Глава 17

На следующий день я проснулась далеко за полдень, впрочем, как и всегда со времён окончания академии. Смертельно болела голова, почему-то нос, словно мне съездил по лицу тяжеловес ММА, а ещё страшно ломили руки и ноги. Видимо, без боя я борцу не давалась и ожесточённо сопротивлялась. Жаль, что эпичного поединка я не запомнила.

Я глазела на люстру и думала о том, как буду дальше жить. Как вообще живут матери-одиночки? По всему выходило — плохо они живут. Работают круглые сутки, в редкие выходные пытаются уделить внимание ребёнку, а ещё наладить личную жизнь. Хотя… Какая личная жизнь? На личной жизни, похоже, придётся поставить крест.

Как там говорят: «не жили богато, нечего и начинать»? Вот и у меня, не было двадцать шесть лет личной жизни, нечего было и начинать. А я начала, попробовала, мне даже понравилось, а через несколько месяцев лежала на продавленном диване, почти моём ровеснике. Таращилась на выключенную люстру, придавалась отчаянной жалости к себе и вяло пыталась строить планы на будущее. Своё и ребёнка.

Вот как это могло со мной произойти? Что за вселенская несправедливость, спрашивается! Почему именно моим мечтам не суждено сбыться никогда в жизни? Никогда! Впрочем, понятно почему. Что ещё ожидать от такой бестолковой шляпы, которая умудрилась уродиться в собственного папашу?

— Пошли есть! — громыхнула за дверью бабушка, следом резко открыла дверь и уставилась на меня, лежащую под одеялом. — Пошли, — повторила бабушка, встав надо мною, как монумент и немой укор моей глупости в одном лице. — Уморишь, дитя-то, — вздохнув, добавила она.

Как-то ласково и потому совершенно неожиданно для меня. К ласковой бабушке я не привыкла. От внезапности я едва не разревелась, с трудом удалось сдержаться, лишь пару раз не эстетично шмыгнула носом.

— Вставай, пошли, — повторилась бабушка, растеряв всю ласковость.

Пришлось выползать из-под уютного одеяла и плестись на кухню. Я упала на табурет и уставилась на стол, покрытой клеёнкой с изображением ярких роз. Нарядной, по утверждению бабушки.

— Я вот чуть згонянки сварила, — глубокомысленно произнесла бабушка. — Мамка твоя всю беременность только её и ела, а нет — так суп с галушками ешь. Постный совсем, даже сливочное масло в зажарку добавлять не стала, — она шлёпнула по столу натруженной ладонью, словно несчастная конструкция виновата в моём плохом аппетите, который даже беременность не спешила исправлять.

— Не хочу, — заныла я.

— Дитя уморишь и себя уморишь, — бабушка, не церемонясь, поставила передо мной две тарелки с разными супами. — Горячее обязательно нужно есть, — резюмировала она. — Не было ещё у нас такого, чтобы девчонка уродилась недорослой, даже ты родилась три с лишним килограмма и щекастая, это уж потом, — махнула она в отчаянии рукой, демонстрируя степень своего разочарования от моего телосложения и вообще, всей меня в целом.

— Почему девочка? — для чего-то задала я вопрос.

Вообще-то, если честно, на тот момент я не думала о том, кто у меня родится, девочка или мальчик. Дочь или сын. Я была беременна, у меня должен был родиться ребёнок. Некий гипотетический ре-бё-нок. Нечто абстрактное, совершенно мне чуждое, непонятное существо, которое по нелепой случайности зародилось в моём тщедушном теле.

Неожиданно для себя, я вдруг поняла, что это существо, больше напоминающее фасолинку, если верить экрану УЗИ-аппарата, на самом деле живое и совсем скоро начнёт приобретать черты настоящего человека. Девочки, ну или мальчика, похожего на Федоса. Представлять сына, похожего на меня, у меня не хватило моральных и даже физических сил.

Надо же! Фантастика, честное слово! Не просто ребёнок, а девочка или мальчик. Чудеса, да и только…

— Отродясь по нашей линии пацанов не рождалось, — уверенно заявила бабушка. — Я так считаю, лучше дочь из роддома встречать, чем сыну передачки в тюрьму носить. От мужиков одни проблемы. Что муж он, что сын — одна беда. Так что девочка у тебя будет, не сомневайся. Ты ешь, ешь! Что на тебя смотрит, то и ешь. На второе курицу нажарила, пюре ещё натолкла, да запеканку сделала.

— Понятно, — кивнула я.

Интересно, а кто рождался по Федосовой линии? Осинки? Остолопы и обормоты? Хотелось позвонить и спросить, но я твёрдо решила — не стану. Он не звонит, и я не буду. Не буду и всё. Обойдётся. И я обойдусь. Мы — вдвоем с дочкой, — обойдёмся. Точка!

— Ты о деньгах не думай, — тем временем продолжала бабушка, не забывая мне напоминать жевать и глотать. — По нынешним временам государство матерям-одиночкам платит. Не миллионы, но с голоду помереть не позволят. Машина, опять же есть, копейку принесёт, если в аренду сдавать. Вон, у соседки нашей, сын берёт машину в раскат, шабашит, крутится, в случае чего, он и подскажет, что и как, я ещё вчера договорилась.

— На алименты можно подать, — проявила я невиданное ранее благоразумие.

А что? Фёдор Анатольевич человек не бедный, пусть платит кровиночке-то! Не чужой человек, как говорится.

— Никаких алиментов! — громыхнула бабушка. — С ума сошла, с остолопом этим на всю жизнь себя документами связывать? В нашем государстве без бумажки ты букашка. Оформишь дитя на папашу, и будешь по каждой надобности на поклон к обормоту этому ходить. Чего ради, спрашивается? Алиментов паршивых? Он справочку липовую в суд принесёт, что гол как сокол, начислят мизер, а потом и вовсе из страны смоется, бизнесмен доморощенный. Много папаша твой наплатил? И погоди, погоди, нагуляется, здоровье по койкам растеряет, сюда притащится и станет с тебя требовать, как-никак отец родной, содержать его должна. По закону платить обязана, будь он неладен, закон этот! Это-то ладно, я пока помирать не собираюсь, как прикатится, так в Европу свою и укатится, а вот ещё сорок лет не проживу точно, когда Федос твой, охламон паршивый, к дочери твоей придёт, вступиться будет некому. Мать твоя тоже ни рыба ни мясо, в интеллигенцию играет, а чего рядиться-то, коли ноги в лаптях? По нынешним временам государство — лучший мужик, так и знай. Много ли, мало ли, но платит стабильно, в отличие от кобелей этих окаянных. Чтоб у них у всех шишкарь отсох! Богом клянусь, дышать бы нам, бабам, стало легче. Поняла меня?

— Поняла, — кивнула я понуро.

Как не понять? В стройную бабушкину теорию идеально вписывалось всё происходящее. И то, что папаша мой непутёвый сбежал на родину при первой возможности и думать забыл обо мне и маме, и то, что Федос оказался-таки обормотом, а я дубиной стоеросовой, шляпой доверчивой. И даже с пожеланием, чтоб у всех мужчин планеты отсох «шишкарь», я была от всей души согласна. Правда, после этого у человечества возникнут проблемы с деторождением, только учёные-то нам на что? Светлые головы придумают что-нибудь. В конце концов, в банках спермы наверняка головастиков на пару средних Китаев заморожено — вот и пригодятся, на благое дело пойдут.

Кстати, о маме. У неё был выходной, тем не менее, я не слышала её голоса с самого утра, вернее, как мне казалось, утра. На самом деле с полудня, когда я просыпалась, чтобы сбегать по нужде.

— Так ясно где, к обормоту твоему поехала, — заявила бабушка.

— Зачем? — ахнула я.

— Ясно зачем, передок ему вырвать и в задок вставить, чтоб неповадно было!

— Ты же сама говорила, что ничего не надо, чтоб документами на всю жизнь не быть связанными и чтоб, чтоб, чтоб… — не находила я слов от возмущения, а может и волнения за Федоса.

— Всё я верно говорила! — взбеленилась бабушка. — Только с рук такое спускать нельзя! Наделал делов — пусть отвечает!

— Ка-а-а-к? С передком в задке? — пискнула я.

— Да хоть бы и так! — прогремела бабушка. — Пусть спасибо скажет, что у меня давление с утра поднялось, не доехала бы я до центра. Вот как только полегчает, уж я с ним поговорю, глаз куда надо натяну, до смерти заикаться будет. Ирод! Нашёл овцу бессловесную, потешился и в будку? Нет уж! Надо будет, я и в полицию напишу, и на телевидение, и на радио, вон, позвоню. Репутационных потерь бизнесмены страх как боятся.

Думать о том, откуда пенсионерка, несколько лет не покидавшая спальный микрорайон и не ходившая дальше ЖЭКа, знает, что такое «репутационные потери», было некогда.

— Бабушка! — воскликнула я, уставившись, собственно, на бабушку. На кого же ещё?

— Я уж двадцать шесть годков бабушка, и внучку свою единственную безнаказанно обижать не позволю. Ишь, чего удумал! Приварю так, что мало не покажется.

— Не надо вмешиваться, — пискнула я. — Я взрослый человек, сама разберусь!

— Курицу ешь, взрослый человек, — фыркнула бабушка. — После в комнату мою зайди, вещи свои глаженные забери. Не стала тебя будить утром, в шкаф складывать, уж больно ты сладко спала. Сейчас сон и еда — считай самое главное.

— Я сыта, спасибо! — подорвалась я.

— Сыта она, саму шкивает ветром, и дитё такое же родит… — привычно запричитала бабушка.

То, что я сделала дальше, не поддаётся никакой логике, но факт остаётся фактом, я это сделала. Вызвала такси на самые последние деньги и отправилась к своему Федосу спасать от своей же мамы. Или маму от Федоса. Или их друг от друга, а себя от сердечного приступа.

Ехали мы долго, как назло город настиг очередной транспортный коллапс, может, проходил очередной международный форум или приехал чиновник высшего ранга, благодаря которому я планировала получать пособие как мать-одиночка. Ну, или не буду. Вдруг рождаемость в нашей стране достигнет таких невероятных высот, что демографическая проблема решится сама собой за пару лет, а потенциальные пособия пойдут на… на что-нибудь более нужное, в общем.

На улице стояли сумерки, такие полупрозрачные, словно покрытые сизой дымкой, при этом каждый дом, каждый камень, каждая трещина на асфальте или фасаде домов была видна отчётливее, чем в самый яркий, погожий день.

Двор колодец встретил тишиной, скрипнула лишь калитка на старинных чугунных воротах, да взлетела стайка голубей, прилетевшая столоваться к местной старушке, которая щедро кормила птиц сухим хлебом и семечками, чем вызывала хроническое недовольство дворников.

Быстро поднялась на нужный этаж, взлетая по знакомым до боли ступенькам. В замешательстве уставилась на приоткрытую дверь Федосовой квартиры. Конечно, парадная была тихой и немноголюдной, всего-то семь квартир, в которых не менялись жильцы в течение не одного десятка лет. Я не помнила, чтобы встречала кого-то абсолютно незнакомого за всё то время, что жила здесь до своих четырнадцати, и за те несколько месяцев, когда гостила у Федоса. Но всё-таки коммунизм в отдельно взятом доме Адмиралтейского острова Санкт-Петербурга не наступил, потому двери закрывали все. Федос не был исключением.

Думала я в тот момент не слишком хорошо, хотя, если верить бабушке и фактам, я всегда была не слишком сообразительной, и потому заглянула в приоткрытую дверь, а после зашла вся. Целиком. Всем тощим телом, включая бестолковую голову.

В прихожей слышались голоса — женский и мужской.

Сначала я решила, что Федоса, но нет, не его. Голос был мне знаком, но быстро вспомнить обладателя не получилось. Отвечала смутно знакомому тембру мама. И я пошла на слышащийся диалог, как мышь на запах сы-ы-ыра.

— Что ты от меня хочешь? — говорил мужчина.

— Как это что? — взвилась мама. — Как что? Заставь своего сына держать ответ!

— Не должен он ничего держать.

— Научи Фёдора ответственности, Толя!

— Не стану я ничему его учить. Взрослый, как-нибудь проживёт без моих советов и учений. Что-то ты свою дочь не научила ответственности, а я, значит, должен?

— Какой ответственности ещё? — почти завизжала мама.

— Такой, что это твоя дочка беременная, а не мой сын. Ясно тебе? Девчонки головой думать должны, а не тем, что чешется, да так, что соображать перестают. А парню о чём думать, ведь не ему рожать.

— Ах, да, и как я забыла?! Наше дело не рожать: сунул, вынул — и бежать. Так ты, кажется, говорил?

— Говорил и сейчас говорю. Сама забеременела, пусть сама и воспитывает. Федьке этот хомут на шею вешать не позволю. Так и знай! Придумали, умные, посмотрите на них! Потом поминай как звали, сиди по самые уши с орущим младенцем. Сказал — не хочет детей, значит, не хочет. Сами разбирайтесь.

— Мы на алименты подадим, так и знай! Всё до последней копейки заплатит, ещё и должен останется.

— На алименты, если дитё его, подавайте, дело ваше, что по закону положено, то и будет платить, а ярмо не шею вешать не смейте. Бабское дело детей поднимать, мужику же мучение одно с ребёнком. Если бы мужик был заточен в няньках-мамках сидеть, природа бы позаботилась, чтоб мы детей без вас рожали, а если рожаете вы, то и забота ваша.

— Тёмный ты человек, Толя!

— Может и тёмный, зато не хитросделанный, как ты.

— Это где же я хитросделанная?

— Везде! Сначала меня хотела охмурить, на хребет сесть и ножки свесить, теперь дочку свою науськала. Ты тогда хитро всё придумала, любо-дорого смотреть, только не на того нарвалась. Учёный я, Татьяна, такая же хитрожопая, как ты, на всю жизнь научила.

— И что же я такого придумала-то, а? — взвилась мама, я едва уши не зажала, настолько высокий получился звук.

— То! Третьего родим, совместного, разменяемся, за три комнаты с доплатой двушку возьмём, поженимся, жить начнём по-людски, не хуже других — твои слова или Пушкина? Беременность выдумала. За дурака меня держала? Не вышло!

— И хорошо, что выдумала, что проверила тебя, урода несчастного, иначе растила бы второго одна, а я не трёхжильная.

— Я тоже не трёхжильный, — огрызнулся дядя Толя. — Мне одного сына за глаза и за уши хватало, то в школу вызывают, то в милицию, то свою башку разобьёт, то чужую.

— Воспитывать надо было ребёнка, время уделять, внимание, в кружки водить, кормить нормально, не бить почём зря, как минимум, и не стал бы он чужие головы бить!

— Много воспитывала, чудо-воспитательница? — гоготнул дядя Толя. — С Илвой с утра до ночи мать твоя занималась.

— И Федей бы занималась, между прочим, если бы…

— Сам вырос, без вашей помощи! — гаркнул в ответ мамин собеседник, пока я тихо отходила в сторону входной двери, пытаясь переварить полученную информацию. — Мне ваша женская помощь вот где сидит, как одна помогла тридцать один год назад, с тех пор и сидит. Ясно тебе?

— Да пошёл ты! — ответила мама, а я в это время выскочила за дверь.

Недолго думая, я выскочила туда, куда неслась сломя голову с того самого момента, как Федос показал мне это волшебное место — крышу. Проскочила чердак, быстро отыскав в потайном месте ключи, и выбралась на студёный северо-западный ветер.