Глава 20

Герман

Ненавижу, когда прошлое врывается в мою жизнь без приглашения, но когда у вас с этим прошлым общая дочь, его не получится игнорировать. Так что беру трубку и рявкаю, сходу не скрывая настроя:

— Да!

— Привет, Гер, — голос у Светки звучит как ни в чем не бывало. Значит, с малой все в порядке. Тогда тем более непонятно, какого черта ей нужно.

— Я занят. Что-то случилось?

— Ну, почему что-то должно непременно случиться, чтобы я могла тебе позвонить?

— Потому что нам больше не о чем общаться?

Она хмыкает.

— Столько лет прошло, а ты все никак не успокоишься. Ну, молодая я была, глупая. Что уж теперь?

На том конце связи щелкает зажигалка. Светка прикуривает. Как стала от нечего делать дымить в одном из гарнизонов, еще когда мы были вместе, так никак и не избавится от вредной привычки, хотя Дашка, вон, говорит, что пыталась мать много раз.

— Свет… Мне плевать. Или говори, что тебе надо, или…

— Дашка заявила, что будет переводиться.

— Куда? — в момент напрягаюсь я.

— К тебе, Файб. Счастье-то какое, правда? Я уж как ни отговаривала ее от этой идеи — все без толку. Вбила в башку, что ей этот твой… Столяров, да?.. нужен. И похрен, что он за твоей женой таскается. На кой ему Дашка?

— Что за хуйню ты несешь? Смешались, блядь, кони, люди. Дану за каким-то хреном приплела. Тебе еще не надоело?

Светка смеется. Коротко, неприятно. Как смеются люди, которым кажется, что они знают чуть больше тебя.

— Да ладно тебе, Файб. Я ж без злобы. Просто говорю, как есть. И Дашка у нас, в отличие от тебя, не слепая. А жена… — она делает паузу, — у тебя, конечно, эффектная. Везде у него мелькает. То там, то сям.

— Ты сейчас на что намекаешь? — голос у меня становится ниже.

— Да ни на что, — фыркает. — Мне-то пофиг, что у вас да как. А вот Дашка психует, что на фотках, которые он у себя выставляет, красуется твоя жена, а не она.

Нет, ну его на хрен. Надо заканчивать этот тупой разговор. Потому что еще секунда — и я скажу лишнего. А Светка, как всегда, только этого и ждет.

— Дашке без твоих науськиваний такое бы и в голову не пришло, — отрезаю. — Так что мой тебе совет — следи за тем, что говоришь. И не смей настраивать дочь против моей жены. Иначе пожалеешь, Света. Я серьезно. Поумерь пыл!

— Ой, какие мы грозные, — тянет она. — Ладно-ладно. Я же из лучших побуждений. Предупредила, а то ж, небось, ты один, дурак, не замечаешь... А дальше — думай сам.

Я обрываю связь и с силой сжимаю телефон. Вот же… Конченая! Прямо талант у бабы выводить меня из себя. И чего, спрашивается, психую? Знаю же, что Дана никогда бы не загуляла. Бред. Полный бред.

А Светка просто всех по себе судит. Не хватает ей благородства принять тот факт, что все у меня без нее нормально. Вот и пытается навести суету, где ее не просят. Это все понятно. Как понятно и то, что ей, сука, это удается.

Сцепив зубы, откидываюсь на спинку кресла и устремляю взгляд в потолок. Сижу так какое-то время, раздраженно выдыхаю, сдаваясь, и беру в руки телефон. Открываю соцсети, сам не до конца понимая, зачем. Да-да, у меня есть страничка, с которой я порой слежу за успехами Даны. Мне за нее гордо…

На фотках Зимы из театра тоже мелькает Столяров. В принципе у всех наших выложены плюс-минус одинаковые фотографии, которые народ скинул в общий чат, а потом растащил кто куда. Так что глупости это все.

Хочу уже было выйти и заняться чем-то полезным, как замечаю на одной из фоток отметку на… профиль Столярова? Перехожу, раз оно само идет в руки, а там… Фото у него в квартире. В театре. И последняя… На которой улыбающийся капитан сфотографирован в тачке в одиночестве. Менее внимательный человек не заметил бы ничего подозрительного, но не я…

Максимально увеличиваю фото пальцами и… Да. Я замечаю смеющуюся Дану, отражающуюся в линзах его авиаторов. Собственно, если бы не эта фотография, мне бы нечего было ему предъявить! На остальных снимках они хоть и рядышком, но всегда в толпе. Так что не поймешь — это случайность, или же они нарочно так встали. Но тут… Тут, блядь, никаких двусмысленностей. Она… Она! За рулем его колымаги. Хохочущая и такая, сука, счастливая!

Я отбрасываю телефон и резко встаю. Прохожусь по кабинету. Потом еще раз. Пытаюсь выстроить логическую цепочку, способную это дерьмо объяснить. Успокоиться… Но не могу! Меня топит ревность. Бьет под дых. Плещется во рту горьким ядом. Лишает способности мыслить здраво.

Жму на селектор.

— Столярова ко мне.

— Минутку, Герман Всеволодович…

Минутка растягивается на века.

— А его нет. Вы же сами подписали рапорт… У него какие-то дела. То ли счетчики ему устанавливают, то ли…

Не дослушав, швыряю трубку. Хватаю телефон и звоню Зиме.

— Ты где?! — рявкаю в трубку.

— Дома, а…

Скидываю. Получается, врет? Или… Я должен убедиться. Отчаянно не верится, что Зима могла так поступить. Но факты говорят сами за себя. И мне ничего не мешает их проверить.

Медленно выдыхаю. Спокойно, Файб. Ты офицер. Ты мужик. Ты, черт возьми, взрослый человек, а не пацан, которого легко развести на эмоции.

Рука, тянущаяся к столу, где лежит наградной пистолет, замирает на полпути. Пф-ф-ф. Что за хрень? Какого черта я себе вообще думал?

Побросав все дела, опечатываю кабинет и мчу домой. В башке пульсирует: «Нет, Зима, только не ты!». Наверняка же есть какое-то внятное объяснение!

Врываюсь в дом, как в гребаном анекдоте. Нет, я не боюсь застать Дану с Лехой здесь. Не такая она беспринципная. Я боюсь, что ее здесь нет. Что она соврала, когда я спросил.

— Дана! — ору. — Я дома! Эй! Зима…

Она летит по лестнице. Глаза такие испуганные, что на секунду кажется: может, я все-таки ошибся? И принципами там не пахнет!

— Что случилось? Ты чего так орешь? У меня же съемка, Гера!

Отодвигаю ее с пути. Взлетаю по лестнице, не чувствуя под собой ног. Залетаю на второй этаж, в ее кабинет. Сам себя, сука, ненавидя за то, что так унижаюсь. Потому что Дана одна. И она явно не врет о том, что работала. Потому что вот же… И сразу несколько камер включены. И свет выставлен. И микрофон подсоединен.

От облегчения слабеют ноги. Я, наверное, в глазах Даны выгляжу полным кретином. Я и есть кретин, но какому мужику охота смириться с этой мыслью?

— Гер… Ты объяснишь, что произошло?

— Это ты мне объясни, — цежу, сцепив зубы. Достаю телефон. Протягиваю ей на открытой страничке Столярова. — Какого хера ты таскаешься с ним? Что у вас? Ты с ним трахалась?

Голубые глаза Зимы становятся комически-круглыми. Почему-то не могу сообразить. Это испуг? Возмущение? Что?!

— Какая из этих фотографий натолкнула тебя на эти мысли?

Я все усугубляю, да? Может быть. Но я просто уже не могу… Не могу остановиться!

— Что ты делаешь за рулем его тычки?

— Ну, явно не трахаюсь! Ни с ним, ни с кем бы то ни было кроме! — начинает меня морозить Зима. Ненавижу, когда она это делает! Подхожу ближе. Дергаю на себя. Но так, нежно… Иначе же дров наломаю. Распластываю пятерню чуть ниже ее лопаток. Прижимаю к себе. И в ухо шепчу.

— Просто ответь на мой вопрос, хорошо?

— А может, для начала ты мне ответишь?! — брыкается Зима. — Как так вышло, что когда умерла моя мать, ты ночевал у какой-то бабы?! И что это за ЧП, когда ты врал, что в части, а сам… Сам у нее был, да?! И ты еще смеешь мне что-то высказывать?!

Зима резко замолкает, и вдруг между нами устанавливается такая тишина, что у меня начинает звенеть в ушах. Воспользовавшись охватившей меня растерянностью, Дана вырывается из моих рук и делает шаг назад. Спина прямая, подбородок вскинут. В глазах ее нет ни вины, ни сожаления. Исключительно злость. Холодная и всеразрушающая.

— Повтори, — говорю я тихо. — Что ты сейчас сказала?

— Ты прекрасно слышал, — отрезает Дана. — Хватит делать из меня идиотку. Я знаю, что ты мне врал!

Меня будто по голове приложили.

— Умерла твоя мать, — медленно произношу я. — Ты правда думаешь, что в такой момент я мог…

— А где ты был, Герман? — перебивает она. — Вот просто скажи. Где. Ты. Был.

Я открываю рот и… закрываю его обратно. Вот она. Та самая точка. Где любое слово может все разрушить.

— У той страшной врачихи, вот где!

— Только в тот раз. И то! Знаешь, почему я там очутился?! Да потому что нажрался так, что на ногах не стоял! Не было у меня с ней ничего.

— Ну, да. Конечно. Опять я виновата…

— А ты не виновата?! В той ситуации, Зима? Ты не виновата? А в этой?! Какого хрена? Только не говори, что это такая месть…

— Ну, почему же сразу месть? Думаешь, моя жизнь вокруг тебя вертится?! Думаешь, мне не мог понравиться…

— Остановись! — рявкаю, снова ее на себя дергая. — Просто заткнись сейчас, Зим. Иначе мы таких дров наломаем, что это будет уже не исправить.

Она дрожит. Я дрожу. Это, сука, что-то немыслимое. Я просто разваливаюсь на части. У меня кишки в узел завязываются, стоит подумать, каких дел могла наворотить эта дурочка мне назло. Во рту сохнет от фигачащего в крови кортизола.

— По поводу второго случая. Ну… С ЧП, — хриплю, потираясь носом о ее скулу. — Меня в ту ночь в контрразведке пытали. Телефон у меня забрали. Все, что было связано с тем объектом, засекретили сразу же. Я сказал, что в офисе, потому что другого варианта у меня не было. Да и какая разница, где я по работе, Зим?! Ну, твою мать! Что же с тобой так сложно?

— Со мной?! — искренне оскорбляется Дана. — А у меня с тобой прям не жизнь, а малина!

— Так, ладно. Ты с темы-то не съезжай, — растираю лицо ладонями. — Как есть говори… Что это всё означает?

— Что всё?

— Ну, фотки эти?

— Не буду… объяснять.

— Дана!

— Что?! Герман, ты ночевал с другой бабой! — орет она.

— Ну-у-у, мой косяк. Да. Но я говорю тебе, что ничего не было.

— Ты с ней меня обсуждал! Меня… С ней.

Этого не может быть, но, кажется, у меня от стыда начинают дико гореть щеки.

— Ну, я как с врачом же, Зим…

— Ой, да не ври! И если ты напился до поросячьего визга, то как можешь быть уверен, что у вас было, а чего не было?!

Дана срывается. Швыряет в меня какой-то хренью со стола. То ли вазочкой, то ли подставкой под салфетки.

— Все, Герман! Это последняя капля. Я так больше не могу. Не могу… Ну тебя к черту…

Она отталкивает меня и бросается вниз. Собирать вещи!

— Хрен ты куда уйдешь! Забыла, что обещала?! Или Столяров до того понравился, что… — несет меня.

— Да! Ясно?! Понравился! — орет в ответ Зима. — К нему и пойду.

— Черта с два!

Я затаскиваю ее в спальню и, не зная, что буду делать, но хорошо понимая, что если продолжу в таком духе и дальше, натворю лютой херни, тупо ее там закрываю. А потом закрываю и дом на замок замок, которым мы до этого не пользовались, предварительно забрав с собой запасные ключи.

Не помня себя, марширую к машине. Кажется, до Даны, наконец, доходит, что наша ссора может дерьмово закончиться.

— Герман, ты куда? Гера! Слышишь?! Немедленно вернись… Давай поговорим, Гера, — выкрикивает в открытое на проветривание окно.

— У тебя был шанс. Теперь я буду говорить не с тобой.

— Герман, ты совсем, что ли?! Умоляю, остановись. Не делай глупостей, Гера… Ты с-совсем, что ли, Герман?!

— Форточку закрой. Дует.

Я сажусь в машину. Захлопываю дверь, сжав в руках руль до скрипа. В голове еще звучат отголоски скандала. Да, меня топит смесью ревности, болезненной злости и… желания убивать. Но я также, как никто другой, умею контролировать свои чувства, и даже в таком состоянии понимаю, что пришла пора включить голову. Делаю глубокий вдох. Ревность все еще рвет грудь, скребет изнутри, рождает в голове образы, от которых хочется вдавить педаль в пол и не останавливаться. Но поверх этого начинает проступать здравый смысл.

Факты, Герман. Что по ним?!

Факт первый: Дана не врала про работу. Я это видел своими глазами.

Факт второй: фотографии — да, выглядят хреново. Но ни одной, где есть хоть что-то, что можно назвать изменой.

Факт третий: если бы у нее было что скрывать, она бы вела себя совершенно иначе!

И самый мерзкий факт. Без номера. Я сам дал ей повод, если вдруг что. Своим молчанием. Тем, что опять решил, что она поймет. Не поняла. И, наверное, не должна была.

К Дане вопросов нет. Ей я вставлю мозги на место.

А вот Столяров, похоже, попал.

Выкручиваю руль и жму на гашетку.