Глава 10

Я входила в номер как воришка, ступни жгло словно я не по высокому ворсу ковра ступаю, а по раскалённым углям. Подкашивались колени. Пыталась понять, что чувствую и не могла. Просто жгло изнутри и всё.

Залезла в бар, открыла бутылку мартини, не разбавляя, проглотила залпом целый бокал. Написала Киру:

«Ты говорил в любое время… Я у тебя»

На мой взгляд, получилось достаточно двусмысленно, чтобы прочитать между строк и либо слиться, либо согласиться.

«Уже еду» — коротко ответил Кир, и я нервно налила себе ещё бокал. Это значит, он понял… или нет?

К тому моменту, как он приехал, я выпила ещё пару бокалов и была уже хорошенькая, но вменяемая — мне просто было смешливо и безрассудно. Хотя и немного страшно, даже ладони вспотели и вспыхнули щёки.

Кир с порога окинул меня внимательным взглядом и закусил губу, сдерживая улыбку. Скинул ботинки, повесил на плечики пиджак. Не спешил, а словно даже специально тянул время.

— Что пьёшь? — прошёл к бару, покрутил в руках початую бутылку мартини. — Мм… А я, пожалуй, чего-нибудь покрепче.

Я сидела на диване, смотрела на перекаты мышц на его широкой спине, на то, как небрежно и ловко он откупоривает виски, как красиво наливает его в стакан. Молчание не тяготило. Наоборот, любые слова были бы лишними.

— За что пьём? — наконец подойдя ко мне, качнул он стаканом.

— За нас! — скованно хихикнула я.

Он усмехнулся и, окинув меня каким-то другим, щекотливым взглядом, отпил. Стоял теперь рядом, возвышаясь надо мной как гора, и раздевал взглядом. Прямо вот так, нагло и сходу! Я растерялась. Почувствовала, как с новой силой потеют ладони. Он дернул бровью.

— Потанцуем?

— А давай! — пользуясь возможностью спрятать вспыхнувшие уши, тряхнула я волосами.

Он снова усмехнулся.

— Что предпочитаешь? — взял пульт, вызывал меню музыки в приставке.

— Танго!

— Мм… — полувопрос, полуутверждение. Неспешный глоток виски. — Похоже, кто-то жаждет крови?

— С крови можно начать, а дальше, как пойдёт.

— Ну, сама напросилась…

Залпом допил виски, отставил стакан. Коснулся моих волос, небрежно пропустил сквозь пальцы прядь… И вдруг дёрнул меня за руку на себя.

Я взвизгнула от неожиданности и рухнула в его объятия — близко, тесно, нос к носу. Замерли, глядя друг другу в глаза. По футболке на груди Кира расплывалось пятно плеснувшего из моего бокала мартини, влекуще ударили в нос виноградные нотки алкогольных паров. Кир обхватил мои пальцы своими и, демонстративно затянув это чувственное касание, забрал, наконец у меня бокал. Не прерывая контакта глаза в глаза, пригубил вермут точно в том месте, где на стекле остался след от помады и с пьянящим смаком облизнул нижнюю губу. Это было так красноречиво, что по моей спине хлынули мурашки, зашумела в ушах кровь… Но, вместо того чтобы окончательно поплыть, я вдруг начала стремительно трезветь.

Боже, что я делаю?!

Попыталась отстраниться, но Кир не дал. Снова дёрнул на себя, опрокинул, так, что я едва не коснулась затылком пола и, плотно проведя носом по моей шее и ключицам, и едва не зарывшись лицом декольте, рывком поднял, крутанул, снова поймал в падении и, наконец, повёл.

Аргентинское танго щемило душу, горячило кровь.

Шаг, шаг, шаг… Затяжной. Рывок, цепочка семенящих, затяжной… Глаза в глаза. Я не выдержала, отвела взгляд, но Кир настойчиво поймал его и снова заставил смотреть на него.

Шаг, шаг… Отпихнул, поймал, зажал голову в ладонях, властно удерживая лицом к лицу, практически целуя в губы… И вдруг мазок носом по щеке и низкий, грудной выдох мне в ухо — стон или даже рык, полный голодного вожделения… У меня подкашиваются колени, а он подхватывает меня, опрокидывает, почти укладывая на пол, замирает на бесконечные пару секунд… И снова ведёт.

Шаг, шаг… Затяжной. Ещё затяжной. Ещё. Резкий разворот, шаг, шаг… Пальцами в мои волосы, сжимает чувственно, до лёгкой боли, притягивает голову носом к носу… Замирает, сжирая взглядом…

И снова. И снова.

Это сложно было назвать танцем, ведь я не делала ничего, просто растерянно топталась по его ногам и заученно слушалась «партнёра» А вот он…

Театральные затяжные поцелуи носом в щёку — на грани фола, возле самых губ. Страстно ползущие по моему телу ладони, крепкие до удушья, жадные объятия, шумное, горячее дыхание…

Шаг, шаг… Крутнул, удержал спиной к себе, вжимаясь в меня всем телом… Ползёт ладонями по животу — одной вверх, другой вниз… Фол, дальше нельзя! Я напрягаюсь, он опасно увлекает меня в сторону дивана, явно намереваясь уложить… И вдруг рывок в обратную сторону.

Шаг, шаг, затяжной…

Голова кругом.

Шаг, шаг, опрокинул… Носом к носу. Хищная полуулыбка, чувственно прикушенная губа. Взгляд прожигает насквозь.

Это был не танец, и даже не прелюдия. Это уже был секс! И я уже совершенно чётко знала, что не хочу даже так, не то, что уж там по-настоящему!

Пыталась отстраниться, но Кир не давал. Настойчиво сминал мои трепыхания и, пользуясь полной растерянностью, снова и снова заставлял смотреть ему в глаза. И я смотрела, и понимала…

Да, он классный, страстный, красивый, соблазнительный… Но не мой! Я не хотела его. Как не хотела вообще никогда и никого, кроме одного — того самого, единственного. И на самом-то деле, разменяться можно было бы на кого угодно, дело ведь вовсе не в Кире. Даже наоборот — был бы не Кир, может, было бы проще… Но я хотела не этого! А всё, чего я хотела на самом деле — это Данила и только он.

— Хватит, всё! — взмолилась я, когда Кир, опрокинув меня к полу, в очередной раз сымитировал поцелуй. Переполнив ресницы, по вискам щекотливо поползли слёзы. — Пожалуйста, хватит!

Он замер… И руки-кольца из страстных оков мгновенно превратились в заботливую поддержку. Помог мне подняться, довёл до дивана.

— Закрой шторы, — только сейчас поняв, что мы с ним словно на панорамной сцене с открытым занавесом, попросила я и, забравшись на диван с ногами, подтянула колени к груди.

Он закрыл, вернулся ко мне.

— Ты как?

Как, как… До сих пор трясёт от мысли, что была на грани!

— Нормально. А ты… Ты хоть понимаешь, зачем я сюда пришла?

— Ну уж не дурак.

— И что?

— Что — что?

— Если бы я не пасанула, что было бы дальше?

— Ничего. Ты пасанула, уже в тот момент, когда я только зашёл в номер. Уже тогда решила, что ничего не будет. Разве нет?

Я нервно рассмеялась. А ведь он прав!

— Тогда зачем все эти танцы? Все эти…

…Взгляды, недопоцелуи, объятия, после которых я чувствовала себя теперь так, словно действительно изменила. Вслух я этого, конечно, не сказала, но Кир и так знал о чём речь.

— Если бы я начал тебя отговаривать, ты бы заупрямилась. Психанула бы, возможно, сбежала. И, скорее всего, нашла бы кого-то другого вместо меня. Это не точно, но…

Я закусила губу, чувствуя, как неудержимо накатывают новые волны слёз. Всё точно. Говорил, словно в зеркало глядел — я бы могла сдурить. Меня в тот момент несло. Опять.

Кирилл, едва касаясь, погладил меня по голове.

— Ну так что? Теперь расскажешь?

Я уткнулась лицом в колени. Как же это было страшно! Сказать даже ему, хотя он, может, и так всё знает, а уж Даниле-то и подавно! Ведь пока тема не поднята, есть чёртов один на миллион шанс, что всё не так, как кажется. Но стоит заговорить, и волшебный шанс превращается в риск услышать горькую окончательную правду. И это не пустая болтовня — это действительно непреодолимо страшно.

— У него есть ребёнок на стороне, — зажмурившись, шепнула я. — Сын. В… — подбородок неудержимо задрожал, — Владька.

Сказала и разревелась окончательно. Вот и всё, необратимый процесс запущен.

Кир подсел ближе, прижал меня к себе. Я не смотрела на него, но всё равно чувствовала, что он обалдел. Не ожидал что я знаю, или вообще — не ожидал?

— Ты уверена?

Я кивнула. Он фыркнул и надолго умолк, лишь осторожно поглаживая меня по волосам. А я ревела, но с каждой минутой всё больше понимала, что это уже не те слёзы, которые были когда-то, когда только узнала правду. Я словно выплакала уже всё самое больное, и осталась лишь растерянность и непонимание — что дальше? И от этого становилось неожиданно легче.

— Честно, я не знаю, что сказать Марин, — вздохнул Кир. — Я немного в ахрене, да и вообще, кто я такой, чтобы что-то тут говорить… Но одно я знаю точно — как бы там ни было, но Данька тебя любит. Нет, даже не так. Он не просто любит, он живёт тобой. Ты сейчас, конечно, решишь, что я его выгораживаю, но ни хрена подобного. Любит, как дурак. Я даже завидую тебе слегка.

Так вдруг потеплело на душе. По привычке хотелось взбрыкнуть, мол, фигня всё это, ничего он не любит… Но я лишь осторожно прикоснулась к тому, что чувствую и удивлённо поняла, что… кажется, верю.

Кир, между тем, рассмеялся:

— Не, ну не в смысле, что мне тоже его любовь нужна, а что меня так, пожалуй, никто никогда не любил. И чем старше становлюсь, тем больше понимаю, что это дорогого стоит!

Я шмыгнула носом.

— Катька.

— Что, Катька?

— Катьку помнишь? Подруженцию мою институтскую? Которая с тобой на одной улице жила?

— Ну… Припоминаю.

— Ну вот, она. Она тебя боготворила.

— Пфф…

— Да серьёзно! Даже случай такой был, мы с ней в переделку одну попали, ну там… — Помолчала, прикидывая, рассказывать подробности или нет. Решила, что не надо. — В серьёзную, короче, и Катьке в живот кусок стекла воткнулся. Как нож. Кровищи столько было! Она реально умирала, а помощи вообще никакой. И вот я её уговариваю потерпеть, а она мне начинает про тебя задвигать, представляешь? Какой ты классный, и что я последняя дура, что тебя бросила. Она, оказывается, вообще весь год по тебе сохла, с первого взгляда, представляешь? А потом я у неё дома, в подушке, твой кулон нашла, помнишь, половинку сердца тебе дарила? Вот, её и нашла, и психанула, подумала, что у вас с Катькой что-то было. Поэтому и в клуб попёрлась, чтобы тебе отомстить, и уже там с Данькой случайно… Ну и закружилось всё, короче. А оказывается, ты вообще не приделах был! Это мне Катька уже при смерти призналась, что она в ту ночь действительно к тебе пришла, хотела совратить, а ты её бортанул. Представляешь, сама еле дышит, а всё тебя расписывает — какой ты хороший! А ты говоришь, никто тебя не до? смерти не любил! Катька любила!

Кир вдруг, запрокинув голову, беззвучно рассмеялся. Ошарашенно взъерошил волосы.

— Бортанул, значит? Так и сказала?

— Угу. Я вот думаю, а если бы я тогда, прежде чем бежать мстить, тебя из Италии дождалась и спросила напрямую, то, может, вообще по-другому бы всё сложилось, да? Как думаешь, у нас с тобой было будущее?

Он прекратил смеяться, задумчиво покачал головой.

— Думаю, нет.

— Почему? Не любил меня?

— Да даже не в этом дело. Просто, ты мне хотя и нравилась, но не давала, и поэтому я периодически тебе изменял. А в ту ночь, о которой ты говоришь, мы с Катькой вообще до утра кувыркались. Так что ни хрена я её не отшил.

— Ах ты… — у меня аж челюсть отвисла. Треснула его по плечу. — Ах ты гад!

— Да не то слово! — рассмеялся он. — Самовлюблённый кретин! Но тогда-то мне казалось, что то, что ты не даёшь, это реально веское оправдание для блядства. Думал, что как только сподобишься — так сразу завяжу с леваками. Но сейчас понимаю, что ни хрена бы я не завязал. Просто натура у меня такая — блядская. В отца, наверное. Поэтому я на Даныча всегда как на инопланетянина смотрел — вроде папаня у нас один, мать его тоже нехило гуляла, а он упёртый однолюб. Удивительно и даже как-то… вдохновляюще.

Я опустила голову. Может однолюб, а может, и нет. Беременную Сашу пока никто не отменял. И Кир словно услышал мои мысли. Приобнял дружески.

— Он тебе не изменяет, точно говорю. Знаю. Ему нет смысла врать мне.

— Но про ребёнка-то не сказал.

— Это совсем другое, он просто умолчал, потому что я и не спрашивал. А вообще, вы ребята, забавные, конечно. У вас до сих пор крыша друг от друга едет, а вы хернёй какой-то страдаете, вместо того чтобы просто кайфовать вместе.

Посидели, помолчали, думая каждый о своём.

— Ладно, я пойду, — поднялась я. — Прости, что припёрлась. И спасибо за терапию. Это было так… Профессионально!

Кир рассмеялся.

— Я же сам сказал — в любое время! — Пошёл за мной в прихожку, понаблюдал, как я обуваюсь. — Кстати, а что с Катькой-то? Выжила тогда?

— А, да, всё нормально. В Ростове где-то сейчас. И вроде бы даже не замужем. Поищи в Одноклассниках, если хочешь. Она там точно была.

Заказала на ресепшен «трезвого водителя», и уже через пятнадцать минут была дома. Так надеялась, что и Данила окажется там. Но нет, его не было. Позвонила ему — аппарат абонента выключен. Взволнованно колыхнулось сердце, но я, занимая голову и руки, уже набирала Никиту Сергеевича.

— Я прошу прощения, что так поздно… У вас есть какие-нибудь новости?

— Не страшно, не переживайте. Я как раз подбивал данные, которые удалось собрать к этому моменту.

— И… — сердце снова взволнованно затрепыхалось, но я упрямо выдохнула: — И что там?

И он рассказал, о том, что эта Саша давно уже замужем, что семья характеризуется, как крепкая, что сомнений в том, что беременность от мужа не возникает…

Свернувшись калачиком на диванчике в холле, я, как блаженная дурочка, улыбалась в пустоту. Господи, спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! Не оставь, Господи, поведи и дальше, дай нам уже разобраться со всем этим и оставить в прошлом! Пожалуйста, Господи, не оставь!

Очнулась от прикосновения, распахнула глаза… Данила обнимал мои колени, уткнувшись в них лицом — не дыша, благоговейно. Осторожно, словно боясь спугнуть, но так крепко, что не убежать, даже если захочешь. Но я и не хотела.

Опустила ладони ему на затылок, сжала пальцы, протягивая их по ежику волос, по крепкой шее и плечам. Млея от знакомого тепла и родных, до дрожи любимых изгибов. Он вскинул голову, в глазах удивление, неверие… и вместе с тем ошалелый восторг. Я улыбнулась:

— Привет…

Набросились друг на друга, как безумные. Долгий-долгий, глубокий, как вся наша бездонная любовь, поцелуй. Губы, языки, зубы, дыхание, вкус… — одно целое. Жаркое, жадное. Ненасытное.

Я пальцами по застёжке на его рубашке — он нетерпеливо перехватывает мои руки, сжимает в кулаках и дёргает, заставляя рвать ткань наживую… Стучат по полу пуговицы, я нетерпеливо тащу рубашку с напряжённых плеч, припадаю к ним губами, вожделенно и пошло веду языком… Солёные. Тренировался, сволочь. Моя любимая, непробиваемая сволочь, когда же ты уже напацанячишься? Надеюсь, что никогда…

Он пальцами в мои волосы, смял, потянул голову назад, вгрызаясь поцелуем в шею. О-о-о-ох… Засос? Вот гад! Смеюсь от восторга, и впиваюсь когтями в его спину, волоку борозды до самой поясницы… Он возбуждённо рычит:

— Чёрт, Маринка… Чёрт, чёрт…

Агрессивно тащит с меня блузу, следом юбку, одновременно скользящим движением каменного члена по бедру, давая почувствовать, как трещат уже его брюки.

Пока я стаскиваю их с него, он отшвыривает к чертям мой лифчик. Я дразню, делая вид, что хочу прикрыть грудь, он перехватывает мои запястья, ведёт за спину. Я сопротивляюсь — на полном серьёзе, изо всех сил… И почти кончаю от одной только железной мощи его рук и наглости впившихся в сосок губ. Как же мне этого не хватало! Силы быстро кончаются, я сдаюсь, безвольно расслабляясь, подчиняясь, отдаваясь его власти и праву победившего…

— Слабачка, — с усмешкой выдыхает от мне в губы и усаживает верхом на себя.

Я усмехаюсь и присасываюсь к его шее под подбородком. Сейчас будет больно, милый. Посмотрим, кто слабак.

Он смеётся, потом шипит, но терпит… И, сдвинув мои уже насквозь промокшие трусики, одним жадным рывком насаживает меня на себя. До основания. Я захлёбываюсь стоном, но не отрываю губ от его шеи. Там будет не просто засос — клеймо!

Он чуть приподнимает мои бёдра и начинает вколачиваться. Мне кажется, я умираю от острого, ненасытного удовольствия. Хочется орать, но я лишь мычу и повизгиваю. Не сдаюсь.

Сбавляет темп, пропихивает между нами руку и зажимает клитор, так, чтобы он плотно тёрся об фактурный рисунок вен члена. Слегка меняет амплитуду и угол проникновения. Пальцами поглаживает в такт движениям. Знает где, знает как. Меня знает. Чувствует.

Я дрожу, стремительно приближаясь к пику. Данила злится, что не может видеть моего лица — я всё ещё не отпускаю его шею, но продолжает ласкать…

Впрочем, он и сам на грани. Я чувствую, как ещё сильнее напрягается внутри меня член, слышу низкие, урчащие стоны, вырывающиеся из покрывшейся испариной груди. Это подхлёстывает меня…

Не выдерживаю, откидываюсь назад и, запрокинув голову, ритмично подмахиваю бёдрами. Ещё, ещё, ещё…

— Ааа-а-а…

Оргазм скручивает, ломает до безумия сладкими судорогами, вышибает слезу, кружит голову. Падаю на Данилу, всё ещё конвульсивно вздрагивая, и с отчаянием понимаю, что мне мало. Боже, как же мне его мало! Хочется ещё. Порваться хочется. Безумств и неистовства! До изнеможения. До бесконечности.

Подхватывает меня, рывком опрокидывает на спину, наваливается, обездвиживая своим весом, лишая дыхания, выдавливая из груди лишь стоны… И берёт уже яростно, даже грубо. Хозяйски. И я успеваю ещё раз — как раз в тот миг, когда Данила ускоряется до предела и вдруг замирает…

— Уммм…

Снова толчок. Ещё.

— Умм…

Его стоны такие долгие и низкие, словно выдранные из самого сердца, пропущенные по бурливой крови, напоенные животной страстью. Член сокращается во мне, тёплыми толчками выплёскивается семя. Я чувствую это и горло внезапно перехватывает. Держу близкие слёзы, сглатываю дурацкую сентиментальность и, утыкаясь носом в его ухо, презрительно фыркаю:

— И это всё, на что ты способен, Магницкий?

Он смеётся:

— Размечталась. — И, не выходя из меня, снова садится сам и усаживает меня верхом. — Это только разминка!

Я льну к нему, обвиваю руками, срастаюсь с ним кожей, переплетаюсь венами и биением сердца. Замираем. Молчим. Растворяемся друг в друге, вспоминаем, узнаём заново.

Из меня наконец щекотливо выскальзывает обмякший член, и это возвращает нас к действительности. Данила тянет руку к шее, касается засоса, шипит. Я смотрю — там гематома размером с пол яйца. Мне и жалко его, и в то же время сладко внутри. Вот такая я сучка, да. Скучал? Сталкиваемся взглядами.

«Ну и на хрена?» — безмолвно вопрошает Данькин.

Я беру его за уши, тяну на себя голову и, ткнувшись носом в нос, подвожу итог:

— Мой!

Он смеётся и, бесцеремонно макнув пальцы в подтекающую из меня сперму, рисует у меня на лбу огромную точку:

— Моя!

Уже минут через пять всё повторилось. Только на этот раз нас замкнуло, когда мы поднимались в спальню. Начали с баловства на ступеньках — всех этих дурацких щипков за причинное место и убегалок от заслуженной кары, и там же, на ступеньках, чуть не продолжили, но Данила всё-таки доволок меня до кровати. И если в первый раз на всё про всё у нас ушла от силы пара-тройка минут сумасшествия, то теперь мы отдавались друг другу изощрённо и со смаком. Спешить было некуда, да и не хотелось. Наоборот — зависнуть бы навеки в этой истоме, как мухам в янтаре…

Рухнул на меня, дыша часто и жарко, не торопясь вынимать, и я почувствовала вдруг как бесконечно измождена — словно не любовью занималась, а пахала. До обидного неумолимо клонило в сон, даже голова подкруживалась и подрагивали ватной слабостью пальцы.

— Марин… — приподнявшись надо мною на локтях, позвал Данила. — Давай поговорим?

Я рассмеялась. Мне не было смешно, даже наоборот — отчего-то страшно, но я знала, что разговор нужен, и не один раз, и не на один час… Но только не сейчас, ради Бога! Сейчас мне было слишком хорошо, чтобы добровольно трезветь от этой неги.

— Непременно поговорим! — наигранный смех забрал остатки сил. Плющило так сильно, что язык ворочался с трудом. — Ты ещё пожалеешь, что сам напросился!

— Звучит угрожающе, — ткнулся он носом в мою щёку.

— Не боись, тебе понравится… — через силу разодрала я глаза, посмотрела на него. — Только давай не сейчас, ладно?

— Как скажешь. В душ идёшь?

— Нет, я полежу. А ты иди. А то солёный, как вобла.

Плеск воды за дверью убаюкивал. Мысли бежали путанные, наполовину в яви, наполовину во сне. Почему-то назойливо тянуло взять Данилину подушку и сунуть себе под бёдра. Я даже на уровне тела помнила это ощущение приподнятого таза… но я не могла вспомнить зачем мне это. Потом я даже не могла вспомнить что — это… Понимала, что засыпаю, но зачем-то пыталась удержаться, было ощущение, что чего-то жду. Или кого-то?..

Из дрёмы меня мягко потянули новые прикосновения — Данила ласкал моё тело, а я плыла на волнах удовольствия, погружаясь в него всё глубже и глубже…

Очередной всплеск сознания — и я, оказывается, уже лежу на животе, а Данила неторопливо и ласково берёт меня сзади. Запрокинула руку, поскребла его затылок.

— Извращенец проклятый…

— Ещё какой! — поцеловал в шею. — Но ты спи, спи. Я потихонечку.

— Я не хочу спать, я хочу кончить…

И всё. Следующий раз я очнулась, когда уже рассвело. Кажется, сто лет уже не просыпалась вот так — под тяжестью любимого мужа. Так защищённо и спокойно. А он словно нарочно, обнял меня не только рукой, но и ногу сверху закинул и, ткнувшись носом в ухо, сопел так сладко… Пошевелилась, он почувствовал, откинулся на спину, не забыв, однако сквозь сон, притянуть меня к себе. На шее чернела надутая блямба гематомы.

Поморщившись, закусила губу. Господи, какая же я дура! Это ведь не фингал какой-нибудь под глазом, не бровь разбитая — это явный и абсолютно неспортивный засос, да ещё и в таком месте, где не прикроешь одеждой. Как он на люди-то покажется?

Снова поползла из-под его руки, он приоткрыл глаза:

— Ты куда?

— Сейчас я, спи…

С тех пор, как он вплотную увлёкся боями, волшебные мази от гематом у нас в холодильнике не переводились, и если начать мазать прямо сейчас, то, может, через несколько дней можно будет перейти с маскирующего пластыря на тоналку.

Внизу меня ждало побоище: наши бельё по всей гостиной, отодранные пуговицы на полу, диванные подушки где ни попадя. Горячий приветик домработнице!

На ходу собирая шмотки, подняла с пола свой телефон. Экран пересекала трещина. Это, блин, откуда? Что за слон по нему потоптался?! И что мы тут вообще устроили, ведь тогда, в моменте, казалось, что вели себя почти прилично.

От воспоминаний тепло затрепетало в груди. Если бы не было на свете этого мужчины, я бы точно всю свою жизнь прожила неприкаянной. Он и только он мой Ян, и только я его Инь. Мы разное, но единое целое. Плюс, намертво примагниченный к минусу…

Машинально смахнула блок с экрана, открыла список сообщений. Замерла, глядя на конвертик от заученного наизусть номера. Дата доставки — ещё вчера, примерно, когда я спала тут, дожидаясь Данилу.

Тревожно засаднило под ложечкой, но я лишь мотнула головой, отгоняя дурные мысли, и открыла сообщение.

«Готово. Но это оказалось гораздо проще, чем ожидалось. Мне даже как-то неловко, как будто задаток не отработан. Так что, если не хотите — не доплачивайте. Я не в претензиях»