Глава 25

Дана

Я выхожу из дома почти сразу, как заканчиваю с запланированной на сегодня работой. Не потому что не хочу оставаться одна — наоборот, мне сейчас это даже полезно. Просто внутри слишком много мыслей, хочется проветрить голову.

Город живет своей жизнью. Гудит порт. Кричат чайки. Поют птицы. Люди идут навстречу, отворачиваясь от бьющего в лицо ветра. Мне же он пока дует в спину. На набережной, в основном, гуляют мамочки с детворой и пенсионеры. Любуюсь малышней и вдруг ловлю себя на том, что смотрю на молодых мамочек без зависти. Это добрый знак. И такое облегчение, что у меня на глазах выступают слезы.

Покупаю кофе в кофейне на колесах. И иду дальше, как вдруг слышу за спиной смутно знакомый голос:

— Даня, ну, хватит уже, а?! Нам еще папе нужно купить лекарства.

— О, Марин, привет, — улыбаюсь, разглядывая неуклюжего крепкого парня лет шести-семи, с которым не может совладать жена одного из Файбовских лучших пилотов.

Маринка как-то устало улыбается. Она лет на пять-семь старше меня. Выглядит хорошо, если вам по вкусу пышные формы. Всегда заряжалась ее жизнерадостностью и жалела, что мы не познакомились раньше, когда еще сохранялся шанс стать подругами, ведь чем старше мы становимся, тем сложнее с кем-то сблизиться. Сейчас же мы общаемся в основном урывками и по необходимости. От праздника до какого-нибудь ЧП.

— Привет, Дан. Привет. Решила прогуляться? — спрашивает Марина, поправляя сыну капюшон. Ветер треплет его так, будто хочет вырвать с корнем. Я усмехаюсь.

— Ага. Чудесная погодка.

— Если бы не ветер, — охотно соглашается Марина. — С другой стороны, а когда его нет?

— Точно, — улыбаюсь. — Ну, раз прогулка не задалась, может, посидим в кафешке? — неожиданно для себя приглашаю я.

— Ой, Дан. Я бы с радостью! Но Мишка мой разболелся жутко. Даже вылет с твоим сорвал. Мы до аптеки и назад…

— С моим?

— Ага. Они сегодня планировали. Ты не знала?

— Нет, — трясу головой, сведя брови над переносицей.

— Ну, это неудивительно. Для Мишки поле с генералом Файбом — целое событие. А для Германа Всеволодовича это, наверное, так, рутина.

Вылет… Вылет! Герман, что, полетит?! Нет, в этом нет ничего удивительного. Он же летчик-истребитель, но… Почему-то я думала, что с новой должностью всё это останется позади. Ему что, больше нечем заняться?!

— Рутина, — перекатываю на языке.

Марина смотрит вопросительно, но тут же отвлекается на сына, который носится по набережной, распугивая жирных чаек.

— Ну да, — продолжает она уже рассеянно. — Я тоже все никак не привыкну, что для них это обычное дело… Ну, кому я рассказываю? Ты и сама все знаешь.

Знаю. Конечно, знаю. Я вообще слишком много знаю о том, как виртуозно наши мужчины научились делать вид, что рисков не существует. Что для нас опасность — для них привычка. Обычные рабочие будни.

— Интересно, с кем он полетит теперь? — бормочу под нос. Марина на секунду задумывается.

— Без понятия. Миша говорит, что в последний раз Герман Всеволодович летал со Столяровым. Кстати, как хорошо мы ему квартиру отделали!

— М-м-м… Да, — улыбаюсь я, чтобы поддержать разговор. А сама уже медленно назад пячусь. — Ну, передавай Мише мои пожелания скорейшего выздоровления. Не буду вас задерживать.

— Спасибо, Дан, — кивает Марина, в своих хлопотах явно не замечая, в каком я состоянии. — А по поводу кафе я не отказываюсь! Как Мишке станет лучше, так можем и выбраться. Если не передумаешь.

— Да нет, конечно. Ты пиши, если что.

Бог его знает, почему меня так взволновал этот разговор. Кофе в руке остывает, я выбрасываю почти полный стакан в первую попавшуюся на пути урну и почти бегом бегу к машине, отчаянно сопротивляясь бьющему в лицо ветру.

Герман в части. У Германа сегодня вылет. О котором он мне не сказал. Почему? Чтобы не волновать? Он ведь явно тоже не планировал, что ему придется лететь с Лёшей! К горлу подступает паника. Мне хочется верить, что мой муж достаточно успокоился. Что это… не отвлечет его, не заставит сделать ошибку. Потому что он не зря лучший из лучших! Но я не могу не волноваться. Не могу — и все! Все мои мысли там… В части. В небе. С ним! Где бы он ни был.

Достаю телефон. Экран загорается. Ни пропущенных, ни сообщений. Конечно. Он в принципе никогда не отчитывается в своих планах. Работа есть работа. Я ему тоже практически не рассказываю о своих роликах. Разность интересов!

Самой писать бесполезно. Звонить — и того хуже. Он либо не возьмёт, либо ответит так спокойно, что я опять почувствую себя конченой истеричкой.

Я не думаю — я действую. Запрыгиваю в свой гелик. Осторожно сдаю назад. И выруливаю со стоянки у магазина, вливаясь в дорожный поток. Двигатель урчит, как большой зверюга. И хоть подо мной три тонны железа, я еду максимально аккуратно. Сзади сигналят машины. «Выкусите! — огрызаюсь про себя. — Все вы когда-то были начинающими водителями. Проявите немного терпения!»

Вынужденная сосредоточенность немного отвлекает от мыслей о том, что я делаю. Зачем еду в часть? Чего этим добиваюсь? Мой муж профессионал. Лёша наверняка тоже. Но что если они не смогут переступить через взаимные претензии? Вдруг Герман прав, и у Столярова ко мне действительно какие-то чувства? Нет…Ну, глупость. Даже если и так! Не станут же они мериться яйцами в воздухе?!

А-а-а! Господи! Ну, где ты взялся на мою голову, Лёша!

Вот и что мне делать? Как помешать вылету? И удастся ли мне помешать? Что если они уже в воздухе? И тут, будто в ответ на мои мысли, в приоткрытое окно проникает специфический гул. Он нарастает не сразу, приходит волной откуда-то из-за сопки, где как раз располагается аэродром. Как обычно, тело улавливает его раньше, чем уши: в груди появляется дрожь, стекла машины начинают едва заметно вибрировать.

Я машинально сбавляю скорость. Бросаю кое-как припаркованный гелик на обочине и, задрав лицо к небу, прикладываю ладонь ко лбу козырьком. С земли всё выглядит не так эпично, как из кабины. Над головой бескрайний небесный простор в вате облаков, в которой внезапно замечается какое-то движение. Одна точка. Следом за ней — другая. Две сверхмощных машины просто выходят на эшелон. Буднично и без эксцессов.

Глаза слезятся. Я отвлекаюсь, чтобы вытереть слезы, когда истребители аккуратно расходятся, выдерживая дистанцию. Никаких опасных маневров или чего-то подобного. На повестке явно стандартный испытательный полет. Но у меня так колотится сердце, что уши закладывает! И пальцы невольно сжимаются, будто я сама сейчас за штурвалом.

Один из самолётов плавно закладывает вираж и уходит в сторону, проверяя, как машина «держит» боковую нагрузку. Второй остаётся чуть выше, страхуя. По крайней мере, так это выглядит снизу.

За этим следует быстрый, почти вертикальный набор высоты. Воздух будто сминается, звук становится выше, резче. Я машинально задерживаю дыхание. На секунду железные птицы пропадают из поля зрения. Растворяются в небе, поднимаясь все выше и выше. И это самое страшное. Когда их не видно, остаются только неизвестность и собственные фантазии.

Возвращаются они так же внезапно, как и исчезают. Снижаются быстрее, чем ожидаешь. Теперь движение другое — более резкое, с короткими импульсами. Я понимаю: начинается та самая часть, ради которой всё это и затевалось. Проверка отклика. Мгновенные команды. Реакция системы.

Они держатся рядом. Не слишком близко, но и не расходятся. Звук снова меняется. В нем появляется надрыв. Чувствую, как холодеют ладони. Представляю Германа там, наверху... Уверена, он, в отличие от меня, здесь, не паникует. Он в своей среде.

И вдруг — тишина. Относительная, конечно. Они уходят дальше, выше, и звук растворяется, вновь становясь фоном.

Я облокачиваюсь на дверь машины, которую не потрудилась закрыть. От долгого стояния с задранной головой плывет перед глазами. Машины, кажется, заходят на второй круг. И начинают плавно снижаться.

Ударяю по газам. Прошу пропустить меня на КПП. К взлетке меня, конечно, и близко не подпускают, так что дожидаюсь Файба на скамейке у штаба. Вслушиваюсь в окружающие меня звуки, опасаясь услышать что-то страшное. В конце концов, последние испытания пошли не по плану как раз в самом конце. Волнение с ума сводит!

Сколько так сижу — понятия не имею. Кажется, вечность! Я, по-моему, успеваю врасти в эту скамью, когда вдруг слышу приближающиеся голоса. Очень оживленные, эмоциональные и… знакомые.

— Гера! — вскакиваю навстречу мужу. Что рядом с ним Столяров, конечно, замечаю тоже. Но, господи боже, как же плевать, а?!

— Дан? Ты чего тут?

Такой простой вопрос. А я не придумала, что на него отвечу.

— Случайно узнала, что ты сегодня летишь…

— И? — хмыкает.

— И распереживалась чего-то. Как вспомню случай с…

— Ну, и чего его вспоминать? Рабочие моменты, Зимка.

Это да. Но я почему-то забываю, что у него за работа. Стою — дрожу, как дурочка!

— Значит, все нормально?

— Да более чем. Классно погоняли, — скалится Файб. Я качаю головой. Он абсолютно чокнутый адреналинщик. — И, кажется, нашли причину задержки. А, — отмахивается, — не бери в голову!

Киваю. Он такой довольный! Видно, оно того стоило. Да и Столяров, на которого я все же оглядываюсь, выглядит вполне себе ничего. Зря я боялась, что Файб натворит какой-нибудь дичи?

— Че, Зим, переживала за капитана? — сощуривается Герман, подловив меня на этих гляделках.

— Нет. Только за тебя. Боялась, как бы ты на почве ревности глупостей не наделал.

— Ну что, я совсем дурак?

— Сам же говорил, что ему лучше от тебя держаться подальше!

— Сначала я так реально думал, да. Потом уже понял, что лучше сразу все по местам расставить. А тут и случай сам собой подвернулся.

— И что, для этого прям обязательно нужно было вот это все?!

— Говорю же — этот вылет я не планировал. Но я рад, что он случился. Теперь не придется гадать, достаточно ли Столяров профессионален, чтобы отделить рабочее от личного. Он может думать обо мне что угодно, но это не мешает ему исполнять приказы вышестоящего начальства, не пытаясь подорвать мой авторитет. Ой, заболтала ты меня! — спохватывается. — Мне еще надо доложить об испытаниях, Зим.

— То есть тебя не ждать?

— Это еще почему? Ждать! Еще как ждать. Дома с ужином. И…

— Не продолжай, — смеюсь, накрывая губы мужа пальцами. И медленно-медленно пячусь к машине. Файб провожает меня горячим взглядом, намекающим, что он со мной не закончил. После чего резко разворачивается к ожидающим его мужчинам и продолжает их диалог, будто тот и не прерывался. А я возвращаюсь к гелику и еду домой. Кажется, мне нужно многое переосмыслить. Я действительно столько всего не понимала! Потому что если бы это понимание было, я бы никогда так себя не вела.

Дома готовлю ужин, плотно заморочившись на этот раз. Утка по-пекински, салат… Роскошный старт для нового этапа нашей жизни. Я так горю мыслью все исправить, что ничуть не обижаюсь, даже когда выясняется, что Герман опять опаздывает. Тем более что на этот раз он об этом предупреждает. И его «задержусь до восьми, надо кое-что забрать» выглядит гораздо более обнадеживающе, чем «не жди сегодня».

Наконец, минут в пятнадцать девятого, слышу звук его броневика. От нетерпения хочется выскочить навстречу. Но я заставляю себя оставаться на месте.

— Зима! Я пришел! Иди сюда скорее, у меня полные руки…

Иду! У Германа в руках действительно здоровенная коробка, поверх которой лежит не менее впечатляющий букет пионов. Такой огромный, что полностью закрывает красивое лицо мужа…

Смеюсь.

— Ух ты! На весь дом распахлись. Это мои любимые.

— Знаю, — закатывает глаза. — Давай, я пока их поставлю. А ты погляди, что пришло.

— Это тоже мне? — округляю глаза, с восторгом глядя на подарок. Раньше Герман… Нет, он никогда меня не обделял. Покупал все, что бы я не попросила. Не экономя! Просто с сюрпризами у него действительно не заладилось. В этом плане он довольно практичный человек.

— Даже не знаю. Скорее нам.

Еще интереснее! Пока Герман подрезает цветы, я посреди кухни вскрываю ящик.

— Упаковочной бумаги китайцы не пожалели, — смеюсь, вынимая километры пупырки.

— Хрупкое, — косится на меня Файб.

Ну, ты смотри, а, какой загадочный! Что же там… Докопавшись, наконец, вытаскиваю…

— Это супница!

— Угу.

— И тарелки.

— Я не помню, какие разбились, так что на всякий случай нагреб всех, что были.

Медленно киваю, не чувствуя текущих по лицу слез. Осторожно поднимаюсь и висну у мужа на шее.

— Спасибо, — шепчу срывающимся голосом.

— Эй! Ну, ты чего?

— Ты не представляешь, как много это для меня значит.

— Что?

— Это значит, что теперь все будет хорошо, — смеюсь.