Глава 18

На крыше меня ждал сюрприз. Ну, как сюрприз. Ещё пару дней назад я была бы в восторге от того, что вижу: надвигающийся закат, окрасивший стены домов во всевозможные оттенки охры, пронзающие серое небо оранжевые лучи солнца, которые отражались в кучевых облаках.

Расстилалась настолько восхитительная картина, что на несколько минут я забыла всё, что произошло со мной, перестала думать о том, что должно произойти. Всё, что я ощущала — желание написать всё, что вижу. Акварелью, именно акварелью, и никак иначе. Никакая другая техника не ложилась на то, что открывалось моему взору.

Разве могли существовать проблемы, волнения, переживания, когда Питерские крыши окутывало бледно-оранжевое солнце, а в лицо бил холодный ветер?

— Конфета, отойди от края, — неожиданно услышала я.

Вот это и было сюрпризом.

В это же мгновение тёплая рука Федоса обхватило моё запястье и потянула ближе к стене соседнего дома, вплотную примыкающего к нашему — небольшая приставная лестница, которую прятали местные, и ты на вершине если не мира, то мироздания.

Взираешь на Конногвардейский бульвар и отливающий всеми оттенками золота купол Исаакиевского собора. И, словно этого мало, можно было увидеть извилистую Мойку и тот самый мост, Поцелуев.

— Я не собиралась прыгать с крыши, — фыркнула я, силясь изо всех сил изобразить воительницу Амазонок — сильную и независимую.

Получалось у меня плохо, голос предательски дрожал, а взгляд метался по лицу Федоса, такого родного, такого настоящего, настолько моего, личного, что становилось невыносимо больно. Эта боль растекалась по венам, как темнота подкрадывалась к нашему убежищу, побеждая последние всплески солнца. Но за попытку я поставила себе твёрдую и уверенную пятёрку. В кои-то веки!

— Что там, внизу? — неожиданно для меня спросил Федос, скосив глаза на выход на крышу с чердака — полукруглое окошко, обычно закрытое, ключи были у управдома и Федора Анатольевича, как доверенного лица.

Доверенное лицо, называется, да ему кошку доверить нельзя, а тут ключи!

Стало сильно обидно. Мог бы поинтересоваться моим самочувствием, предполагаемой датой родов, полом будущего ребёнка, результатами скрининга, тем, чем обычно интересуются заботливые будущие папочки?

— Ругаются, — ответила я честно.

— Ясно, — лаконично ответил Федос.

После я замолчала, и мой собеседник замолчали. Так мы и молчали, за компанию с надвигающейся ночью и крышами, которые только настороженно гудели под шелест ветра.

— А ты зачем приехала? — спросил Федос, выделяя местоимение «ты».

Выходило, что для чего приехала моя мама, было совершенно понятно, а вот моё присутствие озадачивало. Мысленно я согласилась с Федосом, я сама не понимала, а зачем я приехала-то? Спасать от своей мамы великовозрастного тридцатидвухлетнего владельца салонов по продажам автомобилей? С какой стати, собственно?!

Он вон какой здоровенный. Красивый, шикарный, почти Крис Хемсворт, или вообще — Тор, а тот и вовсе бог! С молотом, да.

— Ты зачем забеременела? — вдруг выдал Федос, уставившись на меня со всем осуждением, на которое только был способен.

От неожиданности я растерялась и подумала, что вот так, так меня не осуждала даже мама за четвёрки в художественной школе и двойки за самостоятельные по геометрии. Так меня не осуждал Семён, когда я прогуляла все возможные зачёты, потому что мне было тоскливо таскаться в академию, добираясь на нескольких видах общественного транспорта. И даже бабушка никогда в жизни не осуждала меня так.

— Вообще-то, — взвизгнула я, — ты тоже принимал в этом участие! — напомнила, казалось бы, очевидное.

Не сама же от себя я забеременела, правильно? А от Федоса, собственной бесподобной персоной!

— И что мне теперь делать? — прошипел он, сжимая челюсти.

— А мне? — развела я руками. — По-твоему, что мне делать?

— Не беременеть, — отрезал Федос. — Я говорил, что ребёнка не могу. Не хочу. И не буду. Что я буду с ним делать?

— То же, что тысячи других отцов в этом мире! — пропищала я.

На этом мои знания заканчивались. У меня-то отца не было. Единственное, что он сделал — это дал мне своё отчество и отказался платить алименты, усвистел на родину, а потом совсем исчез из поля зрения моей мамы.

Конечно, у меня были приятели из полных семей, вот только мне почему-то не приходило в голову интересоваться ролью отца в их жизни. И был дядя Толя, который ходил на одно родительское собрание в год, выгонял сына в коридор, когда спал перед сменой или приводил даму сердца — в данном случае, вовсе не сердца, — а ещё лупил сына ремнём за непослушание. Воспитывал, выходит?

— Я. Не. Могу, — отчеканил Федос.

— Это почему? — уставилась я на вовсе не Криса Хемсворта, совсем не Тора и даже не Федоса, моего Федоса, я имею в виду, а на Фёдора — бывшего соседа по коммунальной квартире в самом сердце Петербурга — Адмиралтейском острове.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Я не знаю, что делают с детьми, понимаешь? Чтоб это нормально было, а не как у меня с батей. Что надо? На хоккей записать, на балет, в музыкальную школу? В гимназию или лицей? А если он тупой будет, как я?

— Какой же ты тупой?! — взвизгнула я.

Обидно стало за Федоса. За Фёдора, соседа по коммуналке, обидно не было, а вот за Федоса очень даже, и ещё немного за Тора, он всё-таки божество скандинавской мифологии, пусть Марвел и исказили сказания до неузнаваемости.

— Ты салоны открыл, дело своё, занимаешься тем, к чему душа лежит. Я вон вообще — гуманитарий, — выдала я свой последний аргумент. — И ничего. Живу!

— Не знаю, что теперь делать… — буркнул Федос и замолчал. — Ты ведь чего-то ждёшь от меня, да? — посмотрел он глазами не единожды побитого щенка.

— Вообще-то, да.

Внезапно я решила добить бывшего соседа и сказать то, что до сего момента не приходило в голову. Почему? Затрудняюсь ответить. Наверное, потому что привыкла катиться по течению, зная, что всё само собой решится. Не по мановению волшебной палочки, ведь в моей жизни не было ничего волшебного, кроме умения писать картины, только это бесполезное, совершенно не нужное волшебство. Лишнее в моей жизни, как оказалось. А просто как-нибудь, но всё же решится.

— Жду, что ты сделаешь мне предложение руки и сердца, раз уж мы забеременели, — заявила я.

Я преднамеренно подчеркнула «мы», ведь я не одна принимала участие в процессе зачатия. Правильно? То-то же!

— Как-нибудь красиво, сделаешь, а не просто скажешь: «Ну, выходи за меня, раз уж ты беременная», — прогнусавила я, изображая якобы голос несостоявшегося мужа. Выходило, не будущего, не бывшего, не настоящего, никакого! — И подаришь мне кольцо с настоящим бриллиантом! От какого-нибудь… Картье!

Имя ювелирного дома я вспомнила случайно, благодаря голливудским мелодрамам, которые поглощала в своё время в промышленных масштабах, заедая невезение в личной жизни. Вот же ду-ура! Невезение?! То, что происходило со мной здесь и сейчас — вот что такое невезение!

— Хочу, чтобы церемония у нас была во дворце на Английской набережной, как иначе, ведь это знаково. Понимаешь, зна-ко-во! А потом мы бы катались на теплоходе, и у нас даже был бы шоколадный фонтан, — вспомнила я ещё один атрибут роскоши, совершенно бессмысленный в моих глазах, но шиковать в мыслях, так уж шиковать. — И даже горка из бокалов с шампанским!

А чтобы окончательно добить Федоса, добавила:

— Хочу, чтобы из роддома ты меня встречал с воздушными шарами и… ростовой анимационной куклой! И, вот ещё, — мстительно протянула я. — Чтобы ты присутствовал на родах!

Я видела, как по мере моей речи Федос, уже не мой, к слову, бледнел, местами синел, отодвигался от меня подальше и что-то бормотал про себя. Может, заклинание для волшебной палочки, а может, молитву для сеанса экзорцизма.

— Вот, что я хочу! — выдала я, тут же почувствовав, что выдохлась.

Слишком много желаний на одну-единственную меня, к тому же, я вовсе не была уверена, что действительно хотела всего этого… Пожалуй, кроме свадьбы во дворце на Английской набережной и воздушных шаров после роддома. И самую чуточку — романтичного предложения руки и сердца, пусть даже без кольца с бриллиантом.

— Давай, я тебе квартиру куплю, — выдохнул Федос. — Или дом… да, дом куплю!

— Чего? — вытаращилась я, не зная, как реагировать на столь щедрое, сказала бы — царское, предложение.

— Я накосячил, Конфета… — опустив взгляд, ответил Федос и шаркнул носком кроссовка по жестяной крыше.

Чисто балерина больших и малых театров, посмотрите на него. Ножкой он шаркает, стоит. Выпускница Смольного института благородных девиц. Смолянка, ни дать, ни взять!

— А давай! — заявила я, явственно ощущая, как во всю стать и мощь во мне просыпаются гены бабушки.

Где только прятались двадцать шесть лет, спрашивается? Может, я бы уже стала знаменитым бровистом или даже моделью, а то и гладиатором-тяжеловесом, если существует такая женская лига, конечно.

— Только хорошую бери, премиум класса, — процедила я, не зная наверняка, существует ли такой класс на рынке недвижимости.

— В хорошем районе, с развитой инфраструктурой, чтобы в шаговой доступности были садики, школы, кружки и обязательно подземный паркинг! — выдала я.

Не отказывать же себе, правильно?

— И знаешь, что? — поставила я руки в боки, точь-точь, как бабушка. — За всю эту роскошь платить будешь сам. У нас с дочерью таких денег нет! Понял?

— Понял… — промямлил Федос, а я выбралась сначала на чердак, после в парадную.

У дверей Федосовой квартиры раздался грохот, как будто что-то огромное свалилось и разбилось вдребезги. Например, кариатида над унитазом, который, напомню, даже не золотой! Стыдоба, а ещё Тор называется!

— Ты представляешь, сколько это стоит?! — громыхнул из-за двери голос дяди Толи.

В это время из квартиры выскочила разгорячённая, взлохмаченная мама, одёрнула кофту, поправила причёску, схватила меня за руку, никак не выказав удивление моим появлением, словно знала, что встретит, и потащила вниз по лестнице.

— Татьяна, стой, я тебе говорю! В полицию позвоню, так и знай! — орал дядя Толя.

— Звони, звони. В следующий раз голову тебе разобью! Она бесплатная! — крикнула мама, не останавливаясь ни на секунду.

— Что ты разбила? — спросила я, когда мы выскочили из парадной и остановились в центре двора-колодца. — Зачем?

— Я же не специально, — всплеснула мама руками. — Он, главное, орёт, орёт, не затыкается. Я и схватила часы в виде совы, что на тумбочке с завитушками стояли. Швырнула их со злости, хотела в лоб этому козлу залепить, а попала в люстру. Кто же знал, что она на соплях держится?

Мысленно я содрогнулась, представив, как люстра проламывает пол и проваливается к соседям, настолько огромной была конструкция. Хорошо, что пол всё же не провалился.

Часы-сова, надо сказать, тоже не отличались изяществом. До того момента я вообще-то считала, что их невозможно сдвинуть с места. А мама сдвинула, так сказать, нанесла ущерб. Хорошо, если только материальный.

В это время в воротах появилась бабушка, тяжело переставляя полные ноги и точно так же тяжело дыша.

— Фу, — выдохнула бабушка, глядя на нас. — Чего порешали, решательницы?

— Ничего, — пискнула я.

— Так я и думала, — протянула бабушка. — Ничего без меня не можете. Что одна, что вторая! Когда только поумнеете, в кого только уродились, головы бестолковые? Эта-то понятно, — показала она рукой на меня. — В папашу родимого. А твой-то папка приличным человеком был, царствия ему небесного, — посмотрела она на маму. — Обормотки!

С этими словами она обогнула нас и направилась в парадную.

— Бабуль, — пискнула я, рисуя в воображении, как Федосу отрывают ноги, руки и ясно, куда вставляют, дяде Толику безжалостно рвут принчидалы, выкидывая бездомным псам. Вообще-то я художница, воображение у меня о-го-го какое!

И как несчастная кариатида всё-таки страдает от руку нашего семейства. Несчастная, по сути, женщина, трудной судьбы: всю жизнь подпирать потолок в туалете. Жуть!

— Я есть хочу, — пошла я сразу с козырей. — Пойдём домой, а? Уморю дитя, пока ты там решаешь… — привела железный аргумент в пользу того, что нужно срочно уйти.

И мы ушли. Потому что горе я луковое, шляпа бестолковая и овца непутная. Не додумалась ни дома добром поесть, ни с собой бутербродов взять, а всё почему? Потому что уродилась в папашу родимого!