Глава 19
Прошла неделя, а может быть две или даже три, со сцены на крыше. Федос не звонил даже по формальным поводам, вроде узнать о моём самочувствии. Я, естественно, не звонила ему тоже.
После пережитого шока на меня накатила волна какого-то странного равнодушия, мне стало совершенно безразлично, что происходит в мире, в родном городе, более того, мне было всё равно, что происходит и произойдёт в будущем со мной лично.
Автоматически я просыпалась, завтракала, закрывалась в комнате, там молча лежала до обеда, потом выходила, ела, не чувствуя вкуса, и уходила к себе до ужина. И так изо дня в день. Каждый день, словно заводная кукла.
Иногда мама вытаскивала меня гулять, заявляя, что погода стоит чудесная, и такой золотой осени не было в Питере уже очень и очень давно, а может и никогда. Я покорно выходила, садилась на лавочку, цепляла взглядом мамочек с колясками, с уже подросшими малышами, со школьниками, и пыталась представить себя на их месте.
Через год я буду ходить с коляской, через два смотреть, как моя дочь копается в песочнице, а через восемь поведу её в первый класс. Почему дочь? Потому что по нашей линии отродясь мальчишки не рождались, словами бабушки. А если она оказалась права в характеристике Федоса, то и тут знает, что говорит…
А ещё думала о том, что самого Федоса в моей жизни не стало. Как же так вышло? Ведь он был всегда. Всегда! Столько, сколько я помнила себя, столько и был Федос. Он был моей стеной, моей незыблемой опорой, моим всем, и вот… Вдруг оказалось, что его не было, как и не существовало на самом деле Тора — бога скандинавской мифологии. И, скорей всего, Криса Хемсворта тоже не существовало никогда в жизни. Так… показывали симпатичную голограмму, в которую влюблялись женщины, как я влюбилась в Федоса.
Время от времени в комнату заходила бабушка и требовала, чтобы я пошла с ней в магазин, помогла. Хватит, дескать, бока отлёживать, страдать по всяким обормотам, на которых клейма ставить некуда. По кобелю этому треклятому!
А что забеременела, так и ничего, так и хорошо, он вон какой здоровый, хоть в борону запрягай, коня холёного, значит, дитё родится здоровым, не чета мне, тощей немощи.
Я отлично понимала, что так меня пытаются поддержать, заставить двигаться, начать думать о чём-то, помимо тотального разочарования, поэтому смиренно шла в магазин, толкала тележку, складывала пачки гречки, риса и макарон по акции, а после тащилась вслед за бабушкой, которая не позволяла мне нести пакеты.
— Ой, саму ветром шкандыбает, а всё туда же, в помощницы, — заявляла она. — Есть нормально надо, тогда и на человека станешь похожа. Хотя папашка-то твой жрал в три хари, что говорить, а человек-то дрянь, как и обормот твой. Столоваться в первых рядах бегут, а как отвечать — хвост поджали. Паршивцы!
— Не реви! — тут же добавляла строго. — Ещё чего, из-за мужика слёзы лить! На твой век этого добра хватит. Не перевелись черти, как только земля-матушка обормотов этих родит, да носит потом.
Я и не ревела. Слёз, потому что, уже не было. Кончились. Были, были и пропали. Так и существовала, почти без чувств, слёз, радости, без всего, без чего раньше жизни не представляла.
Вот в таком состоянии меня и застала Алёна, которая заявилась ко мне без приглашения.
— Киснешь? — спросила она, устраиваясь рядом со мной на постели.
Просто завалилась рядом и крепко-крепко обняла, от чего я едва не разревелась, но быстро взяла себя в руки. Вот ещё, реветь из-за всяких обормотов, пусть это и целый Федос, собственной бесподобной персоной с академически прекрасным членом. Чтоб им провалиться! И Федосу, и половому органу его!
— Слушай, — сказала Алёна. — Мне один клиент подарил сертификат на катание на катере. Поехали?
— Ты же бровист, — удивилась я. — Какой клиент?
— А ты думаешь, мужчина брови не делают? — засмеялась она в ответ. — Поехали, а?
— Холодно, — возразила я.
— Золотая осень, бабье лето, теплынь, — отмела мои возражения подруга. — Развеешься, Майю позовём, тряхнём стариной, — рисовала она радужные картины.
— Стариной — это когда одна ревёт, две успокаивают? — засмеялась я сквозь накатывающие слёзы.
— Хорошее же время было, согласись!
— Хорошее, — согласилась я.
Разве плохое? Тогда я училась в вузе своей мечты, именно там, где всегда хотела. Вот сколько себя помнила, столько и хотела поступить в академию Художеств, нестись на лекции по Университетской набережной, толкаться перед зачётами в старинных интерьерах, тащиться со здоровенными папками, мольбертом, рюкзаком за спиной и раскладным стульчиком наперевес на очередной пленэр.
В моей личной жизни всё было плохо, потому что очевидно — какой нормальный мужик посмотрит на тощую, вечно бледную немощь, больше похожую на моль, чем на девушку, зато где-то там, на периферии сознания, существовал целый Федос, а это покруче, чем Тор и Крис Хемсворт вместе взятые!
— Вот и отлично! Собирайся тогда, — выдала Алёнка, подскочив на кровати. — Собирайся, одевайся понарядней, мы отправляемся кутить!
— Мне же нельзя кутить, — засмеялась я, глядя на довольную подругу.
— А мы будем кутить чаем с молоком!
— Тогда ладно, — согласилась я.
И правда, зачем киснуть, если можно не киснуть? Всё же отлично! Подумаешь, в моей жизни больше не было Федоса, зато в ней очень скоро появится кто-то важный. Целая дочка. Моя собственная! Любому совершенно понятно, что это куда круче личного Тора, пусть и в белых трусах.
Мы примчались в центр города, на пристань у реки Мойки. Я впитывала окружающую меня красоту и не могла нарадоваться тому, что вижу. Моё вселенское разочарование отходило на второй, третий, сто пятый план.
Экая ерунда, в самом деле, растить дочку одной, да и не одна я была. У меня имелась бабушка, которая при надобности открутит голову любому Тору, вместе с его молотом и открутит. Мама, которая сумела снести люстру за несчётное количество невинно убиенных тушканов в Федосовой квартире, часами-совой, между прочим, как и полагается, золотистыми. Подруги, одна из которых целый бровист. И мой любимый город. Отлично же!
Да мне сам Крис Хемсворт позавидовал бы, если бы узнал о моём существовании, конечно.
У пристани топталась Майя. Увидев меня, она бросилась обниматься и визжать, что ужасно рада за меня. Алёна в это время закатывала глаза и дёргала подругу за руку, пытаясь остановить приступ безудержной, почти щенячьей радости, недовольно шипела и подталкивала нас двоих к катеру, где уже ждал капитан.
На мгновение я поймала себя на чувстве дежавю, но быстро откинула дурные мысли. Да, в разгар лета я была на точно таком же катере, грелась в горячих объятьях Федоса, и с ним же страстно и бесстыже целовалась, когда вокруг проносились волны Финского залива. Ну и что?
Было и ушло, как ушло и само лето с белыми ночами Петербурга, чёрными Анапы, барабулькой на берегу Чёрного моря и ирландским элем в пабе на набережной реки Фонтанки.
Катер двигался с почти черепашьей скоростью, но я не роптала. Мы сидели с подругами втроём, пили чай из термоса, заедали бутербродами — спасибо бабушке, — и я даже чувствовала вкус еды, особенно мне нравилась докторская колбаса, что было совершенно несвойственно мне, зато отлично подходило моей дочери, которая развивалась в моём животе.
У Поцелуева моста я отчего-то заволновалась, сама не поняла почему. Уставилась на знакомую металлическую, арочную конструкцию и замерла, схватившись руками за рот, чтобы не заверещать от неожиданности.
Прямо передо мной развернулись буквы в виде золотых надувных шаров, которые гласили: «Илва, выходи за меня!»
Да, да, там была даже маленькая запятая и восклицательный знак. Перегнувшись через перила, свисал Федос, собственной бесподобной персоной, и повторял то, что было написано через весь Поцелуев мост, от одного гранитного берега до другого.
Вот прямо громко, во всеуслышание, орал:
— Илва, выходи за меня!
И чтобы вы понимали весь масштаб происходящего, на другой стороне моста, когда я обернулась, была точно такая же надпись, точно такими же золотыми буквами из надувных шаров. С ума сойти! Не то, чтобы я собиралась замуж за Федоса, связывать себя документами на всю жизнь я не хотела, но сам жест меня покорил в самое сердечко.
Впрочем, как и всех, кто был рядом. На мосту, на набережной, на теплоходе рядом. Все они дружно, в едином порыве, которому могут позавидовать болельщики «Зенита», — а это не слабые, неорганизованные ребята, — скандировали:
— Илва, выходи за него!
— Илва, выходи за него!
— Илва, выходи за него!
Совершенно ошарашенная, до одури счастливая, я уставила на Алёнку, понимая, что она и Майя — часть плана Федоса. А я, как я могла поверить, что какой-то клиент подарил подруге сертификат, который она не попыталась продать, чтобы купить материалы, они же стоили маленькое стадо тушканов, или оплатить аренду студии, а в будний день отправилась кататься на катере? Осенью?! Будто живя, в Питере, нельзя это сделать летом, в разгар белых ночей, и вообще… вообще!
— Что он тебе пообещал? — уставилась я на подругу, ища в себя хотя бы крошечные зачатки злости.
Должна же я была злиться за столь наглое, почти бесчеловечное нарушение личных границ.
— Оплатить аренду любого помещения под мою студию на год, а если ты согласишься — на три года, — выпалила Алёна. — Слушай, ну соглашайся. Классный же мужик! Шикарный! Космический! Фантастический!
— А тебе? — я перевела взгляд на Майю.
— Ничего, — отвела она взгляд. — Просто это по-настоящему романтично! Я так рада за тебя!
— Майя? — посмотрела я на прячущую взгляд подругу. — Говори сейчас же!
— Пообещал побыть моим натурщиком… — пискнула она, закрыв пылающее лицо ладонями со следами краски под ногтями.
Художница, прямо как я когда-то.
— Обнажённым? — ахнула я.
Нет, золотистые буквы «Илва, выходи за меня!» со всеми знаками препинания на Поцелуев мосту — это прекрасно, но вообще-то, демонстрировать обнажённого личного Тора я не планировала ни за что на свете!
Ладно Тора, он может показывать своё достоинство кому угодно, мне вот вообще не жалко, ни капельки. Член Тора — его дело, как говорится! А член Федоса, простите, очень даже моё. Личное. Индивидуального пользования, между прочим! Академически прекрасное, на минуточку!
Я его, вообще-то, сама не рисовала, и на тебе! Возмутительно! Просто обалдеть можно, какой кошмар! Как вообще Федосу пришло в голову распоряжаться собственным половым органом, если есть я?
Вот она я, стою, возмущаюсь, того и гляди искры из глаз полетят. Один в один Гера, когда узнавала об изменах Зевса. Ну, или Сиф, с учётом того, что Федос всё-таки не какой-то Зевс, а целый Тор.
— Нет! — взвизгнула Майя, подпрыгнув. — Ты что?! Ну… я вообще-то хотела, сама понимаешь, такая натура… — покаянно вздохнула подруга.
Я-то понимала, всё понимала, лучше всех понимала и совсем не злилась на подругу, ни чуточки. Натура и правда была шикарная, лучшая на свете, но что моё, то, простите, моё. И даже глазами лапать нельзя!
— Он отказался. В белье и тоге, — подвела итог Майя.
— В тоге нормально, — уверенно кивнула я, вспомнив, какая это адская работа — передавать светотени на тоге.
Так ему и надо, Федосу этому! Я мучилась почти две, а то и три недели и он пусть помучается! Отольются Мальвине слёзы Буратино, уж Майя это обеспечит, с её-то фанатичным перфекционизмом в работе.
С катера мы вышли прямо под растянутый баннер, который держали две ростовые куклы — зебра и конь Юлий, и гласил всё тоже: «Илва, выходи за меня!» Дополнял картину саксофонист, исполняющий что-то душераздирающее, тот самый, что играл на Стрелке Васильевского острова в тёплую, летнюю ночь, когда мы гуляли, целовались и танцевали, слушая помимо музыки шелест невских волн о гранит.
— Выходи за меня, — подошёл ко мне Федос. — Выйдешь?
— Как? — спросила я.
— Во дворце бракосочетаний на Английской набережной, конечно, — тут же ответил он. — А как иначе?
— Ты уже купил нам с дочерью квартиру? — спросила я, уставившись на Федоса, своего собственного, прошу не забывать!
Он с опаской покосился на мой совершенно плоский живот, нервно вздохнул, а потом твёрдо заявил:
— Нет, и не собираюсь.
— Почему это? — опешила я.
— У вас есть квартира. Моя. Извиняться надо словами через рот, ты сама говорила, — буркнул он смущённо. — Я потом куплю, когда подрастёт… вот… ребёнок в смысле подрастёт… в институт там поступит… — неуверенно жевал он слова, смотря на мой живот так, словно оттуда прямо сейчас начнут появляться дети в промышленных масштабах и начнут стройно маршировать под душераздирающие звуки саксофона и восхищённые вздохи окружающих.
— Выйдешь? — спросил он, собравшись духом.
— Выйду, — милостиво согласилась я.
Ну, а как откажешь воплощению Тора на бренной земле, настоящему, стопроцентному Федосу, моего личного пользования, на минуточку? Правильно. Никак!
В тот же миг на моём пальце оказалось кольцо с самым настоящим бриллиантом, наверняка в несколько карат и за много-много-много убиенных тушканов. От неожиданности я икнула и нервно оглянулась в поисках шоколадного фонтана, горки шампанского, пытаясь вспомнить, что ещё наговорила в порыве злости, стоя на крыше.
Господи, хоть бы там не было марширующего симфонического оркестра или парашютистов в карнавальных костюмов. Хоть бы, хоть бы, хоть бы…
Но нет, вокруг стояли только восторженная толпа зевак, которые фотографировали, снимали видео, перешёптывались. В стороне, обнявшись, топтались Алёна с Майей. Одна в полуобмороке от того, какой шикарный натурщик ей перепал, пусть и в тоге, другая в мечтах о собственной студии бровей или как это называется…
А марширующего симфонического оркестра не обнаружилось, даже стало немного жаль…
Но эту светлую мысль я решила держать при себе, так, от греха подальше. Человеку ещё позировать в тоге, что я, изверг что ли.