70. Лариса

— Ты уверена? — спрашивает Богдан, когда мы садимся в машину.

Я, молча, киваю, хотя на самом деле никакой уверенности у меня нет, но бояться и мучиться, думая об этой стороне наших отношений, мне надоело.

Само собой, совсем не такой ответ нужен мужчине перед сексом тем более, что и без того хватает нюансов, поэтому держу язык за зубами. Однако, на сей раз это не жертва и страх, что Богдан пойдет налево, если мы продолжим общаться на платоническом уровне, скорее — закономерный барьер, который нужно просто преодолеть.

Войдя в дом, меня накрывает чувством дискомфорта и легкой тревоги. Я оглядываю знакомое до каждого квадратного миллиметра пространство, не видя, никаких перемен, но вот ощущение, будто все теперь стало чужим. Я думаю о Ли Рое, наверняка напихавшего в каждый угол камеры и прослушки, чтобы контролировать Богдана, и понимаю, что наша совместная жизнь должна начаться в условиях абсолютной новизны и среди вещей без памяти.

— Нам нужен новый дом, — озвучиваю свою мысль, садясь на диван в гостиной. Богдан удивленно вскидывает бровь, но подумав немного, кивает.

— Хорошо, я выиграю бой, и купим. Пока мои основные деньги в обороте.

— Я могла бы уже сейчас заняться этим вопросом, меня вполне устраивает общий бюджет, если ты, конечно, не против.

— Я не против, но в классическом его понимании: мои деньги — наши общие, а твои — это твои, — подмигнув, отрезает он, и я понимаю, что компромиссов в этом вопросе он не приемлет. В общем-то, оно и понятно, учитывая его прошлое с финансовой зависимостью от Агриппины, но все же над этим надо будет поработать — делаю себе пометку на будущее.

— Где ты хочешь, чтобы был дом? — спрашивает тем временем Богдан.

— Не знаю, но, чтобы с выходом к океану. Хочу с утра иметь возможность помочить ноги, а в будущем, возможно, заняться серфингом.

— Серфингом?

— Ну, да, на Гавайях я смотрела на серферов и… — “завидовала” остается так и неозвученным, потому что Богдан шутливо тянет:

— Так-так-так, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста. На кого ты там еще смотрела, пока меня не было?

— Ну, даже не знаю, — подхватываю эту игривую подачу, — возможно, еще немного на стриптизеров.

Улыбаюсь, вспомнив, как мы с девочками заскочили в мужской стриптиз-клуб.

— Вот, как… — усмехается Богдан и, присев на корточки возле моих ног, забирается горячими ладонями под подол моего платья, оглаживая бедра. Я же развожу руками, мол, и что? Что ты мне сделаешь?

— Хочу тебя вылизать, — заявляет он откровенно, отчего внизу живота скручивается сладкий узел, который, мне казалось, я уже похоронила.

— То есть ты поощряешь, если я буду периодически поглядывать на красивых мужиков? — не могу не подразнить, зачесывая отросшие кудри назад. Богдан ухмыляется, касаясь резинки моих трусиков и, заставляя привстать, стягивает их с меня.

— Попробуй и увидишь, как красивые мужики превращаются в фарш, если, конечно, я не сверну эту ехидную шейку раньше, — выдыхает он мне в губы, кладя ладонь на горло и слегка поддушивая, вынуждая приоткрыть рот, который уже в следующее мгновение обводит языком, медленно, дразняще смакуя. Я судорожно втягиваю воздух и несмело высовываю кончик языка навстречу. От первого соприкосновения по венам начинает циркулировать сладкая патока, а тело наполняется забытой истомой. Мы ласкаемся, нежимся, скольжу руками по его сильным плечам, вдыхаю терпкий запах и меня всю ведет от его близости, от того, что он мой. Вот только это длится всего мгновение. Стоит Богдану сдвинуть мое платье на пояс, открывая низ живота с пока еще лиловым, заживающим шрамом, как хочется сжаться в комок.

— Ш-ш, — почувствовав мою перемену, шелестит Богдан. — Ты безумно красивая, самая красивая женщина в моей жизни, у меня от тебя чердак отъезжает.

— Не ври. Я ведь помню твое «прическа отстойная», а тогда еще у меня были волосы.

Сама не знаю, зачем вспоминаю ту встречу. Понятно, что это было сказано нарочно, чтобы задеть, но вдруг все-таки нет?

Богдан с шумом выдыхает, не скрывая досады.

— Прости, я — сволочь! Хотел уколоть, чтобы хоть как-то пробить твою броню. Ты же вечно такая… хрен поймешь, что думаешь, что чувствуешь, а мне хотелось понять. Но хочешь верь, хочешь нет, я даже тогда торчал на тебя безбожно! У меня стояло и на твою прическу, и на худобу, да на все, что с тобой связано. Само собой, это вымораживало — вот и нес всякую херню, как последний кретин. И это не пиздеж, чтобы тебя успокоить. Красота в глазах смотрящего, слыша ведь? В моих меркнут все женщины на твоем фоне. Мне плевать, как они выглядят, каков их возраст и что они из себя представляют, есть лишь ты — такая, какая ты есть во всех своих проявлениях. Я люблю тебя и хочу только тебя.

Не скрывая скепсиса, закатываю глаза. Сколько у него было женщин за время нашего расставания, мне даже спрашивать не нужно. Я и так знаю, что уязвленное мужское эго и беспорядочные половые связи идут в комплекте.

— Слушай, я знаю, что ты думаешь. И ты права, но это ничего не значит. Я не помню ни одну, потому что все мои мысли были и есть только о тебе, а ты — это нечто большее, чем волосы и отсутствие шрамов. Есть, например, еще милая, кошачья улыбка, пугливые глазки-бэмби, очаровательные веснушки и родинки, а еще — невероятная дисциплина, выдержка, вагон иронии, хорошего юмора и внутренней силы, способной на всепрощающую любовь к своим людям и сумасшедшую жертвенность, — заверяет Богдан, выцеловывая все, о чем только что говорил, и, глядя в его глаза, не получается сомневаться. Я верю, хоть эта вера дается через ноющую, будто от старого перелома боль.

— Да, ты сложная, противоречивая и порой, тебя хочется прибить, — продолжает он. — Но, как там говорят? Если, встречаясь с женщиной, тебе периодически не хочется свернуть ей шею, значит — это не твоя женщина.

Я усмехаюсь сквозь слезы. В груди сладко, навязчиво ноет, словно воздуха не хватает.

— Ты моя, дроля, — стирая соленые дорожки с моих щек, нежно целует Богдан меня в губы. — А свое — оно самое лучшее. И тут не может быть никакой объективности, и трезвого взгляда. Все, кто утверждает обратное, просто свое не встретили.

— Ты невероятный, знаешь? — не могу удержать в себе волну благодарности и любви, скользнув ладонью по его щеке.

— Ты меня таким делаешь, — протирается он ласковым щеночком об нее лицом. — В остальном я — типичный мудозвон.

Хочу возразить, но он не позволяет, вновь целуя меня, но на сей раз напористо, глубоко с четким посылом — разговоры закончились. Прикрываю глаза, окунаю пальцы в мягкие кудри — обожаю их, — и отвечаю на поцелуй, толкаясь языком навстречу. Пульс с каждой скользящей, влажной лаской учащается все сильнее, тело бросает в жар. Сама не замечаю, как Богдан оказывается вплотную ко мне, втиснувшись между ног. Соприкосновение обнаженной промежности с грубым денимом отзывается остро-сладкой искрой желания, и это так воодушевляет. Я ведь после рассказов девочек даже не рассчитывала, что у меня хоть что-то екнет, а теперь вдыхаю терпкий запах кожи моего мальчика, ощущаю под пальцами мощь его тренированного тела, и меня ведет от нашей близости.