам…

Катя еще чуть придвинулась. Завороженно потрогала пуговицу на его рубашке. Она никогда не видела, чтобы Давыдов носил рубашки. Он был в ней… какой-то совсем другой… Взрослый и независимый.

Катя неожиданно все вспомнила.

— Ревнивая дура, — подтвердила она и убрала руку за спину. В груди стало больно. — И я испортила тебе жизнь.

Рома хмыкнул. Испортила, Катюха, еще как: два года ни секунды покоя.

Но ты же и раскрасила ее в рыжий цвет. Ярче которого просто не бывает.

Он скользнул пальцами по ее щекам, заставив посмотреть на себя. Сил отказаться от этого и отпустить Катюху просто не было.

— Только ты и нужна, — совершенно не в тему выдохнул он и жадно накрыл губами ее губы.

Катя замерла на мгновение, не веря себе, но в жарких Ромкиных объятиях не было места ни для вины, ни для сомнений. Все потом, все. А сейчас только целоваться, целоваться, еще и еще, так, чтобы губам было больно и зубы терлись друг об друга, а языки…

Катя стиснула Ромкину шею, вздрагивая от этой упоительной ласки. Пронзало бесстыжим удовольствием всякий раз, когда она своим языком касалась Ромкиного языка, и не пряталась в испуге, а трогала, гладила, приручала, едва не всхлипывая от восторга. Все тело заливало негой, а низ живота мучило острой сладостью, и Катя терялась в этих ощущениях — таких чувственных и таких желанных. А Ромка еще и вжимал ее в себя все сильнее и надежнее, словно на самом деле не было этой ссоры, не было такой долгой разлуки, не было обид, и боли, и непонимания, и страха. Все в прошлом, и больше никогда, никогда…

— Кать… — совсем хрипло выговорил Рома и подтянул ее бедрами к своим бедрам. — Останови меня, пока не поздно…

Глаза у него были совершенно шальными, а что творилось в штанах, Кате не надо было объяснять. У нее самой между ногами тянуло и ныло. Жаль, что Ромка не мог этого чувствовать, — тогда не стал бы сомневаться.

— Уже поздно, Ром, — отозвалась она и не отвела взгляда от черных ждущих глаз. — Я в тебя влюбилась.

Он резко выдохнул. В груди сильно стукнуло, а потом заполнило сияющей теплотой.

Катюха Сорокина. Призналась ему в любви. Вот же… чудеса в решете…

А он и не знал, что так бывает.

— Катька! — с такой потрясающей нежностью выдал он, что она едва не расплакалась. Думала, будет сложно, будет стыдно — как можно девчонке первой о любви своей говорить? А оказалось так хорошо, так правильно — и Ромка ответил куда понятнее, чем если бы сказал три заветных слова. Таким голосом невозможно лгать. Таким взглядом невозможно прикрывать равнодушие.

Давыдов…

Он взял ее руку и сладко поцеловал в ладонь. Катя закрыла глаза и задышала часто-часто, впитывая его нежность. Ромка повел горячими губами дорожку к ее запястью, а Катя чувствовала, как от такой невинной ласки разгорается еще сильнее, и сама, не в силах дальше терпеть, скинула на пол мокрый плащ, а потом дрожащими пальцами расстегнула верхнюю пуговицу на блузке.

У Ромы словно тормоза отказали. Он перехватил Катюхину руку, сам выдернул блузку из юбки и вытряхнул из нее Сорокину. Втиснул Катю в себя, завладел исцелованными губами, облапал ладонями влажную спину. Катюха пискнула, кажется выдавив его имя. А потом бесстыже вцепилась в ремень на его джинсах. Рома судорожно выдохнул, отчаянно ища хоть какие-то подходящие мысли. Что там дальше? Лифчик? Грудь?

Он задрал у Катюхи юбку и сжал ее ягодицы.

— Давыдов! — придушенно вскрикнула она ему в губы и еще ожесточеннее повела борьбу с ремнем. Рома впечатался губами ей в шею, прижал Катюху к себе, прямо к ноющему месту, и на секунду замер, давая себе передышку.

— Катька…

Она ткнула его в грудь.

— Ты изверг, Давыдов, — пожаловалась обвинительно. — Специально такой ремень нацепил? Чтобы я просила тебя его расстегнуть?

И совершенно не было стыдно даже за такую развязность. Ромкины руки по-прежнему хозяйничали у нее под юбкой, и Катя безумно хотела забраться ему в джинсы. Переступить наконец эту грань, которая отделяет чужих и своих. Ромка давно стал своим, и она могла позволить ему что угодно. Почему же он ее не пускал?

— Попроси меня, Кать, — шепнул он ей на ухо так, что по телу пробежали мурашки. — Доставь удовольствие.

Она вцепилась в его рубашку и зажмурилась. Кажется, никогда еще не просила. Но после признания в любви это уже игра на понижение.

— Дай мне потрогать тебя, Ром, — умоляюще пробормотала она, но тут же ущипнула его за бок. — Иначе я не знаю, что с тобой сделаю!

Рома усмехнулся: да, это почти победа.

— Не очень-то похоже на просьбу, Сорокина, — заметил он, и, лишь одну руку вынув из-под Катюхиной юбки, резким движением расстегнул ремень. — Но я не привередливый. Пользуйся.

Он думал, что следом она займется пуговицей? Как бы не так. Катюха просто сунула ладони ему в джинсы и блаженно зажмурилась. Она не знала, что там Ромка нашел в ее ягодицах, но его были… очень даже ничего…

— Теперь сам раздевайся, — до невозможности довольно заявила она. — Я занята.

Однако обыграть Давыдова неожиданно оказалось непросто.

— Отлично, — сдавленно, но еще весьма бодро проговорил он. — Значит, не будешь мне мешать.

С этими словами он накрыл рукой Катину грудь и осторожно, через ткань бюстгальтера, погладил. Второй рукой он по-прежнему стискивал ее бедро, и Катя задохнулась от сладкого удовольствия. Подалась к Ромке, подставляя губы, и он с жаром затянул ее в долгий, глубокий поцелуй. Его пальцы на ее груди становились все настойчивее, и Катя не сдержала первый короткий стон. Вытащила-таки руки из Ромкиных джинсов, стянула с него через голову рубашку — расстегивать все эти пуговицы не было никаких сил — вжала ладони в гладкую обжигающую спину. Рома подцепил лямку бюстгальтера…

…и они оба вздрогнули от громкого незнакомого голоса:

— Есть тут кто-нибудь?

Катя изумленно закрутила головой, ничего не понимая. Рома застонал и уронил голову лбом ей на плечо.

— Кать, прости, я клинический идиот! Я забыл запереть дверь в магазине.

В его голосе было столько вины и разочарования, что Катя даже расстроиться не сумела из-за того, что им помешали в такой момент.

— Я подожду, пока запрешь, — ласково шепнула она и, обхватив его за голову, сладко поцеловала в губы. Увидела вопрос в блестевших глазах и следом коснулась губами влажного лба под черными волосами. — У меня еще тьма вопросов к тебе, Давыдов, и я не уйду, пока не проясню их все! — со счастливой улыбкой проговорила она, и Рома, кое-как натянув вывернутую рубашку, вывалился в торговый зал.

Там неспешно разглядывал полки с дисками мальчишка лет двенадцати. Услышав шаги, он повернулся и с любопытством осмотрел Рому. У того против воли прилила к лицу краска: кажется, этот шкет весьма правильно определил причину его отсутствия.

— Здрасте, дяденька, — без тени смущения поздоровался он. — А чего это у вас закрыто? Я раньше всегда в это время приходил, и всегда открыто было.

— Чего тебе? — скрипнул зубами Рома: у него не было ни одной лишней секунды на разговоры.

Шкет пожал плечами.

— Новинки бы посмотреть, — протянул он. — Что у вас свеженького есть? И расскажите подробненько про каждую, а я подумаю, что взять лучше.

Рома хмыкнул: шкет явно решил его потроллить. И можно, наверное, было просто взять его за ухо и вывести за дверь, но Рома не хотел портить настроение ни себе, ни шкету. Он вытащил из-за прилавка три диска с новыми играми, а потом поставил на телефоне таймер на одну минуту и положил трубку перед мальчишкой.

— Если до звукового сигнала свалишь из магазина, игра за мой счет! — предложил сделку он. Шкет воззрился на него неверящими глазами, но Рома тыкнул в экран с оставшимися тридцатью девятью секундами.

Мальчишка оказался из понятливых. Моментально прочел названия и, схватив самую левую коробку, почти со свистом вылетел из магазина. Рома отключил раздавшийся сигнал и запер дверь. А потом и жалюзи опустил: черт с ней, с дневной выручкой, пусть Гарик из его оклада вычтет.

Большего выигрыша, чем Катюха за стеной, у Ромы все равно никогда не будет.

Он достал из ящика презерватив из тех, что были на продажу, сунул его в карман джинсов — и тут глубоко вздохнул, успокаивая неожиданное волнение. Он свалил в такой момент, что Катюха запросто могла теперь передумать. Или перегореть, пока он шкета выпроваживал. Или осмотреться вокруг и без лишних сантиментов оценить, в кого превратился Ромка Давыдов. А похвастаться в чужой комнате два на два было нечем.

Он стиснул кулаки и еще раз выдохнул. Вперед, Давыдов, в атаку! Терять все равно нечего. Все, что мог, ты уже испортил.

Всего пять шагов от кассы до комнаты. Рома заглянул внутрь.

— Кать…

Она напрыгнула на него почти с разбегу. Обвила ногами бедра, прижалась всем телом, впилась ему в губы, сжигая сразу все глупые мысли. Рома подхватил ее под ягодицы, вталкиваясь в собственную комнату. В голове зашумело, и тело откликнулось разом.

Все полетело в сторону. Катин бюстгальтер, юбка, Ромина рубашка вместе с джинсами. Они вжимались друг в друга, соприкасаясь кожей, притираясь ею, распаляясь от взаимного жара, захлебываясь в совершенно новых ощущениях. Руки, губы, сплетение ног, слишком жаркий танец языков. Кто кого изучал, кто кого присваивал — было непонятно и не имело никакого значения. Они дышали в унисон, они задыхались в одном пламени, и торопились, как будто боялись новой помехи, и совершенно не могли остановиться. И Катя тянула к себе, и Рома так ее хотел, и то ли страсть, то ли просто любовь оборвала все пути к отступлению…

— Ромка!.. — огромные Катюхины глаза вдруг стали еще больше и задрожали в первом познании. Рома вцепился в простыню всеми десятью пальцами, заставляя себя притормозить.

— Очень больно? — вытолкнул сквозь пересохшее горло он. Катя дышала коротко, тяжело — совсем не так, как за секунду до его вторжения, но ноги, скрещенные на его бедрах, не ослабляла. Рома вжался губами в ее щеку, успокаивая то ли Катюху, то ли себя.

— Нет… Почти нет… — срывающимся голосом отозвалась она и еще крепче сомкнула руки на его плечах. — Я так хотела тебя, Ромка, так хотела…

Какая-то совершенно дурная фраза вырвалась в ответ раньше, чем Рома успел ее обдумать:

— Больше не хочешь?

Катя хлопнула густыми ресницами. Если она сейчас пошлет его, то будет совершенно права.

Рома зажмурился и ткнулся ей в плечо.

— Я двинусь, если скажешь, что не хочешь. То есть… не сейчас, а вообще…

Катя чуть пошевелилась под его тяжестью. Он не представлял себе, какие глупости говорил. Да ничего на свете не было лучше, чем вот это вот ощущение его в себе. И на себе. И так близко, так рядом…

— Болван, — счастливо прошептала она. — Теперь еще сильнее хочу.

Жаркие, опьяняющие поцелуи стали лучшей наградой за искренность. И неприятная, саднящая боль словно бы растаяла в нарастающем снова жаре. Катя задышала глубже, чувствуя, как в тело возвращается желание.

Она провела подрагивающими ладонями по Ромкиной спине, остановилась чуть пониже поясницы. Он едва ощутимо напрягся.

— Скажи, что мне сделать, — попросил глухо и убрал с ее лба прилипшую прядь волос. Катя поскребла ногтями по его ягодицам и закусила губу, почувствовав, как от его совсем легкого движения стало приятно между ногами.

— Ром, а мы можем… ну, еще попробовать? Хоть немножко?

Вряд ли Катюха сама представляла, сколько в ее голосе было сногсшибательной завлекательности. Даже захоти Рома сейчас поберечь ее, не сумел бы отказать. Только бы хоть немного поосторожничать, пока она не готова. Он-то был готов на сто восемьдесят процентов.

— Кто нам запретит? — снова глупостью ответил он, но Катя только улыбнулась дрожащей улыбкой и снова притянула Рому к себе.

— И целоваться! — приказала она, но такому приказу он был только рад подчиниться. Сладко, тягуче приник к ее губам, чуть пошевелил бедрами, проверяя, не причинит ли новой боли. Но Катя лишь чувственно выдохнула ему в губы.

— И еще немножко, — куда ниже обычного произнесла она — и, кажется, напросилась. Рома отодвинулся и снова вошел на всю длину — пока еще медленно, старательно аккуратно, но слишком хорошо понимая, что надолго его не хватит. Не тот опыт. И не та девчонка, перед которой можно устоять.

— Так, Кать? — с трудом сглотнув, поинтересовался он. Она судорожно кивнула и распахнула просяще потемневшие глаза.

— Еще, Ром! Пожалуйста…

Больше выдержки не хватило. Он задвигался жадно, глубоко, едва обращая внимание на впивающиеся в плечи Катюхины ногти, зато отлично чувствуя, как она приподнимается к нему, как жарко принимает его, как между протяжными, похожими на стоны вдохами, бормочет «еще», «еще»…

Достало ли ей его «еще», Рома не знал. Но запер Катюху в самый крепкие свои объятия и, все еще не расчухавшись, выдохнул:

— Я тебя люблю!

Катя словно бы всхлипнула, а потом несколько раз горячо поцеловала его в плечо.

— Ромка!.. — осипло выговорила она. — Как ты всегда умудряешься сказать то, что я хочу услышать? Я же сама не знаю, что мне надо. А ты знаешь. И не жадничаешь.

Рома усмехнулся, хотя, кажется, немного неестественно. Но где тут взяться естественности, когда в груди стучало так, что мешало дышать, а все тело до самых ступней ощущало собой Катюхин жар и не могло им насытиться?

— Я вообще не жадный парень, если ты еще не заметила, — хвастливо сообщил он и несколько раз коротко поцеловал истерзанные Катюхины губы. Кажется, в этот момент он должен был трястись в маршрутке и придумывать, что сказать Сорокиной при встрече, чтобы не оказаться с ходу за бортом.

Кажется, «за бортом» в ближайшем будущем ему не грозило.

— Заметила, — счастливо заулыбалась и Катюха. — Последнюю шоколадку мне отдал. По-моему, именно тогда я в тебя и влюбилась.

Рома снова усмехнулся — теперь уже более спокойно.

— Надо прикупить шоколада, — чуть вызывающе заметил он. — И наварить из него приворотного зелья по проверенному рецепту.

Катя качнула головой и потерлась носом о его нос.

— Ты сам — лучшее приворотное зелье, — сообщила она и сладко потянулась прямо вдоль него. — Ты потрясающий, Давыдов! Просто бессовестно потрясающий.

Он самодовольно хмыкнул, однако скулы у него предсказуемо заалели, и Катя удовлетворенно погладила его по щеке. Он перехватил ее руку и прижался к ладони губами. Катя сладко вздохнула и закрыла глаза от удовольствия.

В комнате стояла совершенно удивительная тишина, и только дождь стучал по подоконнику. Кажется, Рома с сегодняшнего дня полюбит дождь.

Он погладил еще пальцами Катину ладонь, а потом зацепился взглядом за знакомый оранжевый браслет на ее запястье. Не хотелось нарушать такое необыкновенное умиротворение, но любопытство оказалось сильнее.

— Кать, — протянул ее имя Рома. — Ты в хиппи подалась?

Она открыла один глаз и тут же вспыхнула, поняв, к чему относится его вопрос. И отступать было некуда.

— Не смей смеяться надо мной, Давыдов! — приказала она и отвела взгляд. — Я же над тобой не смеялась!

Он провел по браслету пальцем. Лицо у Катюхи было слишком серьезным, чтобы продолжать упражняться в остроумии.

— Обещание? — уточнил он, не собираясь выяснять, какое именно. Однако Катя неожиданно с силой сжала его руку и резко вздохнула.

— Обещание, — подтвердила она. — Что верну тебя. Ты был прав: отлично стимулирует.

Она вызывающе уставилась на Ромку, вдруг смертельно испугавшись в ответ остроты о том, что ей придется носить этот браслет до старости. И никакие недавние признания не успокаивали замершее сердце. Все-таки она так жестоко обидела Ромку, что он может и не простить.

Он одним резким движением разорвал браслет и сжал его в кулаке. Ошеломленная, Катя перехватила его руку и умоляюще воззрилась на него. Рома повел плечами.

— Что? Вернула же — можно снимать.

— Точно вернула? — потребовала подтверждение Катя. Рома улыбнулся и поцеловал ее в губы.

— Абсолютно, — весело сказал он, однако тут же поцеловал Катю куда более долгим и непростым поцелуем. Катя приникла к нему всем телом, понимая, что пришло время разговоров, и Рома начал первым: — Теперь рассказывай, что там не так с Бессоновой? Мы с ней расстались черт знает когда и ни разу даже не заикались о любви.

Катя вздохнула. Рассказывать о собственной дурости сейчас, когда от ее признаний и извинений как будто бы уже не зависела судьба, было не в пример сложнее, но, наверное, еще более необходимо. И Катя рассказала. Положив Ромкину ладонь себе под щеку, мужественно выдерживая его недоуменный взгляд и ни словом не приукрашивая ни своей неуместной ревности, ни столь же неуместных сомнений в Ромкиной честности. И чем больше говорила, тем сильнее убеждалась в том, что никогда больше не позволит себе ни того ни другого. В Ромке нельзя сомневаться. Он не способен на предательство.

И его первые же слова подтвердили этот вывод.

— Катька, прости! — с горечью проговорил он и, прижав Катю к себе, уткнулся лицом ей в волосы. — У меня просто настроение хорошее было — мы в кино с тобой собирались. Я с тобой вообще себя не узнаю, все время на ребячество тянет. Хочется лихим гусаром перед тобой казаться, чтобы ты…

— Ахала и глаза закатывала от восхищения? — поддержала его Катя шуткой, чувствуя, как сложно даются Ромке эти признания. Поцеловала благодарно его в шею, а потом ущипнула весело за бок. — Я так и делаю, Давыдов, даже если не показываю этого. Но признания в любви отныне хочу слышать только в свой адрес! Даже шуточные!

— Согласен, — усмехнулся Рома и повел дорожку поцелуев от ее макушки через висок и щеку к губам. Однако в последнюю секунду остановился. — Но и ты мне пообещай…

— Больше никогда, Ром! — выдохнула Катя и порывисто обхватила его за шею. Чувство вины вдруг накатило с такой силой, что даже глаза защипало. — Мне никто не нужен, кроме тебя! Пожалуйста, поверь!

Он кивнул и нашел в укрытии ее губы. Не хотелось даже думать о том, кто из них больше виноват во всем том сумасшествии, что случилось почти месяц назад. Оба начудили — обоим и досталось. И наверное, не раз еще придется и вспоминать об этом, и сожалеть, и удивляться собственной слепоте, и смеяться над собой, но все это потом. А сейчас хотелось только целовать Катюху, и ощущать ее ответные пылкие поцелуи, и забываться в них, и забывать все оставшиеся позади неприятности, и понимать, что все изменилось. Все на свете изменилось. И Катька…

…любит…

— Пообещай, что будешь задавать мне вопросы, на которые хочешь получить ответы, — наконец договорил Рома, глядя на Катю совершенно явно осоловевшими глазами. От нее почти невозможно было оторваться. А когда она сама еще и прижималась к нему так крепко, и обвивала его ноги своими ногами, и почти не давала дышать в своих объятиях…

Кажется, он сглупил, когда захватил всего один презерватив…

— Обещаю, — заулыбалась Катя и погладила его по груди. С ума сойти, как ей это нравилось. Как нравился весь Давыдов — от взъерошенных — ее стараниями — черных волос до крепких ягодиц, которые так и тянуло снова пощупать. Интересно, что Ромка скажет, если она попробует еще раз его соблазнить? Кажется, она уже чересчур по нему соскучилась. — Но тогда тебе придется на них отвечать, Давыдов.

Рома чуть удивленно поднял брови, но, пожалуй, ее условие было вполне справедливым.

— Договорились! — согласился он и вгляделся в такие завлекающие голубые глаза. Мысли ретировались с совершенно космической скоростью, но за одну из них Рома все же зацепился. — Хочешь в душ? Там тесновато, правда, но…

— Целоваться не помешает? — лукаво спросила Катюха и сжала его руку. Рома закрыл на мгновение глаза, не веря собственной удаче.

— Нет, не помешает, — пообещал он, и Катя удовлетворенно засмеялась.