Глава 16
Наступила на редкость тёплая осень, просто удивительно, насколько комфортная. Обычно промозглая осенняя погода наведывалась в любимый город ещё в начале августа, давая понять, что хорошенького – несколько дней лета, – понемногу, но в этот раз сентябрь радовал откровенно шикарной погодой.
В наших отношениях с Федосом ничего не менялось. В моих отношениях с родными тоже. Одним словом, уверенная стагнация. Не так и плохо, если в комплект входил целый Тор для личного пользования.
Пожалуй, я могу вспомнить только два события, которые произошли в те дни. Первое – Мальвина с Буратино, то есть мы с Федосом, получили главный приз зрительских симпатий на САП-фестивале Фонтанка. Полагался даже небольшой денежный приз. Ну, как «небольшой»? Уж точно больше бабушкиной пенсии, тем не менее, мы приняли единогласное решение перевести деньги в благотворительный фонд, который помогает сиротам. Мы – это Федос и я, бабушке с мамой о первой в своей жизни победе, которая никак не касалась художественного образования, я ничего не рассказала.
И второе – мне перевели деньги за работу моделью и предложили продолжить сотрудничество. От денег, честно заработанных, к слову, в отличие от приза, который свалился на нас буквально с неба, я не отказалась, а вот идею стать моделью решительно отвергла.
Отдельно надо отметить, что бабушка поддержала меня целиком и полностью, что стало едва ли не первым случаем в моей жизни.
– Пусть сами ляжками голыми перед камерами трясут! Ишь, чего удумали! Знаем мы, чем на самом деле мандели эти деньги зашибают! Сто лет не надо тебе такого добра! Чай, не на помойке себя нашла, высшее образование имеется!
На некоторое время я потеряла дар речи, всё, что сумела – кивнуть. Благо, всё быстро встало на свои места. Через пять минут я снова стала тощей немощью, на которую смотреть страшно, потому что есть надо нормально, а не шлындать целыми днями со своим обормотом.
Мало того днём, так ещё и ночью повадилась ночевать у него, теперь хожу – ветром шкандыбает. Ему-то что, кобелю здоровенному, на нём пахать нужно. Да на его довольной харе клейма ставить некуда, когда он меня домой привозит, а вот мне о здоровье нужно думать. О будущем!
Полученный доход я решила потратить с умом. Обновить осенний и зимний гардероб и отложить на курсы бровистов. Я успевала записаться на самые престижные по совету единственного знакомого мне гуру в этой области, Алёны.
Федос мои планы решительно и громогласно не одобрил. Заявив, что купить мне вещей он может и сам. Для чего мне тратить свои деньги, если есть его? Неужели он не купит мне пару-другую пуховиков, штук семь пар зимней обуви и даже шубу, если она мне нужна, конечно. Последний вопрос застал меня врасплох, я пообещала подумать. Правда, нужна мне шуба или нет?
А ещё его возмутило моё благое стремление стать бровистом, лучшим бровистом, на секундочку! В конце концов, у меня было художественное образование, я могла нарисовать что угодно, хоть на Марсе, если это не произведения уровня портрета Адели Блох-Бауэр I, Густава Климта, конечно, не то что парочку симпатичных бровей на женском лице.
— Ты не должна становиться никаким бровистом, — вещал Федос, хмурясь, шипя и запивая своё раздражение тёмным элем.
Мы сидели в пабе, поедали закуски к пиву, причём я, по неведомой мне причине, категорически отказалась от обожаемых мною крылышек баффало и даже от кальмаров в кляре с чесночным соусом — чудеса, да и только! Зато, за каким-то макаром, взяла грушевый сидр и форшмак из сельди с картофельными вафлями, а после и вовсе селёдку с луком и отварным картофелем. Смертельно хотелось солёного, пива же не хотелось совсем.
В общем-то, мне и сидра не хотелось, взяла за компанию с Федосом. Обычно мы напивались вдвоём, а потом занимались отвязным сексом, за который мне никогда не было стыдно. Не оставлять же в этот раз Федоса и его замечательный, академически прекрасный член в гордом одиночестве.
— А что я должна? — посмотрела я на друга, любовника, Криса Хемсворта, Тора, а главное — моего Федоса в одном лице.
— Ничего! — безапелляционно заявили мне. — Я думаю, нет, я уверен, что тебе надо писать картины.
— Почему это? — распахнула я глаза, готовая сорваться в безжалостный спор, скорее с самой собой, чем с оппонентом.
Писать… писать картины — единственное, что я хотела. Сколько себя помнила, столько и считала, что быть художником — моё призвание. По итогам это оказалось самым глупым, никчёмным и бесполезным стремлением из миллиона других, которые я могла бы выбрать.
— Потому что тебе это нравится, — сказал, казалось бы, очевидную вещь Федос.
— Можно подумать, ты занимаешься тем, что тебе нравится, — фырнула я.
— Конечно! — заявил Федос, да так уверенно, что я открыла рот.
Ничего себе заявочки от взрослого, состоявшегося человека, целого бизнесмена, между прочим. Где это видано, чтобы взрослые люди занимались тем, что им нравится? Оставим эти сказки юным школьницам, которой я больше не являлась.
Я точно знала, что мама никогда не хотела работать тем, кем в итоге работала — товароведом. Она забеременела в восемнадцать лет, сразу после школы, потом растила меня, постоянно думала о том, где заработать денег, на что жить, чем кормить, во что обувать единственного ребёнка. Ей точно было не до реализации своих желаний. Если честно, я сомневалась, что она их в принципе помнила, желания эти. Может быть, она хотела стать фигуристкой, трудиться флористом или покорить Эверест. В итоге единственное, что ей удалось покорить — относительную финансовую стабильность для своей семьи: она, я и бабушка.
К слову, о бабушке. Она тоже не поступала так, как ей хотелось, не делала того, чего желала. Всем было известно, что она терпеть не могла Питер с его влажным климатом, постоянной изморосью, переменчивой погодой, белыми ночами и всем, что так искренне и бесконечно обожала я.
В год, когда мама забеременела, бабушка собрала нехитрые пожитки, дочь и отправилась в большой город, потому что в маленьком южном городке, где они проживали до этого, не было работы. К тому же, многочисленная родня точно не обрадовалась такому повороту: не успела выпускной в школе отгулять, а уже с брюхом! Вот позор-то!
С какой такой вселенской радости я должна была поступать иначе? И главное, как Федосу удаётся по-другому?
— С детства любил машины, всегда знал, что профессия будет связана только с ними, — уверенно выдал Федос.
— Прямо всегда знал, что откроешь салоны по продаже новых автомобилей? — не скрывая скепсиса, проговорила я.
Федос, будь он в тысячу раз круче Тора — дитя Питерской коммуналки, выросший с отцом-одиночкой, который из воспитательных и образовательных методов знал только один способ — ремень. Он не мог иметь возможность даже подумать, что однажды станет кем-то, кто может покупать машины за миллионы тушканов или мотаться на Мальдивы, потому что задрала зима и хочется погреть задницу у океана — это словами самого Федоса, не моими.
— Нет, с салонами само вышло, просто попёрло. Но продаю-то я машины, а не картошку. Чуешь?
— Чую, — кивнула я.
— Вот и тебе нужно заниматься тем, чем хочется. Ри-со-ва-ть, — добавил он по слогам. — Вернее, писать картины, — поправился он, перехватывая на лету рвавшееся из моего дурацкого рта замечание.
Через час мы примчались в магазин товаров для живописи, в который я не забредала почти год, потому что приняла твёрдое решение стать человеком, если художника из меня не вышло. И потому что на всё, что там продавалось, у меня не находилось средств. Самым банальным, прямо-таки мещанским образом — денег не было.
— Бери! — заявил Федос, показав на стопку пастельной бумаги. — И это тоже, — ткнул он пальцем в прилавок с мастихинами всех возможных конфигураций. — Всё бери!
Я понятия не имела, как чувствуют себя наркоманы, которым показывают дозу и говорят: «Бери!» Однако смело могу сравнить своё состояние с их. На секунду у меня потемнело в глазах, сладкий, знакомый зуд разлился по всему телу, осел на кончиках пальцев, глаза загорелись, как под действием самого сильно афродизиака, и я…
Я ринулась покупать всё, в чём себе отказывала долгое время, даже когда ещё была уверена, что непременно стану востребованным художником.
В тот вечер, уверена, я сделала магазину недельную, а то и месячную выручку, сметая всё, что видела. Как ненормальная, я носилась по магазину и покупала, покупала, покупала… Федос же относил мои сокровища в машину и улыбался самой счастливой улыбкой, какую я только видела у него.
Ночевали мы снова у Федоса, уснула я поздно ночью, а проснулась как обычно после обеда с твёрдым намерением вытащить новенький мольберт на крышу и приняться за работу — оттуда открывался совершенно бесподобный, на сто процентов Питерский пейзаж. И может быть, он тоже заслужит рамку с золотой патиной в квартире Федоса. Чем чёрт не шутит?
Мои самые радужные мечтания и твёрдые намерения разбились о белоснежный унитаз. Да-да. В уборной, в которой, шутка ли сказать, стояла восстановленная кариатида, подпирающая потолок и взирающая сверху вниз во всех смыслах на происходящее…
Сначала я, естественно, начала винить форшмак с картофельными вафлями. Кто придумал эдакую глупость, вафли из картофеля? Не мудрено отравиться. Потом селёдку, которую зачем-то запивала сладким сидром. Следом сам сидр, вот не пилось мне, как нормальному человеку, эль. Ещё бы клубничный коктейль в пивном баре заказала, дурила картонная!
А чуть позже, посмотрев на календарь, сняла вину с общепита… Пришлось. Нет, безумная надежда ещё болталась, как неприглядная субстанция в мутных водах отчаяния, но, в общем и целом, всё было ясно, как божий день, даже такой бестолочи, шляпе и дурёхе, которая умудрилась уродиться в собственного папашу, как я.
Я-таки, принесла в подоле!
Для верности, на негнущихся ногах, я спустилась вниз и сходила в несколько аптек, где купила все виды тестов на беременность, которые только нашла в продаже. И знаете что? Все они, без крохотного, самого ничтожного исключения, показал положительный результат.
Вот тут я и поняла всю глубину бабушкиной мудрости: «Смотри, в подоле не принеси!»
Вся тяжесть мира свалилась на меня в одночасье, все ужасы, какие только можно вообразить из судеб матерей-одиночек, пролетели в моей голове. Знала бы — вообще юбки не носила никогда в жизни, честное слово! Нет юбки — нет подола. Нет подола — нет проблем.
И всё-таки, будучи девушкой образованной, я понимала, что тест, даже самый положительный — это не показатель. Нужна консультация врача. Заглянула в банковское приложение, что ж… после вчерашнего загула в магазине для живописи на пару каких-нибудь обязательных обследований у меня деньги оставались, и на приём у врача тоже. После, если повезёт, мне хватит на такси домой, а нет, значит, нет. Метро с маршруткой никто не отменял.
Врач мой нехитрый диагноз подтвердил, то же самое сделали анализ на загадочный ХГЧ, что бы ни значили эти буквы, и УЗИ, где мне на экране показали нечто, больше напоминающее фасоль, чем ребёнка.
Моего ребёнка. И Федоса, да… С ума сойти можно!
Вынырнув из дверей платной клиники, где я оставила остатки своих денег, я набрала телефон Федоса, чтобы сообщить новость. Вряд ли для него хорошую.
Буду честной, для меня известие о собственной беременности радостной не стала. Какая беременность, в самом деле, если единственное, что я хочу — это писать крыши Адмиралтейского острова Питера? И даже неважно, обрамят ли картину в золотую раму или нет, главное — я наконец-то возьму в руки кисти, и случиться самое волшебное на свете чудо.
— Я беременная, — сказала я в трубку, как только Федос ответил мне.
— Не может быть, — тут же заявил он. — Ну и шуточки у тебя, Конфета!
— Это не шутки, — обиделась я.
Шутки? Кто в своём уме шутит такими вещами? Даже не зная смысла выражения «в подоле не принеси», я не смела шутить по этому поводу, слова бабушки звучали по-настоящему угрожающе. Теперь тем более не стала бы шутить!
— Пять-шесть недель, — продолжила я докладывать обстановку.
— Нет, Конфета, — перебил меня Федос. — Не может быть никаких пяти-шести недель. И беременности никакой быть не может. Я не могу быть отцом! Не могу и всё! — заявил он и тут же положил трубку.
Вот так… Тором Федос быть мог, Крисом Хемсвортом тоже, а отцом — нет.
Как я доехала домой, не помню. В метро меня мутило, не столько от запахов, голода или ещё чего-то физиологичного, сколько от ужаса и обиды на весь белый свет, начиная, конечно, с себя, совершенно бестолковой, заканчивая белыми трусами Федоса, под которыми прятался академически прекрасный виновник моего положения.
Дома жутко воняло едой. Тушёной говядиной, щами и пирогами с яйцом, что добило мой несчастный организм, который тут же отправился к унитазу, да, не такому белоснежному, как в квартире Федоса, и без кариатиды, но с честью справившемуся с поставленной задачей.
Роль кариатиды виртуозно сыграла бабушка, которая стояла надо мной, пока я покачивалась на табуретке в нашей крохотной кухне и всхлипывала, отчаянно жалея себя, а ещё сильнее денег, которые накануне потратила на ненужные теперь товары для живописцев.
Отныне я была не живописцем, а воплощением живо-пипца во всей красе! Потому что вокруг меня творился полный, непроходимый пипец! Пипечище!
Мама глотала валерьянку и грозилась оторвать Федосу причиндалы до самой шеи, а голову скормить гиенам, а лучше родному папаше, в которого он пошёл. От осинки, как известно, не родятся апельсинки. И мандаринки не родятся, и даже финики с инжиром, а только такие же осины остолоповые!
Бабушка же вздыхала, прикладывала к моему разгорячённому лбу холодную сырую тряпку и приговаривала:
— Вот чего теперь реветь-то? Вредно это. Скинешь дитя-то… Поешь лучше, я бульон сварила куриный, петрушечки добавила, мяско ме-е-е-еленько покрошила, так лучше усвоится. А потом чаёк с лимончиком, или ромашки выпьешь.
— Какой чаёк, мама?! — взвыла мама, глядя в ужасе на меня.
— Чего зазря надрываться? Можно подумать, конец света случился. Возраст пришёл, вот и понесла. Мы с тобой для чего? Или дитя не вырастим? Ты вон, молодая ещё. Я в силах. Поднимем.
— Господи, когда же ты для себя-то жить будешь, мам? — взвилась мама, глядя на свою маму.
— Кто для себя жить хочет, тот дочерей не рожает! — отрезала бабушка. — Ты, доченька, попробуй всё же поесть, — обратилась она ко мне.
И погладила по голове, прямо как в детстве, когда я в той самой драке, в которой Федос стал Федосом, так ободрала колени, что врачам пришлось наложить пару швов.