Глава 37

Руслан Я вообще не понимаю, как тем вечером оказываюсь возле дома. Не возле прогнившей общаги, а своего дома за городом, где жил с мамой и отцом. Все словно на автопилоте – не помню пути. Будто вечность стою с потушенными фарами у кованых ворот. Два гулких удара ладонью по крыше, распахнутая водительская дверь, и мой взгляд в полутьме встречается с глазами отца. – Сидеть долго тут собираешься? – спрашивает он спокойно, словно нет ничего удивительного в том, что я оказался сегодня тут, и будто бы не замечая моего прибитого состояния. – Заезжай во двор, ужинать будем. Еще минута механических действий. Глухое урчание мотора. Закрывшиеся за мной ворота. Дом. Свет. Запах жареного стейка из кухни. – Мой руки и садись за стол, – еще один спокойный приказ, который я снова беспрекословно выполняю. Наверное, сейчас мне так даже легче: как в детстве следовать за отцом, а не думать своей головой. Боюсь, что на последнее я просто не способен. – Вино или покрепче? – Покрепче, – это первое слово, которое я произношу с тех пор, как Соня вывалила на меня правду. Оно хриплое и какое-то безжизненное. Будто не мое. – Сильно покрепче. – Достань лед. Морозилка. Два бокала. Темный ром. Звякнувшие в стекле льдинки. Я залпом выпиваю все, что отец налил мне, ощущая как в горле вспыхивает пламя и огненной змейкой ползет вниз, согревая промерзшую грудь и желудок. На глазах выступают слезы. Я жадно тяну носом воздух. Отец наливает мне еще. – Поешь только сначала. Двигает мне тарелку с мясом. Заправляет салат. Если честно, я сто лет не видел, как отец готовит. В последний раз, наверное, еще когда мама была жива. Тогда мы часто собирались за одним столом, а мама всегда говорила, что стейки у папы получаются лучше, чем у повара со звездой Мишлен. – Спасибо. Я в общем-то не голоден, хотя почти не ел сегодня из-за нервов, думая, как быть с Соней. Дымил только, как паровоз. Мама бы расстроилась, если бы знала, что за одно утро ушло полпачки… Почему-то сегодня я вспоминаю о маме особенно часто. Вонзив вилку в поджаренный кусок стейка, я методично режу его на несколько частей. Отправляю в рот, жую. Вкусно – даже странно, что могу это ощущать, потому что мне все еще кажется, что я умер на той улице. Соне и пули не понадобились, она меня словами изрешетила. – Рассказывай, – нарушает отец установившееся напряженное молчание. Я смотрю на него. Он почти не ест. С задумчивым видом болтает ром в бокале, наблюдает за мной. Ждет. Пока не настаивает, но чувствую, что без объяснений сегодня меня не отпустит. Взгляд у него сейчас такой – пронзительный и упертый. – А есть что? – говорю я с сомнением и, отодвинув тарелку, беру в руки бокал с ромом. – Это ты мне скажи, Руслан, – с нажимом произносит папа. – Соня уезжает, – в моем голосе сквозит горечь и обреченность. Я, наверное, впервые осознаю, что это действительно конец. Финиш. Точка невозврата пройдена. – Я в курсе. Ее сегодня рассчитали. – Не хочешь узнать, откуда я знаю? – морщусь, сделав глоток алкоголя. – Руслан, я не маленький мальчик, – губы отца трогает усмешка. – Или ты думаешь, мне не доложили, что твоя машина каждый вечер у офиса стоит, а потом волшебным образом у корпоративной квартиры оказывается? Вряд ли ты в свободное от учебы и баскетбола время охранником подрабатываешь. Удивлен. Хотя, наверное, не должен быть. Это же отец, у него все всегда под контролем. Конечно, он знал, что я с Соней провожу время… – И ты не стал ничего предпринимать, чтобы помешать нам? – А должен был? – брови отца удивленно приподнимаются. – Ты знаешь, я в состоянии понять, когда девушка заинтересована во мне. Соня не была. В общем-то, учитывая ее бурную реакцию на тебя, сразу было ясно, в ком именно она заинтересована. – Во мне она не заинтересована, – произнести это оказывается сложнее, чем я думал. – Чушь, – категоричность в голосе папы снова меня удивляет. – Больше нет. Она… – я судорожно вздыхаю, потому что кажется вдруг, что грудную клетку распирает, и сердце готово лопнуть. – Любила меня когда-то. – Если бы она тебя не любила сейчас, оставаться на ночь она бы тебе не позволила, – прямо говорит отец. – Не того склада характера дама. – Допустим, – соглашаюсь я, вспоминая, с какой отчаянной страстью Соня мне отдавалась. Без чувств так не бывает. Я бы не смог. – Но она меня никогда не простит. Я ее подвел. Она… Когда должен был быть рядом… Отец хмурится. – Никто не идеален, – философски замечает он, откладывая приборы. Видимо, аппетит я ему тоже испортил. – Что именно ты сделал? Рассказать ему?.. А кому еще, если не ему? Роднее у меня никого нет. И все равно от слов, которые я собираюсь произнести, спазмом перехватывает горло. – Это долгая история. – А ты куда-то торопишься? Мои глаза находят часы на дисплее микроволновки. Тороплюсь? Соня улетит через двенадцать часов. Арсений в Черногории. Мне вообще некуда больше идти. – Год назад после Испании Соня была от меня беременна, – произношу на выдохе. Изумление, которое появляется на лице отца после моих слов, абсолютно неподдельное. Да, пап, ты мог стать дедушкой… – Она приезжала, чтобы мне сказать. Оказывается. Она… Я… – мой голос срывается. – Это было почти сразу после смерти мамы. Я тогда не в себе был, ты помнишь. И я… Я даже толком не помню того разговора. Она позвонила. Я пьяный был. Нагрубил ей, кажется. И на фоне какие-то телки… Соня сделала выводы и уехала обратно в Омск. – А дальше что? – Выкидыш, я так понял, – шепчу. – Из-за меня. Отец бледнеет и шумно вдыхает воздух. Трет пальцами переносицу. В его глазах – боль и тревога. За меня. Он тревожится за меня. Не знаю, что меня так поражает, он же мой отец, и я никогда не сомневался в том, что он меня любит, просто… Просто все сейчас воспринимается слишком остро. А потому и слова из меня начинаются лится, как сквозь прорванную плотину – отрывисто, отчаянно, сумбурно. – Сказала, что больше никогда не сможет мне доверять. Что мы как пара не работаем. Сказала, что наш ребенок знал, что был нежеланный, поэтому выбрал уйти, – бормочу я. – Но я… Я не знал… Я никогда не думал о детях… Хотел ли? Да год назад я сам был ребенком, но стоит представить все это… Соню одну на больничной койке… И ребенок – часть меня и часть ее… Пап… Да нам по двадцать! Мои плечи начинают подрагивать. Я прячу лицо в ладонях, до крови закусываю губу. В ушах звенит, горло сдавливает. Сердце, как отбойный молоток, работает на максималках. Я просто пиздец…. В хлам. – Так бывает, Руслан, – раздается над ухом тихий голос отца, а потом я ощущаю его горячую ладонь на плече. – Ты у нас появился, когда мне едва исполнилось девятнадцать. Ни я, ни твоя мама не были к этому готовы. Мы тогда даже в чувствах друг к другу не были уверены. Встречались месяца четыре, когда тест показал, что Ира беременна, оба студенты первого курса. Маме твоей тогда многие советовали аборт сделать, но я как-то четко понял – нельзя. Страшно было не по-детски, но я сказал ей, что мы справимся. Она почему-то мне, сопляку зеленому, поверила. Не всегда так бывает, но нас ты с Ирой объединил. Мы ради тебя всю жизнь перекроили и ни разу об этом не пожалели. Когда ты подрос, мы оба образование получили, хотели еще ребенка, но не сложилось. Ты не знал, конечно, да и незачем было, но у матери твоей дважды потом выкидыши были. Отец замолкает. Я продолжаю сидеть, пряча лицо. Историю знакомства родителей я, конечно, в общих чертах знал, но никогда отец не говорил со мной так откровенно, без прикрас. – Изменить прошлое ты, Руслан, уже не сможешь. Никто из нас не может. Того малыша не вернуть. То, что произошло с Соней – трагедия. Но еще трагичнее будет, если ты сейчас ее отпустишь. – Я не знаю, как ее задержать, как просить прощения… – шепчу сдавленно, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. – Ты бы ее видел, такая боль у нее в душе… Она не хочет, ничего от меня не хочет… – Не хотела бы – осталась в городе, – чеканит отец, будто одним своим безапелляционным тоном старается меня образумить. – Плевать ей было бы на то, что ты за ней как верный пес таскаешься. Работала бы, нашла бы себе мужика. В нашей компании ей такие условия предложили – ни один начинающий дизайнер не отказался бы. А раз она приняла решение уехать, значит, боится остаться. А раз боится, значит, шанс все исправить у тебя есть. Не воспользуешься им – всю жизнь будешь жалеть. Таких девушек, как твоя Соня, по пальцам одной руки пересчитать можно. Я поднимаю покрасневшие глаза на отца. Тянусь к бокалу с ромом, но мое запястье перехватывают крепкие пальцы. – Пить тебе хватит. Если, конечно, ты завтра утром планируешь садится за руль. Подтекст, который папа вкладывает в эти слова чересчур очевиден, но все же они застают меня врасплох. Я так привык бороться с ним за внимание Сони, пусть даже только в своей голове, что сейчас оказываюсь совершенно не готов к тому, что он сознательно толкает меня навстречу к ней. – У Сони самолет в одиннадцать, – говорю глухо, в мыслях перенесясь в болезненное завтра. Завтра в это время Соня будет где-то за тысячи километров от меня. Совершенно одна. И я тоже буду один. Блять, блять… Почему так больно? Рука тянется к грудной клетке. Там внутри слева, под слоем одежды, кожи и ребер, рвется на части сердце. Я тру и тру толстовку в этом месте, но боль не проходит, наоборот, нарастает, достигая каких-то катастрофических масштабов. – Ну, значит, у тебя есть как минимум восемь часов на то, чтобы проспаться и подумать, что ты ей скажешь.