Глава 14

С возвращением мамы тесная двушка стала ещё теснее. С тоской я вспоминала не такие и далёкие времена, всего-то несколько дней назад, когда раскладной диван-книжка принадлежал мне, а места в шкафу хватало.

Мне пришлось снова перебраться на кресло-кровать, освободить половину полок, распихать оставшиеся не у дел вещи по углам, а что-то даже выкинуть, впрочем, как и маме.

— Раcхламлять квартиру полезно, — попыталась мама сгладить ситуацию, натужно улыбнувшись. — Лишний хлам создаёт хаос в мыслях и забирает энергию.

— Да, — вздохнула я, соглашаясь.

— Забирает энергию работа без проходных и выходных, чтобы купить этот «хлам», — проворчала бабушка, кинув недовольный взгляд сначала на маму, потом на меня, тяжело вздохнула и позвала есть.

Я ответила отказом, аппетита не было совершенно, его и раньше не было, а в последнее время и вовсе испортился. Я постоянно нервничала, беспричинно плакала, вернее, собиралась плакать, но тут же брала себя в руки. В тесной квартире, под присмотром бабушки, не очень-то наревёшься. При этом вид любой еды вызывал едва ли не рвотные позывы.

Такое состояние было мне знакомо с детских лет, когда я сильно нервничала или уставала, моментально впадала в него. Тогда мама пыталась уговорить меня съесть хотя бы ложечку, хоть капельку, пусть самую-самую крошечку, а бабушка обрушивала всю мощь своего убеждения, чтобы заставить «наесться от пуза».

— Ты астеник, Илва, сама не заметишь, как получишь истощение, — внушала мне мама.

— И так неизвестно в чём душонка держится, — гневалась бабушка. — Она ещё от еды отказываться вздумала!

Мама ушла на кухню вслед за бабушкой, я же осталась в комнате, с печалью оглядывая своё некогда уютное гнёздышко. Нет, конечно, комната в двушке, заставленная старой мебелью, чаще пребывающая в беспорядке, не тянула на «уютную», но мне нравилась сама мысль, что когда-нибудь, однажды, может быть, но это не точно, я превращу несчастные квадратные метры, выделенные мне, в Эдем посреди новостроек.

Не подумайте, я вовсе не считала, что мама — лишняя в моей жизни и в нашей квартире. В конце концов, человек должен где-то жить, и если не сложилось в одном месте, всегда можно вернуться в другое… но обидно было, да.

Вздохнув, я отправилась в ванную комнату, поняв, что нужно умыться, желательно холодной водой — слёзы снова подкатывали. Не успела открыть дверь в ванную, как услышала мамино:

— Может всё-таки вернуться?.. Звонил сегодня, — тяжёлый вздох последовал следом за словами, произнесёнными глухим голосом.

— Это ещё зачем? — буркнула бабушка. — Нечего. Ушла — значит, ушла. Неповадно будет!

— Лишняя я тут, мам…

— Не выдумывай! — каркнула бабушка. Я в это время замерла, на цыпочках прокралась в ванную, дверь за собой не закрыла. — Там ты лишняя, а не здесь, с родными людьми. Потеснимся как-нибудь, ужмёмся.

Мысленно я кивнула, соглашаясь с бабушкой. Можно копить обиду на мир, маму, её мужа, который скоро станет бывшим, но там мама точно лишняя, а здесь — нет. Доподлинно я причину её расставания с отчимом не знала, только слышала, что этот нахал изменял в течение нескольких лет. Это казалось мне настолько отвратительным, что никак не укладывалось в голове.

В своё время я прочитала массу книг, посвященных изменам, видела и анализировала картины, затрагивающие тему человеческого предательства и всё равно, когда дело коснулось родного человека, была готова рвать и метать, а при случае расцарапать лицо «моральному уроду», «лиходею», словами бабушки. Правда, скорей всего, мне бы удалось только пропищать, как тощему котёнку, но я бы попыталась. Обязательно!

— И почему я такая невезучая?.. — вздохнула мама и застучала ложкой по тарелке.

— Везучая — невезучая, а жить как-то надо, — услышала я бабушкин ответ. — Я вот что думаю, надо машину, которую Фёдор Илве подарил, продать и квартирку прикупить.

— Вернула бы ты эту машину, — фыркнула мама. — Зачем взяла?

— Подарил, значит, ему не нужно. А чего же не взять, коли дают, — степенно ответила бабуля.

— Илва теперь думает, что у него всё серьёзно… а он — копия папаши! Подавится машиной этой, будь она неладна!

— Илва твоя вообще думать не умеет, вся в тебя пошла, бестолочь! — огрызнулась бабушка. — Оно, конечно, несерьёзно. Кто серьёзного ждёт от оглоеда этого похотливого? Нашёл новую игрушку и играется. Видать, совсем опротивели стоящие бабы, раз на нашу роток раззявил…

— Что ты такое говоришь? Можно подумать, Илва — не стоящая.

— Илва твоя — шкля шклёй! Тощая — смотреть страшно! Вот ещё денёк-другой поголодает — вызову врачей, так и знай. Пусть насильно кормят, через капельницы, раз добром не понимает, что душа должна в теле держаться, а не в скелете из анатомического музея. Потом мужика приличного найдёт, спасибо скажет.

— Ой, мама. В моём теле три души удержатся, а мужиков приличных днём с огнём не отыскать.

Вообще-то, мама никогда не было полной, она была статной. Высокой, длинноногой, с выразительной грудью и объёмными бёдрами, такой, что встречные мужчины оборачивались вслед. Не то что мне…

А потому что, думать надо было, от кого появляться на свет и на кого быть похожей — напомнила я себе, что умудрилась уродиться в родного папашу, когда есть красавица мама.

— Смотрите не на тех, — вынесла вердикт бабушка. — Что ты, что Илва с этим своим обормотом!

— Верни машину! — зашипела мама. — Не нужна нам никакая квартира, переживём как-нибудь. На вторую работу пойду, комнату снимать буду, вот здесь раскладушку поставлю — мне много не надо, но машину эту треклятую верни! Он завтра её бросит, по-твоему, утешит её железяка эта? А он бросит — отцовское отродье, один в один, как на станке штамповали. Верни! Тебе внучка не вещь, чтобы заранее за её слёзы миллионы брать.

— Мне что твои слёзы без копейки денег вытирать, что её сопли подтирать — без разницы. Не верну, так и знай!

— Тьфу!

— Ешь давай, с лица спала, смотреть страшно, в чём только душа держится, совсем отощала. Ни рожи не осталось, ни кожи, грудь провалились, задницы не осталось — всё диеты твои ненормальные! Мужику и ухватиться не за что!

Бабушка продолжала выговаривать дочери, которая весила никак не меньше семидесяти килограммов, о её без пяти минут полном истощении, а я проскользнула в обратно в комнату.

Как следует подумать об услышанном мне не удалось, позвонила Неля и бодрым голосом сообщила, что мою персону ждут для съёмок в павильоне. Вот прямо сейчас и ждут. Уже даже отправили такси.

Прошло несколько часов с начала моей профессиональной карьеры в моделинге, а я уже хотела умереть. Вообще-то, я хотела умереть ещё когда ехала на съёмки. Накатило понимание, что я остро не хочу торчать перед объективами фотокамер, изображая курицу в брачном периоде и состоянии танатоза* одновременно.

Но, раз уж успешного художника из меня не вышло, а на причуды неуспешного не было денег — некоторые материалы для работы стоили, как крыло Боинга, а остальные, не меньше, чем двигатель того же самолёта. Непревзойдённого в мастерстве бровиста из меня, похоже, тоже не получится. Значит, стоит заработать денег хотя бы в моделинге. В конце концов, если заказчик считает, что ощипанная представительница семейства фазановых сможет толкнуть на рынке его товары — не мне спорить.

Половину бесконечно тянущегося времени Василий носился на студии, устанавливая безумное количество разнообразных по виду, конструкции, параметрам ламп, начиная от простых электрических, похожих на знаменитую лампочку Ильича, кончая чудом техники — какими-то импульсными газоразрядными лампами.

С тем же рвением Неля устанавливала меня, вертя моими несчастными конечностями, словно они крепятся на резинке для трусов, как в куклах советского времени. Следом за ней вокруг меня прыгал фотограф, причитая и приговаривая, как же его всё задолбало — и работа, и заказчик, и Неля эта ненормальная, и Василий, который может, но не хочет нормально выставить свет, последнее было очевидно, иначе чем объяснить его медлительность и вообще — вопиющую глупость. Я фотографа, естественно, тоже достала, но решила позиции не сдавать.

Поставили. Стою. Примус починяю. Всё в том же костюме мокрой курицы.

В дверях появилась знакомая фигура. Даже если бы я не спала с Федосом последную пару месяцев, я бы узнала его, а я, как бы удивительно это ни было — спала. Более того, он дарил мне целую тысячу роз и даже ав-то-мо-биль! Мысленно слово «автомобиль» я произнесла с интонацией всем известного ведущего. Просто сектор «приз» на барабане, а не Федос.

Он внимательно оглядел меня, почесал затылок, скептически скривив рот, направился прямиком к модели, то есть ко мне. И к фотографу, конечно.

— Посторонний на площадке! — завопил фотограф в лучших традициях пожарной сирены. — Кто вы такой?!

— Фёдор, — спокойно ответил фотографу. — А вы?

— Я — Григорьев! — с интонацией выражения, ставшего крылатым, «Фамилия моя слишком известная, чтобы я её называл»**, выдал фотограф, как оказалась, Григорьев.

— Конфета, тебе этот кусок штукатурки не мешает? — полностью проигнорировал услышанное Федос, будто обращались не к нему. Вообще не обращались. Так, муха прожужжала что-то и улетела. — На губах, — он показал рукой на мой разнесчастный рот, который был покрыт таким слоем помады, что в пору было закрепить результат сеткой для шпаклёвки.

— Мешает, — кивнула я.

— Плохо, — вздохнул Федос и уставился на Григорьева, кажется, с единственным желанием — выдернуть тому руки, ноги, голову и хвост, если таковой имелся.

— Фёдор! — подлетела Неля, выпучив светло-зелёные глаза, которые метали молнии похлеще, чем Зевс Громовержец. — Что ты здесь делаешь?!

— Пришёл посмотреть, а тут вот — губы!

— Что «губы»? — заверещала бывшая почти жена Федоса. — У всех губы! У меня губы, у тебя губы, у Василия тоже губы! Вася, скажи!

— Подтверждаю! — гаркнул Василий, волоча какую-то жуткую конструкцию из ламп, которую, по всей видимости, собирался направить на меня, как на пионера-героя перед расстрелом.

— Конфете неудобно, — зарычал Федос, я еле удержала себя от того, чтобы истово закивать.

Как бы согласна я ни была, какой бы слой помады не мешал мне, а так же слой всего, что было намазано, вбито, впечатано, всыпано в моё несчастное лицо, знавшее до этого дня один-единственный тюбик тонального крема, который закончился в позапрошлом году, но работа мне была нужна. Пусть она странная — изображать полудохлую курицу для странной, очень нелепой рекламы.

— Ты обещал не приходить, — возмутилась моя работодательница и скаут от моделинга в одном лице.

Не успела я осознать, что Федос, поправочка, мой Федос, что-то обещал своей бывшей почти жене, как услышала:

— Я должен проследить, что с Конфетой всё будет хорошо!

— Всё с ней будет хорошо!

— Не уверен, — зашипел Федос.

— Федь, ты срываешь рабочий процесс. Своими же действиями задерживаешь Илву.

— Я останусь, — поставил в известность Федя тоном, не терпящим возражений.

— Делай что хочешь, только отойди отсюда! — заныла Неля.

— Ладно, ладно… — буркнул Федос. — Я всё вижу, — показал он характерный жест рукой, не обращая внимания на гневные взгляды Нели.

На меня, к слову, во время этого диалога никто не смотрел. А у меня, между прочим, губы!

В итоге Федос пристроился в углу павильона, усевшись прямо на пол, проигнорировав то, что был одет в костюм от итальянского дома мод за много-много-много ни в чём не повинных тушканчиков. Время от времени он смотрел в телефон, иногда обращался к кому-нибудь из работников площадки, порой помогал Василию переносить жутковатые приборы освещения, больше похожие на орудия пыток. Что-то доказывал ассистентке ассистентов при ассистенте — никак иначе должность семнадцатилетней студентки, которую пристроили на время летних каникул, назвать не получалось, заставляя несчастную краснеть, бледнеть и отчаянно смущаться, а меня ревновать и вспоминать, что вообще-то у меня не только губы, но и зубы, да. Но мне нужно было стоять. Я и стояла.

В итоге вся съёмочная команда, которая насчитывала человек восемь, включая электрика, семнадцатилетнюю ассистентку и уборщицу, на одну единственную модель, меня — вот как не почувствовать себя мировой знаменитостью? — поглощала огромные сеты суш, роллов и несколько видов пицц из ближайшего сетевого ресторана. Федос постарался.

Меня Федосу пришлось кормить буквально с рук. У меня, напомню, губы и примерно полтонны макияжа. На площадке же ходила агрессивная гримёрша, которую категорически не устраивало, как на мою кожу ложится косметика, и я вся целиком и полностью, даже в тех местах, где мейк апа не было. А таких мест, к слову, было не так уж и много, даже пятая точка вокруг трусов красовалась в пудре!

Федос подносил к моим губам ролл и аккуратно, так, чтобы не размазать творение гримёрши, закладывал мне в рот. Каждый раз светло-карие глаза напротив моего лица темнели, я видела радужку во всех нюансах и цветах, как и расширенные зрачки. Рот немного приоткрывался, а после я слышала сдавленный выдох, так неприлично много говорящий мне. Дыхание, которое самым бессовестным образом отправляло по моему позвоночнику мурашек на мохнатых, колких лапках, заставляя внутренности сжиматься, а воображение — включаться на полную катушку.

— Григорьев, — завопила Неля, отбрасывая в сторону кусок недоеденной пиццы. — Василий! Свет! Илва, не шевелись! И не дыши!

— А? — покосилась я на царящее вокруг броуновское движение.

— Не дышать! — закричал Григорьев, подскакивая в три прыжка к белой циклораме*** за моей спиной.

Через десять минут съёмки были окончены. Григорьев, с выражением явного довольства на лице, укладывал фотоаппаратуру, Василий продолжал возиться со светом, уборщица начала свою работу, собирая остатки еды в мусорный пакет, ассистентка что-то строчила, с остервенением нажимая кнопки ноутбука.

Я же направилась смывать макияж со всей себя и переодеваться в нормальную одежду, родные джинсы, футболку и привычную толстовку, витая в мыслях, что с карьерой модели нужно завязывать.

Почему, спрашивается, я не могу зарабатывать на хлеб с маслом, занимаясь тем, что действительно нравится? И никто из моего окружения не может… Просто вселенская несправедливость какая-то. Впрочем, вселенская — это когда совсем не можешь работать, никак, никем и никогда, а это так… несправедливость местечкового масштаба.

Выбралась из душа, пошла по узкому, страшному коридору, услышала голос Федоса. Остановилась. Голос доносился из-за двери, довольно отчётливо, чтобы услышать всё, что говорил он и его собеседник, вернее собеседница, а ещё точнее — бывшая почти жена, а нынче мой работодатель.

— Фёдор, ты меня достал, честное слово! — взвизгнула Неля из-за хлипкого дверного полотна. — Ничего я не скажу твой Конфете, — на слове «конфета» она фыркнула, незлобно, но как-то обидно.

— Ты обещала! — пробасил Федос.

— Обещала — не скажу.

— Смотри мне…

— Смотрю, смотрю, — засмеялась Неля, а я отскочила от двери как ошпаренная.

И как прикажите это понимать?

* Танато́з (акине́з) — мнимая смерть, защитная реакция у некоторых животных.

** Слова жулика Жоржа Милославского из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

*** Циклорама — конструкция, имеющая плавный переход между горизонтальными и вертикальными плоскостями, позволяющая создать бесконечный однотонный фон.