Глава 17

Герман

Существует такое распространенное заблуждение — дескать, если ты стал выше по должности, значит, у тебя прибавилось власти. Хрен там. Чего у меня на самом деле прибавилось — так это ответственности и головняков, полностью исключающих право на ошибку.

Я приезжаю на базу, когда нормальные люди еще спят. Из-за обилия бетона и металла воздух здесь холодней, чем дома. Пахнет сыростью, океаном с примесью керосина, но именно это странное сочетание за годы, проведенные здесь, я успел полюбить даже больше, чем аромат кофе. Он и бодрит сильнее… Делаю поглубже вдох и захожу в контору.

Когда в штабе поднимается привычный утренний гул, я уже два часа как на ногах.

Хмыкнув, цепляюсь взглядом за доску с планом полетов и сразу понимаю, что сегодня будет веселее, чем хотелось бы. Вот мне бы туда, в небо. Но я по уши увяз в бумажках!

— Герман Всеволодович, у нас ЧП! — залетает с круглыми глазами дежурный.

По его перекошенному лицу сходу понимаю: это не учебная тревога, и не очередная накладка с гражданскими.

— Доложить по форме! — рявкаю, чтобы бедолага пришел в себя. Кажется, помогает. Сделав над собой усилие, Коровин как из пулемета строчит:

— Докладываю, товарищ генерал. По данным радиолокационного контроля, наше воздушное пространство нарушено. Объект зашел с моря, курс нестабильный.

Я подхватываюсь.

— Время обнаружения?

— Две минуты назад.

— Гражданские борта в этом квадрате есть?

— Никак нет. Но на всякий случай мы запросили дополнительное подтверждение.

Плохо. Когда нет ни одного внятного объяснения происходящему, по инструкции первым делом рассматривается самый стремный вариант.

— Что соседи? — бросаю через плечо.

— Запросили, — рапортует Нечаев.

— Поднимайте старшего смены ПВО, — говорю дежурному. — Немедленно. И связь с округом мне организуй по закрытому.

Я останавливаюсь у карты, гипнотизируя приближающийся красный маркер. Нервы натягиваются как канаты. Вот и первая проверка на вшивость, так?

— Объявляй режим повышенной готовности, — отдаю распоряжение. — Уведомить гражданскую авиацию.

В штабе вдруг становится тихо-тихо, хотя вроде все идет своим чередом. Каждый знает, что делать, и именно эта слаженность действий сейчас спасает.

Через минуту врывается офицер ПВО.

— Характеристики не совпадают с нашими бортами. На запросы не отвечает. Опознавание не проходит.

— Угроза?

— Пока оцениваем. Маневрирует, но не агрессивно.

Я киваю. Это самый мерзкий вариант. Когда непонятно — это намеренная провокация или случайная ошибка. Серое поле.

— Поднимайте перехват, — отвечаю, устало растирая глаза. — И берите на сопровождение. Дистанцию не сокращать. Любое резкое движение — только по моему приказу.

Я знаю, что сейчас параллельно на другом конце страны, в высоких кабинетах уже подобрались, ожидая моих решений. Такие вещи не проходят незамеченными. Сейчас мои действия рассматриваются под лупой. Так что если вдруг что…

— Связь с округом установлена, — докладывает Нечаев. — Ждут наш первичный рапорт.

— Давай!

Он кивает и уходит к телефону.

Я смотрю на часы. Секунды тянутся иначе. В голове мелькает тысяча мыслей, но они — фон. Порядок действий в таких ситуациях отработан до автоматизма.

— Гражданскую авиацию уведомили? — спрашиваю.

— Так точно. Ограничение по зоне введено. Рейсы перенаправляют.

Хорошо. Значит, если что, хотя бы с этой стороны все под контролем.

Объект тем временем делает разворот. Чуть ближе к границе. И тут же снова уходит.

— Проверьте еще раз метео, — приказываю. — Все, что может дать ложную картинку, исключить.

— Уже проверяем.

Я делаю глубокий вдох. Спокойней, генерал. Ты знаешь, что именно так и начинается та самая часть работы, о которой не пишут в красивых отчетах. Та, где любое неверное действие может стать поводом для международного скандала, а любое промедление — причиной какого-нибудь другого масштабного пиздеца.

— Герман Всеволодович, — осторожно подает голос дежурный, — округ спрашивает, готовы ли мы к принудительным мерам.

Я на секунду закрываю глаза. Да твою ж бабушку, а?!

— Ответ: готовы. Но, Гриша, никакой самодеятельности.

— Принял.

И тут приходит новый доклад.

— Объект вышел из зоны. Курс на удаление. Скорость увеличилась.

Я выпрямляюсь.

— Подтверждение?

— Два источника. Он определенно уходит.

Еще несколько секунд тишины.

— Проводите до границы, — говорю, — фиксируя все параметры. Отчеты — мне лично.

— Есть.

Напряжение спадает не сразу. Я опускаюсь на стул, только сейчас понимая, что все это время стоял, сжав кулаки.

— Связь с округом? — спрашиваю.

— Приняли информацию. Будут разбираться на своем уровне. Нам — ждать указаний и готовить полный отчет.

Я киваю. Вот теперь начинается самая длинная часть дня.

— Всем постам — режим повышенной боевой готовности, — приказываю. — Не расслабляемся.

Народ постепенно расходится по местам. Штаб снова наполняется звуками: шаги, голоса, телефоны. Обычная жизнь возвращается, будто ничего и не было.

Но я-то знаю, и что было, и что будет дальше. Первичный доклад, уточнение параметров, фиксация всего, что можно зафиксировать, и самое мерзкое — поиск виновных. Даже если виноватых и нет.

Беру телефон. На экране пропущенный от Зимы. Я хочу ей перезвонить, но отвлекаюсь на отчет, который требуют здесь и сейчас. Строчу ей — «Зим, ЧП».

«Ты в порядке?»

«В полном. Дел — прорва».

И тем ограничиваюсь.

Нечаев приносит мне лист с наброском рапорта, Коровин докладывает о готовности данных по трассе, пэвэошники нервно шутят, что теперь их точно не оставят в покое, и что нам всем лучше вообще забыть о спокойной жизни. С ними сложно не согласиться. Особенно когда меня вызывают на ковер к ребятам из контрразведки.

Прямо сейчас. Да. Так и говорят.

Выбора нет. Еду. На пропускном у меня отбирают телефон — стандартная процедура, но все равно чувство не из приятных. Но хоть не обыскивают — и то хлеб.

На двери кабинета, куда меня провожают, нет никакой таблички. Внутри пахнет старой бумагой и металлом. Окна закрыты жалюзи. Я готов дать руку на отсечение, что в этой комнате применены самые передовые средства шумоподавления, так что лишних ушей у этого разговора не будет.

На аудиенцию со мной приходят аж двое. Один в форме, второй, который постарше, одет по гражданке.

— Товарищ генерал, инцидент подлежит разбирательству. С этого момента все сведения по нему являются информацией ограниченного доступа.

Ну, тут, допустим, для меня Америку не открыли. Я даже перед тем, как сюда ехать, сказал жене, что буду в офисе. Ни словом не обмолвившись о том, куда на самом деле поеду.

Киваю. Дескать, само собой. А дальше все проходит довольно стандартно. Рассказываю, где были наши борта, кто был на смене, кто имел доступ к каналам связи, кто слушал эфир, кто докладывал, кто принимал решение и почему мы не подняли перехватчики раньше.

Отвечаю спокойно и четко по делу, но под кителем покрываюсь испариной. Пацаном себя каким-то чувствую. Знаю, что все сделал правильно, а все равно не покидает мысль, что если кому-то захочется сделать меня крайним, я окажусь абсолютно бессильным против системы. Нет, возразить-то можно попробовать, только кто меня станет слушать?

В какой-то момент гражданский кладет передо мной лист и просит подписать обязательство о неразглашении. Впрочем, на этом разговор не заканчивается. Он только меняет форму. Меня гоняют по фактам, снова и снова. Вытаскивают детали, пытаются поймать на расхождениях. Но хрен им. Не поймают. Я свою должность не за красивые глаза получил.

Ближе к утру я уже не чувствую спины. На кой черт они мне раз за разом задают один и тот же вопрос? Неужели реально думают, что я не понимаю, чего они добиваются? Неужели и впрямь сомневаются, что мы с ними на одной стороне? Тоже мне! Я все сильнее раздражаюсь, с трудом удерживая в узде собственный взрывной темперамент. Сейчас нельзя вспылить. Ни в коем случае! Потому что любая эмоция будет воспринята как слабость или подтверждение вины. И я даже не знаю, что хуже.

Отпускают меня только под утро. Сказать, что я заебался — ничего не сказать. Выезжаю с территории уже в сером, мутном рассвете. Дорога перед глазами плывет. Фары встречных машин слепят, и мне приходится хорошенечко проморгаться, прежде чем продолжить путь. Руки на руле тяжелые, будто налитые свинцом. Плечи сводит от напряжения, спина все сильнее ноет. В голове черте что. Мыслей столько, что они, не успевая толком оформиться, теснят друг друга. Еду чисто на автопилоте, мать его.

Наконец, показывается наш дом. Паркуюсь, глушу двигатель и еще секунд десять просто сижу, уткнувшись лбом в руль.

В дом захожу бесшумно, не желая разбудить Дану. В коридоре царит полумрак. Пахнет новым ремонтом и пахучками для дома, которые Зима расставила чуть ли не в каждой комнате. Когда-то этот запах станет прочно ассоциироваться с домом, а пока мой дом пахнет ей… Я разуваюсь, стаскиваю пропотевшую одежду. Мне нужно смыть этот день. И особенно эту ночь.

Врубаю душ. Горячая вода бьет по спине, и какое-то время я просто стою, упершись двумя руками в стену, позволяя себе побыть заебавшимся в край мужиком, а не долбаным железным человеком. Потом только мылюсь, обильно взбивая пену.

Вытираюсь кое-как, на автомате. Прохожу в спальню, стараясь двигаться максимально бесшумно, чтобы не разбудить жену. Вот только она не спит. Я чувствую это еще до того, как замечаю порывистое движение навстречу. Ловлю ее на подлете.

— Ох… Что ж ты такая резкая? — вымученно улыбаюсь.

В полумраке ее глаза кажутся темнее обычного. Она тянется к моим губам. Медленно, осторожно, будто проверяет, не исчезну ли я, если прикоснется. Маленькая ладонь ложится на грудь. Я с удовольствием скольжу губами по ее губам. По скуле к ушку.

Я люблю ее больше жизни. Вот уж в чем можно не сомневаться. Но сейчас я до того выжат, что это все, на что я способен. Жаль. Вижу же, что Зима явно на продолжение настроена. А я слишком устал, мне нужно время… Наклоняюсь, целую ее в макушку. С жадностью веду носом. Да… Вот так и только так пахнет мой дом. Это вам не химозные пахучки. Шепчу что-то вроде:

— Зим… я просто в хлам. Дай мне пару минут…

Это ложь. Пара минут меня не спасет. Я ложусь рядом, инстинктивно притягиваю ее к себе и почти сразу отключаюсь, впрочем, успев еще почувствовать, как она замирает. Даже успевает сформироваться мысль — надо же, как напряжено ее тело. И все. Провал. Усталость берет свое.

Просыпаюсь ровно по будильнику. Рабочий день никто не отменял. Никого не волнует, что предыдущий затянулся едва ли не до утра! Поворачиваюсь к Зиме, а ее нет. Привожу себя в порядок, выхожу из ванной и вдруг слышу тихий задушенный плач. Сердце оступается в груди. Придав себе ускорения, иду на звук. Зимка сидит посреди гостиной в окружении упаковочной бумаги, коробок и каких-то… тарелок?

— Эй! Ну ты чего? — пугаюсь я.

— Ничего. Извини. Я тебя разбудила? — суетливо стирает ладошками слезы.

Какой «ничего», когда у нас тут натуральный потоп? Решительно подхожу ближе. Осматриваюсь в поисках каких-то подсказок. Зима у меня такая — с ней нужно по горячим следам с ситуацией разбираться. Иначе даже страшно представить, что она там придумает.

— Нет. Я проснулся сам. Мне же на работу. А ты чего ревешь?

— Опять на работу, — кривит губы. — Ты же вроде только с нее…

— Ну, да. Говорю же — ЧП, Зим. Ты что-то опять придумала?

— ЧП… Ну, да. И ты до утра был на базе…

На работе. Но поскольку это принципиально ничего не меняет, я подтверждаю:

— Именно. Я же отписался. Надо было позвонить? — гадаю, где же я, мать его, оступился. — Если так, то у меня ни секунды свободной не было. Я серьезно, слышишь, Зим?

— Ага.

— Так, а ревешь чего? — морщусь, потому что реально же, вместо того, чтобы успокоиться, Зимка моя еще горше плачет. Не помню, говорил ли, что дал ей это прозвище, потому что она… Такая… Беленькая-беленькая. И холодная, если ее не знать так, как я.

— Ничего серьезного. Глупости. Не обращай внимания.

— Не могу не обращать. Ты же моя жена. Моя любимая девочка, — сажусь рядом с ней на пол и, перетащив к себе на колени, начинаю ее покачивать. — Так что случилось?

— Да п-просто сервиз пришел битый...

— Сервиз?

— Н-ну да. Я ж-ждала его, ж-ждала. А он вот… Одна тарелка, другая. И с-супница…

— Боже, Зим… Ну, это ж такая фигня. Я-то думал! Склею я тебе эту тарелку. Ну, или закажу новую… Делов-то.

Она вздыхает, кривит пухлые губы, которые от слез еще сильнее распухли:

— Говорят, Гер, разбитую чашку не склеить…