Глава 15

Мы ехали с Федосом на его прекрасной машине за много-много-много убиенных тушканов. Вальяжно плыли сквозь почти надвигающуюся ночь на белоснежном седане, а за окнами проскакивали улицы, проспекты и переулки Петроградской стороны.

«Елисеевский поля Петербурга» — так иногда называют кружащиеся в сумерках виды Петроградки. Я никогда не бывала во Франции, в Париже, но с лёгкость и чистым сердцем соглашалась с подобным сравнением. А что? Звучит красиво!

Только знаменитый дом Бенуа чего стоит! Сложная система более десятка дворов, собранные воедино в один комплекс, который всего-то в начале двадцатого века был самым большим и современным жилым домом имперского Санкт-Петербурга.

Мелькнули доходный дом Циммермана; небольшая церковь Рождества святого Иоанна Предтечи, больше похожая на крохотный замок; знаменитый дом с башнями, или иначе дом Розенштейна-Белогруда, который формально находится на Большом проспекте Петроградской стороны, фактически же выходит на Каменноостровский. Даже равнодушный к архитектуре человек неизменно останавливает взгляд на здании, ставшем доминантой и даже символом этого уголка Питера; а после и камерный особняк Сергея Витте.

Двинулись по Кронверкскому проспекту, огибающему Александровский парк, и, наконец, выскочили на простор стрелки Васильевского острова, где Федос почему-то начал искать место для парковки, что было не так-то просто сделать.

— Мы собрались в музей? — посмотрела я на стены Биржи, бывшего Военно-Морского музея, который уже несколько лет как переехал и находился недалеко от дома Федоса. — Он теперь напротив Новой Голландии, — поставила я в известность.

— Пофиг, — пожал плечами мой равнодушный к истории отечества собеседник.

— А что тебе не пофиг? — мгновенно завелась я.

Достаточно с меня! Хотелось визжать, топать ногами, колотить руками по торпеде или начать кусаться. Хватит! С утра расхламление комнаты, в результате которого я осталась без важных для меня вещей, пусть они и тысячу лет не нужны мне с практической точки зрения. После пришлось изображать мокрую курицу после наркоза, терпеть трёхтонный слой помады на губах, а в завершение узнать, что у Федоса, на минуточку, моего Федоса, какие-то тайны с бывшей почти женой.

Какие, интересно? Может, жена вовсе не бывшая? И совсем не почти, а очень даже официальная. Штампов-то в паспорт теперь не ставят! Да и не видела я Федосов паспорт… и вообще, вообще, вообще… А-а-а-а-а!

— Что Неля не должна говорить мне? — заверещала я, как воздушная сирена, вернее, как свисток физрука — так же пронзительно, звонко и противно.

— Чего? — уставился на меня Федос, как баран, а я выходит, изображала новые ворота.

— Что Неля не должна говорите мне? — повторила я свой вопрос, мысленно готовясь выбраться из машины и отправиться домой пешком.

Подумаешь, каких-то двадцать-тридцать километров. Не тысяча же! Я отстояла несколько часов в обуви, не совместимой с жизнью, пройтись от центра города до ставшего родным микрорайона пригорода — плёвое дело!

— Я слышала ваш разговор, — окончательно взорвалась я. — Что мне не должна рассказывать твоя бывшая жена? Почти жена, — уточнила для чего-то, словно небольшое пояснение всё-всё объясняет и заранее оправдывает Федоса.

— Откуда ты знаешь, что Нелька — моя бывшая? — уставились на меня расширенные светло-карие глаза.

— В смысле? — почти икнула я в ответ.

— Она сдала? Вот коза!

— Вообще-то, у меня есть глаза, — для наглядности я почти ткнула указательными пальцами в обсуждаемые объекты. — У меня образование художественное, — для чего-то пояснила. — Я её вспомнила.

— Как ты её могла вспомнить? Ты ведь мелкая тогда была, — он показал себе куда-то в область груди, с секунду подумав, сместил руку ниже. — Во-о-от такая.

— Во-о-от такая я не была, — искренне возмутилась я. — И уж точно не была настолько глупой, чтобы не запомнить твою… подругу, — с трудом подобрало я слово.

Жена — звучало слишком смело, к тому же обидно для меня. Не было у Федоса жены, во всяком случае, так гласила официальная версия, которая меня устраивала. Гражданская жена — неверная формулировка. Не суженая же. Мой Федос и какая-то его суженая не могли существовать в одной вселенной. В одном предложении стоять не могли!

И признаваться в том, что я не сразу поняла, что моя новая знакомая и бывшая Федоса – одно лицо, я не собиралась. Не дождётся! Пусть знает, что у меня глаз-алмаз! Профессиональная память и ещё какие-нибудь архиважные качества и достоинства, помимо того, что я ни больше, ни меньше, а целый эльф по версии его же бывшей. Так-то вот!

Пока Федос чесал пятерней отросший, начавший кучерявится затылок, я повторила вопрос:

— Что мне не должна рассказывать твоя бывшая почти жена?

— Вот это и рассказывать, — ответил не слишком-то разговорчивый собеседник.

— Что «это»? — впилась я взглядом в лицо Федоса.

Интересно, почему тот, кто делил достоинства между людьми, настолько несправедливый? Одним внешность Криса Хемсворта, нет, самого Федоса, а другим, как я — ничего.

— Что она бывшая… почти, — коряво сформулировал мысль Федос. — Что мы встречались, в общем, — подвёл он итог. — Думал, ты расстроишься, — снова почесал он затылок.

— И всё? — с недоверием посмотрела я хмурое, несчастное лицо напротив.

— Ну, да, — вздохнул Федос, напомнив того Федоса из детства, которого ловил отец за очередным хулиганством, охаживал ремнём от всей души, а потом сажал «под домашний арест».

Правда, непослушный сын держался недолго, при первой возможности убегал на улицу, а к вечеру возвращался вот именно с таким, разнесчастным, виноватым лицом.

— Бедное дитё, — вздыхала тогда бабушка и, если успевала перехватить беглеца раньше дяди Толи, совала ему в руки увесистый бутерброд с домашней котлетой, паштетом или ещё чем-то, на мой тогдашний, да и сегодняшний взгляд, совершенно несъедобным.

— А почему, кстати, почти жена? — вдруг, помимо воли, спросила я. — Почему не женился?

Говорят, любопытство сгубило кошку, Варварин нос, а в тот момент могло погубить меня. Что я рассчитывала услышать в ответ? Естественно, нечто вроде: я ждал тебя всю жизнь, о, моя прекрасная Конфета! Или ещё что-нибудь не менее патетическое. А что могла услышать? Песнь о несчастной любви Федоса к рыжеволосой нимфе Нелли.

— Я и не собирался, — пожал плечами Федос, а потом снова почесал затылок. — Стричься пора, — раздражённо фыркнул он.

— В смысле «не собирался»? — опешила я.

Не то, чтобы я считала, что он, как честный человек, был обязан жениться на Нелли. Вообще-то, в глубине души я была уверена, что Федос никому, ничего не должен, если этот кто-то — его бывшая, конечно. Только я отлично помнила, каким влюблённым, почти парящим он выглядел в дни романа с Нелей, а ещё слова незабвенной Марго:

— Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить…

— Эти слова Сергей Есенин посвятил своей возлюбленной Августине Миклашевской, — обратилась она ко мне. — Он посвятил ей целый цикл стихов, называется «Любовь хулигана».

— Хватит дитю чепухой голову забивать, — перебила бабушка. — Есенин ваш баб менял, как перчатки, и плохо кончил. На Астории* даже доска памятная имеется, видела я. Вот узнает отец Августины этой новоявленной, вломят Фёдору по первое число — вся любовь и закончится!

Я же, имея хорошую память, моментально запомнила имя возлюбленной Есенина, и несколько дней читала стихи, где встречался и «глаз злато-карий омут», и волосы «цветом в осень», и «поступь нежная, лёгкий стан» — точь в точь, как у Нелли, чтоб ей провалиться!

— Так – не собирался, — легко ответил Федос и равнодушно пожал плечами. — Женятся, когда ребёнка хотят или двух, в общем, чтобы семья была. Настоящая. А мне ребёнка нельзя.

— Почему? — посмотрела я на Фёдора, между прочим, Анатольевича.

Почему, интересно, ему ребёнка нельзя? Почему мне не стоит даже думать в сторону материнства, я понимала: отсутствие работы, собственного жилья, финансовая задница и мутные перспективы на всю оставшуюся жизнь — точно не то, что нужно ребёнку. А если он умудрится уродиться в меня, а не в… Федоса, например — совсем караул!

Но Федос — совершенно другое дело! У него было всё, чего не было и не могло появиться у меня.

Он молчал и о чём-то сосредоточено думал, пока, наконец, не выдал то, от чего я буквально потеряла дар речи:

— Я тюрьме был.

— Что-о-о? — с трудом пискнула я, выдохнув воздух.

— В смысле – родился там. И жил. Примерно до года. Там, наверное, что-то типа дома малютки было или яслей, — он замолчал, посмотрел в лобовое стекло, на улице спешно двигалась толпа в сторону широкого пешеходного перехода, чтобы попасть к спуску к Неве и к Ростральным колоннам. — Они вместе что-то натворили, хотя бабушка всегда говорила, что отец пытался на себя её вину взять, вот и присел за компанию, точно я не знаю, не спрашивал, всё равно не ответят правду. Мать вышла, отвезла меня к родителям отца и свалила искать лучшей доли. Вышел отец, прописался к прабабке в Питере — у нас появилась комната, устроился на завод. В общем, жили… Только я такого для своих детей не хочу, и детей не хочу. Бросит их мамаша, что я буду делать? Как мой отец, лупить их, шмотки свои заставлять самому стирать, чтоб не повадно было, дерьмом кормить от которого вечно живот болит, на родительские собрания раз в год ходить, чтобы классную на хер послать, да бухать каждый выходной? Ребёнку мать нужна, чтобы заботилась, любила, баловала… вот как тебя.

— Меня? — мягко говоря, крайне удивилась я.

— Конечно! Только и слышно было от матери твоей: моя Илва то, моя Илва это, талантливая-приталантливая, учителя хвалят-не нахвалят, педагоги рукоплещут. Я про тёть Лену молчу, а как тебя кормили… эх, — вздохнул Федос, пока я моргала, пытаясь проглотить удивление на грани шока. — Нет, ты не подумай ничего такого, отлично, что у тебя такое классное детство было, и что мать тебя любила, бабка вокруг как наседка хлопотала, зато ты вон какая выросла!

— Какая? — моргнула я.

— Моей конфетой! — И меня тут же обхватили медвежьи объятия.

Я так и замерла истуканом, не в силах хотя бы как-то отреагировать на откровения Федоса. Моего Федоса! Чьё детство прошло на моих глазах, а я, выходит, ничего не знала о нём. Более того, я о себе ничего не знала! Оказывается, меня любили, мной гордились и мне рукоплескали… а я, где была в это время я? С ума сойти.

Между делом, видимо, чтобы окончательно меня добить, Федос рассказал, что с Нелькой — как он называл свою бывшую почти жену, — они расстались через два года бурных и страстных отношений. Она, естественно, захотела замуж за Фёдора — и тут, где-то в глубине души, я отлично понимала свою предшественницу, — а он не захотел жениться.

Они цапались, как кошка с собакой, не проходило и дня, чтобы молодые не орали друг на друга, доказывая свою правоту. Благо, вмешался отец Нелли, высокий чин из МВД, поднял биографию несостоявшегося зятя и в доступной для понимания форме объяснил дочурке, что такие родственнички им сто лет не нужны, а лучше тысячу. Нелли, как послушная дочь, вняла, успокоилась, а через несколько недель они тихо-мирно расстались.

Встретились случайно, буквально год назад, на показе какого-то знаменитого кутюрье, куда Федоса затащила очередная, сто десятая по счёту пассия, а он пошёл, потому что делать было нечего, а по подиуму ходят «ничего так девки».

И больше ничего между ними не было, Нелька хоть и огонь, но Федосу не заходит. Так и сказал «не заходит». К тому же, она теперь с Василием, чья биография подходит высокопоставленному папе, а может просто родные устали ждать, когда доченька созреет, и согласны на любого кавалера, лишь бы всё как у людей — ЗАГС, совместное имущество, дети.

— Мог бы сразу рассказать, — для острастки буркнула я.

— Ступил, — согласился Федос.

Мы отправились к спуску к Неве. На удивление погода стояла тёплая, почти летняя. Не было ни единого порыва ветра, воздух, словно остановился в преддверии осени, обещая ещё несколько дней ускользающего лета.

Там, по центру полукруглого выступа, покрытого булыжной кладкой, пронзительно и нежно играл саксофонист. Зрители устроились у стены набережной, украшенной львиными масками, или сидели прямо на гранитных ступенях, слушая, помимо мелодии плеск Невских волн.

Я опёрлась спиной на грудь Федоса, он обнял меня, заботливо, с какой-то непередаваемой нежностью прижал к себе, обхватив двумя руками. Иногда начинал покачиваться в такт музыки, подпевая, целовал меня в макушку или опускал губы на шею, чем отправлял неприличных, я бы сказала, распутных мурашек по телу, которые оседали в местах, не предназначенных для этого. Впрочем, почему не предназначенных? В этот момент, здесь и сейчас, я вся, от макушки до пяток, была предназначена для Федоса, а он для меня. Весь! Включая академически прекрасный член, между прочим, да.

У Ростральной колонны танцевали люди, некоторые из них были профессиональными танцорами, кто-то любителем, а были и прохожие, которые остановились, чтобы поглазеть на танцующих и невольно начали пританцовывать.

Летом, на улицах Питера, то здесь, то там встречались компании танцующих линди хоп, чарльстон, буги-вуги или всё разнообразие латиноамериканских танцев, у Ростральных же колонн был поистине эпицентр веселья. С одной стороны двигались в такт задорным мотивам сальсы или румбы, с другой отплясывали под джазовые композиции.

Мы с Федосом не умели ни того, ни другого, ни третьего, но это не помешала нам двигаться в унисон, получая нечеловеческое удовольствие от происходящего, друг от друга, от тёплого вечера и музыки.

Наверное, настолько счастлива я не была никогда. А может быть и была, например, поедая жареную барабульку на берегу Чёрного моря, придумывая небылицы про боевых афалинов. Целуясь с Федосом, бредя через бесконечные дворы Адмиралтейского острова или загибаясь от смеха посредине Поцелуева моста от очередной, за гранью приличия, сомнительной шутки Федоса. Или сидя на крыше дома, в котором выросла, смотря на лениво поднимающееся солнце, окрашивающее прохладными лучами город, который любила всем сердцем, почти так же, как Федоса.

Федоса я любила сильнее. Федос был моим Федосом, а значит, не любить его было невозможно.

* Тело Есенина нашли в гостинице «Англитер», тогда «Интернационал», впоследствии гостиницы «Астория» и «Англитер» соединили в один комплекс.

Памятная табличка о гибели Сергея Есенина находится на стене гостиницы «Астория».