ЧАСТЬ 2: Потому что не люблю. Глава 12

— Где она? — Бесцеремонно пихнув Кирея с пути, ворвался я в апартаменты. Пусть спасибо скажет, что вообще не вырубил сходу прямым в висок.

Но Маринки здесь не оказалось.

— Даныч, какого хрена?

Какого хрена? Серьёзно? Медленно развернулся. На глаза наползала пелена. И судя по тому, как подобрался Кирей, сменив заспанную расслабленность на настороженный полуоборот в три четверти — он и сам всё прекрасно понял!

Я налетел, сшиб его с ног, наваливаясь всей своей тушей, но мы так и не упали — Кир припечатался спиной к стене, блокируя летящий в его челюсть правый удар. Но не удар под дых слева! Хрипнул, задыхаясь, согнулся пополам и словил-таки свой законный правый в челюсть.

Больше я не бил. Дожидаясь пока очухается, раздёрнул портьеры, замер у окна. Ох, как меня раздирало бешенство!

— Я так понимаю, — с одышкой проворчал за спиной Кирей, — в твоей системе ценностей братан братану всё-таки волк, да? — Усмехнулся, закашлялся. — Ну и за кем же, стесняюсь спросить, ты следил? За мной, за ней?

— За обоими.

Кирей рассмеялся. Я обернулся, готовый навалять ему добавки, но тот сидел на диване и прижимал основание ладони к разбитой губе, и я сдержался. Он снова усмехнулся:

— Ну чего уставился? — Сплюнул, не заморачиваясь, кровавую слюну прямо на пол. — Покаяния ждёшь? Так его не будет!

— То есть, ты даже не отрицаешь?

— А смысл? Ты же всё для себя решил, разве нет? Если я тебе скажу, что мы с ней просто потанцевали, тебя же ещё больше замкнёт. Я вот только думаю, а чего я тогда ступил-то? Надо было пользоваться моментом, пока возможность была. Хоть не зря по морде бы получил. — Снова сплюнул. — Ну, давай, спроси, почему же не воспользовался. Ну?

Он не оправдывался, теперь я это точно видел. Просто был дико зол на меня, обижен недоверием, возможно даже разочарован нашим братством, но не оправдывался. Потому что и не врал.

— Ты её лапал, вы целовались… — глупо попытался я. — А потом вообще зашторились.

— Угу. А потом? Потом-то что было, знаешь?

Я промолчал. Что тут скажешь? У меня так-то вообще трусы женские в машине нашлись, и мне ещё предстоит как-то объяснить Маринке, что это не то, о чём она подумала. А тут — зашторились. Детский сад какой-то. И тупая, блядская хореография.

— Дебил ты, Даныч, — поднялся с дивана Кирей и, вытянув из шкафа чемодан, принялся скидывать в него свои вещи. — Железяка грёбанная. Она не секса на стороне ищет, а тебя потеряла, вот и мечется! И если тебе интересно, то после того, как задёрнулись шторки, мы с ней просто поболтали по душам, и она поехала домой. К тебе, дебилу. Но ты конечно же не поверишь, ты-то лучше знаешь, что здесь было.

Застегнул чемодан, поволок к выходу. Я стиснул зубы.

— Бля… Братан, прости!

— Да пошёл ты… братан.

Весь день потратил на то, чтобы найти её. Но телефон не отвечал. Машина тоже нигде не засветилась.

К ночи волнение переросло в злость. Ну что за детский сад, Марин? Ну злишься — так давай разбираться, какой смысл играть в прятки? Ну что мне, как пацану, по чердакам лазить, что ли?

Но, как бы ни было это тупо, а я всё же поехал в тот старый двор, к тому старому дому. Однако, древняя акация, по которой двадцать лет назад Маринка забиралась на крышу, чтобы, бзыкуя на отца, вымотать ему все нервы своим исчезновением, оказалась давно спилена. Да и вообще бредовая идея, конечно, но она позволяла не сидеть на месте. Это было бы совсем уж невыносимо.

Был ещё вариант, что она рванула к своим в Краснодар, но документы — паспорт и водительское, оказались дома. Дома же осталась и её сумочка с кошельком и картами. Ну вот и куда она могла деться — на машине, без прав, без денег и хоть каких-то вещей? Словом, тестю пока не звонил, надеялся, что Маринка одумается.

Но она не вернулась ни к утру следующего дня, ни к вечеру. Злость сменилась щемящей тревогой, от которой перехватывало дыхание и всё валилось из рук. Лично объехал всех её подружек, о которых только знал — безрезультатно. Опросил охрану и близких помощников по Птицам — Маринка на связь не выходила. Подключил к поискам своих СБшников.

К исходу третьего дня окончательно наплевал на конфиденциальность своей грёбанной личной жизни и обратился напрямую к начальнику городской полиции, благо давно и хорошо его знал. Он понял, обещал взять под личный контроль. Тогда же я позвонил в Краснодар, узнал, как бы между прочим, как у них дела и из разговора понял, что Маринки там нет. Говорить об исчезновении пока не стал.

Подыхал от дикой тревоги. Работа пошла побоку — не было на это ни сил, ни желания. Горовец несколько раз пытался связаться на счёт моего решения по Птицам, но я кормил его завтраками, в отчаянии оттягивая время и чувствуя, как опасно натянулась нить Дамоклова меча над РегионСталью.

К исходу пятого дня Тимур предположил, что это может быть не бегство, а похищение с целью получения выкупа или давления по бизнесу. Я нервно рассмеялся и признался ему по какому поводу параллельно ищем и эту дерзкую сучку Славку. Тоже, кстати, пока безрезультатно. Услышав историю с трусами, Тимур только почесал в затылке:

— Н-да… Был бы я бабой, я бы, наверное, тоже психанул. Но вот эта девчонка, в свете новых событий, как мне кажется, всё-таки не случайная. Не знаю в чём была её цель и вообще, её ли это цель — не вижу пока ни логики, ни взаимосвязи с текущей ситуацией, кроме самого факта исчезновения вашей супруги, который действительно очень похож на бегство. Но предлагаю не исключать и версию с похищением. Ну так, на всякий случай.

А я и сам уже не исключал вообще ничего. И хотя похищение предполагало собой как минимум выход похитителей на связь, а ничего такого до сих пор не происходило — все возможные каналы связи со мной всё равно находились теперь на круглосуточной прослушке, и за мной было установлено скрытое наблюдение. Но всё без толку.

С Киром мы за эти дни так больше и не виделись — он сбрасывал мои звонки, да я особо и не названивал, мне было не до того. Но утром восьмого дня он вдруг сам нагрянул ко мне домой. Посмотрел на меня внимательно ещё на пороге и сразу догадался:

— Неужели до сих пор не вернулась?

Я молча мотнул головой и прошёл в кухню. Кирей заметно растерялся, но пошёл за мной. Меньше всего мне хотелось бы сейчас слушать его версии на счёт того, что она может быть у родителей или где-нибудь на курорте — словом, всё то, что первым приходит в голову, но давно уже отметено как несостоятельное. Но Кирей и не стал.

— Мне нужно возвращаться в Америку, Дань. Срочный вызов пришёл, ну, контрактные обязательства. Но если надо, я поищу возможность задержаться.

— Не надо. Ты всё равно ничем не поможешь, так что… — Помолчал. Не понимал уже, что вообще может помочь. Руки опускались. — Как вернётся, я дам тебе знать. Когда самолёт?

— Сегодня вечером на Москву, а там…

Зазвонил телефон, я схватил трубку:

— Да!

— Данила, здравствуй, это Михеев. — Слишком уж официально начал Сергей, тот самый начальник полиции, и от этого тона у меня сердце застыло. — Ну в общем, есть кое-какие результаты. Пока ничего конкретного, но… — и замолчал.

— Ну давай уже! — заорал я.

Кирей настороженно сполз с барного стула и замер.

— Короче, тачку твою нашли в Волге. По предварительной картинке это ДТП — машина сорвалась с обрыва.

— А… — сердце словно стянуло обручем и из него вязкой удушающей волной поползла по груди боль. — А… — продолжить вопрос не было сил.

— Пока не понятно, — понял меня Сергей. — Там под обрывом омут, в омуте, судя по всему топляк, поэтому тачку и не снесло, и не затянуло на дно — зацепилась. А пару дней назад шторм был, топляк сдвинулся, и тачка чуток поднялась к поверхности, но штопором, мордой вниз, поэтому пока не видно, что там внутри. Сейчас собирается опергруппа с водолазами и спецтехникой. Будем вытаскивать, и там уже…

— Где?

— Дань, давай мы как управимся, я сам тебе результаты сообщу, а? — осторожно предложил Сергей. — Нет, ну серьёзно, тебе ни к чему…

— Где?!

Он помолчал, вздохнул.

— Сейчас геометку пришлю.

Машину вытащили на берег лишь вечером. К тому моменту водолазы уже сообщили, что она пустая, и это давало мне хотя бы тень надежды, что всё не так, как кажется — даже невзирая на запутавшийся в ветках соседнего топляка поясок от Маринкиного халатика, который заметно озаботил следователя.

— Пропавшая умела плавать? — вслед за криминалистом осмотрев машину, уточнил он у меня.

Прошедшее время резануло ухо. Я сцепил зубы.

— Умеет. Но плохо.

— Понятно, — кивнул следак и неторопливо закурил. — Течение здесь, сами видите, сильное, да плюс омуты один за другим… — Многозначительно развёл руками и углубился в чтение каких-то записей. — Ну что ж, криминалист отмечает, что на суше после грозы практически не осталось следов. А то, что осталось не даёт никакой картины. — Надолго замолчал, покуривая, задумчиво шевеля бровями. — Скажите, а кроме той давней попытки суицида у пропавшей случались ещё подобные настроения?

— Нет! — пожалуй, слишком резко рыкнул я, но сил держаться действительно почти не осталось. Да что я — сейчас даже Кирей выглядел не ахти: стоял, как истукан и, пялясь в одну точку, хмуро играл желваками. — Не было ни попыток, ни желания! И я очень надеюсь, что версия самоубийства не окажется у вас единственной!

Следак усмехнулся.

— А вы не беспокойтесь, мы свою работу знаем. Все версии, какие возможны, будут рассмотрены в полном объёме. И несчастный случай, и суицид. — Глянул на меня с прищуром. — И даже покушение на убийство. Уж больно место тут для всего этого… подходящее. — И, притоптав окурок, побрёл к своим.

Я не выдержал, прижал к ноющему сердцу руку. Это ведь оказалось то самое место. Наше с Маринкой. И это было как очередной удар под дых.

Паранойя нашёптывала, что она как-то узнала, что я был здесь с мелкой дрянью в тот проклятый вечер и поэтому поехала именно сюда. Здравый смысл твердил, что нет — это случайность. Просто места лучше действительно сложно придумать. Но не для суицида. Я не хотел даже думать об этом, хотя сердце предательски замирало именно от этого. Гнал отчаяние и убеждал себя, что это просто очередной изощрённый финт в Маринкином стиле, а на самом деле она сидит, где-нибудь «на чердаке» и мстительно хихикает, глядя как я схожу с ума.

— Я не знаю, что с ней сделаю, когда вернётся, — попытался пошутить, краем глаза заметив подошедшего Кирея. — Выпорю, точно. Всё-таки тесть зря не делал этого, когда ещё можно было вправлять ей мозги.

— Ты просрал её, — глухо отозвался Кирей.

— Что? — не поверил я ушам. — Что ты сказал?

— Ты слышал. Я сказал, что ты, сука, её просто просрал.

Я схватил за химо его, он меня. Замерли, буравя друг друга взглядами. Чуть поодаль на нас с любопытством уставились оперативники.

— Повтори!

— Оглох?! Ты. Её. Просрал. Двадцать лет назад я уехал не потому, что мне похрен на неё было. Я её тогда, если ты вдруг так и не понял, любил. Но не стал влезать между вами, просто отшёл. Тебе, дебилу, её доверил. А ты её просрал!

Я напрягся до предела сжатой пружиной… и всё-таки отпустил его химо. Злости не испытывал, ведь он был прав — я не справился. Сердце тянуло так, что даже за ушами пульсировала щемящая боль.

— Не верю, что она… — слова застряли в горле, я несколько раз тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. — Не верю! Она не могла. Мы ещё в прошлый раз разобрались с этим, она прошла лечение и не раз говорила, что никогда больше на это не пойдёт. Она где-то прячется, я уверен. Пытается ударить побольнее, потому что думает, что я ей изменил, но когда-нибудь всё равно вернётся, и мы разберёмся и с этим. Просто, в этот раз, она, конечно, превзошла себя. И дело ведь не только во мне. Я, например, даже не представляю, как сообщать тестю. Что говорить?

— Начни с правды. Один хрен она теперь всплывёт.

— Говорю же, я ей не изменял! Меня конкретно подставили.

— А я не об этом, а про ребёнка на стороне.

Я оторопело повернулся к нему. Кирей кивнул.

— Маринка сказала. А она, как я понял, узнала как раз в тот период, после которого у вас начались текущие траблы. — Глянул на меня. — Ну что, теперь сложились пазлы?

— Твою мать… — обхватывая голову руками, осел я на корточки. — Твою мать…

— Я тебя не сужу, братан. Ребёнок — это, всё-таки, дело такое, личное. Тем более, в вашей ситуации. Но одного не понимаю — на что ты рассчитывал-то? Скрывать его до конца дней?

— Твою мать… — как заведённый повторял я, всё глубже и глубже осознавая масштаб катастрофы.

— Но теперь это всё равно вскроется, так что… Сам понимаешь, лучше пусть тесть узнает от тебя, чем от журналистов.

— Я не мог ей сказать, — словно в какой-то дурацкой детской попытке оправдаться, начал я. — Сначала из-за неё, а потом уже сам зассал. Знаю, что дебил, но… Твою ма-а-ать…

— Ну вот, видишь, ты не смог, а добрые люди запросто. Так оно обычно и бывает.

— Она не говорила кто?

— Кто слил? Нет, не говорила.

— А что вообще по этому поводу?

— Да тоже почти ничего. Она с трудом решилась открыться, поэтому я не стал заострять. Одно точно — для неё это не просто пустяки, дело житейское. Для неё это прям боль. Даже что-то типа мании. Мне так показалось.

Я кивнул. Точные слова — боль и мания.

— Поэтому я и не решался так долго. Но в ту ночь, перед тем как она сбежала, собрался. Клянусь, собрался. А она…

И я замолчал, вспомнив вдруг её натянутый смех в ответ на моё предложение поговорить и ту странную фразу, над которой думал потом ещё полночи: «Непременно поговорим! Ты ещё пожалеешь, что сам напросился!» Так что она имела в виду? И виновата ли в перепачканных брюках и найденных в машине трусах Славка, или это… спектакль одного актёра — Марины? Нет, подстава-то явно имеет место быть, но от кого она исходит?

Да ну, бред. Зачем ей такие сложности? Чтобы тупо сбежать? А смысл?

Но, с другой, стороны, лучше пусть это будет мой бред наяву и изощрённая Маринкина месть, чем подтверждённая версия её суицида.

Уже в ночь едва ли не пинками проводил упрямо упирающегося Кирея в аэропорт — исполнять срочные «контрактные обязательства» и, прямо там, на парковке, решительно набрал Краснодар.

Тесть выслушал дурную весть стойко и, лишь бросив короткое: «Вылетаю», уже к утру следующего дня был у меня. Прямых ходом проследовав на кухню и отказавшись не только от завтрака, но даже от кофе, строго сложил руки на столе:

— Давай. С самого начала и по порядку. — И пока я рассказывал, смотрел хмуро и сосредоточенно, словно читая меня между строк.

Он был похож сейчас на того самого опера Иванова, который через великое не хочу доверил мне когда-то свою дочь и который предупреждал тогда, что, если что-то пойдёт не так — оторвёт мне бошку. Правда, по итогу чаще всего оказывался на моей стороне, Маринка даже ревновала поначалу, но вот сейчас, кажется, готов был выполнить угрозу.

— Молодец, зятёк, — наконец нарушил он повисшее после моего рассказа молчание. — Ничего не скажешь, молодец! Н-да уж. — Озабоченно поиграл пачкой сигарет. — Пацан-то хоть точно твой?

— Точно. Я проверял.

— Н-да уж…

Опять помолчали.

— Да поймите, я не мог его не принять! Но и Маринке сказать… Ну как?

— Ка?ком кверху! — зло фыркнул тесть. — Наблядуют, а потом — как? Сразу думать надо было, до того КАК, тогда и какать бы теперь не пришлось! — Засопев, ожесточённо растёр подбородок. — Ладно, чего теперь. Обратно не засунешь, а малой не виноват, что родители идиоты. И правильно сделал, что не бросил, за это уважаю. Но за остальное — вот яйца бы тебе оторвать! — Сунул в губы сигарету, но так и не прикурил. Замер, задумчиво поигрывая зажигалкой. — Не верю я, что Маринка утонула. Пока своими глазами тело не увижу, не поверю! — Поднёс наконец зажигалку к сигарете, и я заметил, как подрагивают его руки. Но всё равно, держался молодцом. — А что девка эта, которая в подставу сыграла, нашлась?

— Нет. Как сквозь землю провалилась. Но мои СБшники её ищут.

— Правильно. Надо найти обязательно, она явно тут неспроста. Что следак говорит, какая основная версия вырисовывается?

— Пока ничего не говорит, только туману нагоняет, намекая, что это может быть убийство.

— Мм? — выпустил тесть дым через нос. — А что, есть основания?

— Да какие основания?! — взорвался я. — Он же на меня тень наводит, а я скорее сам убился бы, чем Маринку… — Замолчал. Глупые слова. Лишние. Тесть и так знает, на что я ради неё готов.

Он долго молчал, так ожесточённо затягиваясь дымом, что аж захлёбывался и кашлял, но упорно курил. И даже не прятал дрожь в руках, просто глушил боль горьким куревом и пытался справиться с эмоциями. Наконец, поднял на меня тяжёлый взгляд:

— Молись, чтобы никакие. Потому что, если выяснится, что за всем этим стоит чья-то попытка упечь тебя за решётку из-за бизнеса, а в расход пошла Маринка… Я тебя… — красноречиво сжал кулак, но покрасневшие глаза предательски блестели. Наверное, из-за дыма.

А через пару дней ему стало плохо с сердцем. Скорая приехала вовремя. Диагностировали предынфарктное, стресс и переутомление, рекомендовали лечение и покой. Тесть ожидаемо заупрямился, но тут уже, нарушив все его указания, из Краснодара примчалась Оксана с детьми и, сообща, мы убедили его, что лучшая помощь в данном случае — это отсутствие дополнительных проблем. Пообещав держать в курсе дела, я устроил его в лучшую лечебницу поближе к дому и обеспечил комфортный проезд до места. Это был максимум из того, что я мог. На прощание он крепко сжал мою руку:

— Ищи, Магницкий. Ищи. И только попробуй сдаться!

Лизка прятала слёзы и нахмурено молчала, и я видел, что она на меня дуется. Значит, винит. Оксана же мягко положила руки мне на плечи, заставила посмотреть ей в глаза:

— Дань, мы с тобой. В любом случае. Ты же знаешь, Марина она такая — скорая на расправу, но отходчивая. Но она бы не стала… — Замялась. — Нет, я не думаю. Ты, главное, тоже держись и не теряй надежды. — А у самой на глаза тут же набежали слёзы, и дальше уже я обнимал её утешая.

Проще всех было Тёмке: он, высоченный, крепкий телом мужик, он оставался всё тем же ребёнком-аутистом в голове и, как и всю свою жизнь, бормоча что-то под нос, увлечённо играл с верёвочкой. И сейчас я ему даже завидовал.

А потом они уехали, и я остался в городе один. Один на один и с собой, и с бедой.

Порядком помотав меня по инстанциям, к исходу положенных тридцати дней следствие всё-таки окончательно склонилось к версии самоубийства. Официально это выглядело как возбуждение уголовного дела по факту безвестного исчезновения и предполагало собой продолжение разыскных мероприятий, но в разговоре со следователем я явно видел, что он-то уверен в том, что перед нами суицид чистой воды и утерял к происходящему всякий интерес, дожидаясь лишь возможности приостановить дело. Да и Михеев, тот самый начальник полиции, хотя и шёл навстречу по многим вопросам, но всё чаще мягко подводил к тому, что они делают всё возможное, но, мол, что они в данном случае могут-то?..

Эту же версию с огромным энтузиазмом подхватили журналисты, и это злило больше всего, хотя, казалось бы, какая разница, если итог один — от Маринки вот уже месяц ни слуху, ни духу? Но нет, мне было важно доказать, что она не самоубийца. Это было её доброе имя как руководителя Кризисного центра, а значит и доброе имя её «Птиц» А кроме того — это было нужно мне самому.

Поэтому мои айтишники методично искали и ломали её личные мейлы и мессенджеры, отслеживали возможные облачные хранилища. Юристы в это время брали штурмом непробиваемую, где не надо, «безопасность личных данных» абонента на предмет получения доступа к истории Маринкиных звонков и СМС. Осложнялось всё тем, что её телефон тоже исчез, а перенести номера на другие сим-карты для того, чтобы получать СМС-коды, подтверждающие операции с личными данными, не представлялось возможным без личного заявления Маринки. Круг снова замкнулся, и я в очередной раз остался с проблемой один на один.

Отдельная тема — журналюги. Они нападали целыми стаями, ворошили наше с Маринкой прошлое, стоили версии одна грязнее другой, били в самые больные места. И я, раз за разом нарушая советы своих юристов сохранять видимость безразличия, эмоционально ввязывался в демагогии, неизменно приобретающие вид попыток оправдаться.

А потом вдруг с туманной формулировкой «в связи с угрозой пониженного уровня лояльности конечного потребителя» один из давних партнёров отказался от реализации металлопроката от РегионСтали, а некоторые другие, словно глядя на него, заняли подобие выжидательной позиции.

Юристы и финансисты отмели на корню мою параноидальную версию о том, что причиной этому послужил скандал с «самоубийством» Маринки. По их мнению, ветер явно дул от Северстали, затягивающей моё предприятие в сети холдинга, и просто «крысы» побежали с корабля. Явный признак скорого крушения.

И один только Горовец методично давал знать о том, что всё ещё ждёт решения по участку под «Птицами» и своей назойливостью напоминал мне чёрного ворона, кружащего над умирающим воином. От этого воротило, и даже понимая, что сейчас я как никогда нуждаюсь в его инвестициях, рука не поднималась подписать договор передачи, словно это была бы подпись под моим предательством Маринки.

Маринка, Маринка… Где же ты?

Неизвестность изводила. Что может быть хуже неё, когда, как ни упирайся, а уверенность в том, что всё будет хорошо с каждым днём становилась всё призрачнее? Я чувствовал что размяк, потерял хватку и способность к хладнокровным решениям. Здоровый цинизм, так необходимый в бизнесе, иссяк. И с этим надо было срочно что-то делать.

Взял себя в руки и, сделав напоследок официальное заявление о том, что в суицид и несчастный случай с супругой не верю, а поэтому буду продолжать розыск в частном порядке, прекратил всякое общение с журналистами и обратил особое внимание на «Птиц»

Теперь тщательным опросам подвергались не только управленцы и офисные сотрудники помельче, но и обслуживающий персонал и работники технического звена, а также постояльцы, находившиеся под опекой на момент исчезновения Маринки.

Осложнялось всё тем, что в центре всегда работало много волонтёров, некоторые из которых уже при первой волне оперативных мероприятий, когда расследованием ещё занималась полиция, предпочитали не связываться и уходили из центра. Тогда же уволились и некоторые официальные сотрудники, и даже ушли в неизвестном направлении постояльцы, не желающие иметь дела с правоохранительными органами. Ну что ж, их право.

Но мои люди всё равно снова, и теперь уже гораздо тщательнее, шерстили «Птиц», вплоть до того, что отыскивали уволившихся сотрудников, волонтёров и ушедших в неизвестном направлении «постояльцев» — и всё ради пары придирчивых вопросов, ради того, чтобы нарыть хоть что-то, за что можно было бы уцепиться и обрести новую надежду.

И вот казалось бы — происходит глобальный движ, обречённый хоть на какой-то успех… Но по факту, минул ещё почти месяц, а результатов — ноль. И я уже не знал, стоит ли продолжать пить эти грёбанные таблетки от сердца, без которых врачи на полном серьёзе пророчили мне близкий инфаркт, или лучше сразу сдохнуть. Непрекращающаяся тревога мешалась с раскаянием и жутчайшим отчаянием от невозможности отмотать время назад и всё исправить…

А ещё через пару недель, одна за другой навалились вдруг вести.