Глава 10. Игра наоборот
Звонок в дверь в десять вечера кого угодно выведет из себя, даже если у этого кого — то ангельское терпение.
Матюгаясь, Вадим вылез из постели, накинул халат, прислушиваясь — не ушел ли поздний визитер? Но звонок повторился, и Вадим, чертыхаясь, кое-как отыскав под кроватью тапки и очки на прикроватной тумбочке, побрел открывать.
На пороге стоял Глеб, прислонившись плечом к дверному косяку. Одежда его была в беспорядке, шарф, намотанный вокруг шеи в два раза, висел хомутом, пальто забрызгано грязью. Он где-то потерял свои щегольские перчатки, его руки были красны, и он сжимал их в кулаки, прятал в рукава пальто, чтоб хоть немного отогреть одеревеневшие от холода пальцы. Казалось, что он был смертельно пьян, так, что и на ногах стоять не может, но алкоголем от него не пахло. Оглядев друга, Вадим заметил, что его обувь, обычно безупречная, вычищенная до блеска, теперь была грязна, словно Глеб прошел не один километр по осенней непогоде, по слякоти, чавкающей под ногами.
— Бить будешь? — поправив очки, вежливо поинтересовался Вадим, глядя странные, какие-то остановившиеся, остекленевшие глаза друга и понимая, что произошло что — то из ряда вон выходящее. Глеб устало мотнул головой, — нет, нет, — и, бесцеремонно отодвинув Вадима плечом, молча зашел в квартиру.
— Ольга ушла из клуба, — бросил Глеб устало. — От встреч отказалась. Все.
Он замолк, устало вздохнув, неловко стащил пальто, шарф и кинул их там же, где снял, как делала это Мара. Вадим молча последовал за ним, так же настороженно разглядывая друга.
На кухне оба долго молчали, пока Вадим варил Глебу кофе покрепче. И только отпив глоток ароматного напитка, сжав красными руками крохотную чашечку, Глеб, поморщившись от шоколадной горечи, заговорил:
— Ты все подстроил?
Объяснять он ничего не стал, как и Вадим не стал отпираться и делать вид, что не понимает, о чем речь.
— Подстроил, — хмыкнул он, усаживаясь напротив Глеба и вновь поправляя очки. — Да и подстраивать ничего не надо было. Я ей предложил просто с тобой поговорить, но не сдержалась девчонка. Она ж в тебя влюблена как кошка. Сам-то чо, не допетриваешь? Тяму не хватает? Не видишь?
Вадим смотрел прямо, строго, и Глеб стушевался под его немигающим взглядом.
— Чего ж не призналась?.. — пробормотал он, и Вадим тяжело вздохнул, обхватил голову ладонями.
— Ну, ты у меня это спрашиваешь?! — совершенно искренне возмутился он. — Что за театр юного зрителя?! Почему ты со своими женщинами выясняешь отношения через меня? Почему они бегут поговорить с тобой… ко мне?! А?!
— Не знаю, — потерянно ответил Глеб.
— А я тебе подскажу, — с готовностью оживился Вадим. — Ты ж у нас Чудовище. Ты же говорить не умеешь, только лаять. Или рычать. С Маркой что?
Глеб пожал плечами. Что с Марой? Тот момент, что с ней лучше б объясниться, расстаться, честно прервать ставшие ненужными отношения, он не учел. Не подумал. Ушел, как обычно, он неудобной ситуации.
— Спрятал голову в песок по самые яйца, — угодливо подсказал Вадим, озвучивая мысли Глеба. — Ты всегда так делаешь. Стоит только твоей женщине спросить у тебя — «Глеб, а что дальше?» — как ты уходишь от ответа. И от ответственности. Стена. Железобетон. Пофигист. Человек мучается, страдает, а Глеб у нас хладнокровно в песке сидит и думает, что все само рассосется. Легче наплевать, чем сохранить, да?
— Не начинай! — Глеб отмахнулся, но Вадима было не остановить.
— С Олечкой что?! — настырно спросил он, уставившись на страдающего, как двоечник в кабинете директора, Глеба. — Снова будете через меня общаться? Она прибежала, поплакала, ты прибежал, скорчил страшную рожу? Или все же осмелишься к ней подойти? Теперь-то, когда все знаешь — осмелишься, или снова очко игранет? Снова пафосные слова «а что я ей могу дать»? Вы ж нравитесь друг другу, клоуны! Ну, она ладно, чего с нее взять, молоденькая девчонка… и то вон чего учудила. А ты чо?!
— Не знаю я, — с неохотой произнес Глеб. Вадим долбанул кулаком по столу так, что чашечка подскочила, жалобно звякнула о блюдце.
— Феерический долбоеб! — почти зло произнес он. — Она ж у тебя в руках была! Ты ж спал с ней! Ну, трахал же?! Да это каким же отмороженным поленом надо быть, чтоб даже влюбленная молоденькая девчонка испугалась и сбежала?! Нет, ты расскажи, расскажи мне — как это у тебя получается?! Научи, а, а то от некоторых особ отбоя нет. А у тебя они сами разбегаются, как тараканы!
— Да не ори ты.
— А я буду орать! Я буду орать! — Вадим вскочил, заметался по кухне, сунув руки в карманы. — Что ж за нафиг такой. Нет, ты мне скажи: я прав? Ты реально боишься вот этого всего? Олечки, Мары? Ну ладно, Мару положим, и я боюсь. Ее только танк не испугается, черт с ней. Но Олечки?! Девчонка ради тебя в этот клуб пошла. Не испугалась. А ты боишься просто позволить себе подойти к ней? Хотя бы элементарно попробовать — а вдруг получится?..
Боюсь, — признался Глеб. Это мучительное признание соскользнуло с его губ, и он почувствовал необычайное облегчение, вздохнул полной грудью, расправил плечи. Словно сбросив тяжкий груз. — Правда, боюсь. Я ведь не подарок. Привык я так. Вдруг у нас не склеится и она тоже уйдет?..
— Да? Да?! Да?! И что будет? Что случится? Апокалипсис? Нашествие динозавров? Что?! — Вадим намеренно паясничал. Глеб не смог сдержать улыбки, слушая всю эту чушь, которая лично ему даже смешной не казалась. Нет; слова друга были нелепы, точно так же, как было нелепо его, Глеба, поведение.
— Да ничего, — ответил он, улыбаясь. — Ну, разве что снова разочаруюсь.
— Переживешь, блядь, — грубо ответил Вадим, залпом заглотив остывший кофе. — Не развалишься. А вообще, — он прищурился и оценивающе посмотрел на Глеба, — и в тот раз надо было тебе не отпускать ее. Надо было надрать ей задницу, закрыть дома, я не знаю. Ты ж не знаешь; ты ж эту тему игнорировал. А у них ведь тоже ничего не вышло. Месяц прокувыркались, да и разошлись. И начинать не стоило.
— Нет, хорошо, что она ушла, — ответил Глеб.
Впервые за много лет он затронул болезненную для себя тему; лелея свою боль, перебирая в памяти осколки воспоминаний, первого яркого и сильного чувства, он долго думал, что его рана все так же свежа. Поэтому не трогал лишний раз, не бередил. А тронул — оказалось, все давно прошло. Он уже не помнил так четко, как раньше, выражение глаз Анджелы, ее голос. Она давно стала чужой; совсем чужой, всего лишь одной из теней прошлого. Посторонней женщиной, чье имя больше не волнует воображения.
— Глупая была девчонка, — неожиданно для себя произнес Глеб, удивляясь, как он не понимал этого раньше, как не видел, и почему даже тени этой мысли не позволял касаться особенного для себя имени — Анджела. — Молодая, наивная. Больно падкая на побрякушки.
— Это дело прошлое, — хладнокровно ответил Вадим. — Ладно… Не стал держать — твое дело. Ну Ольгу-то хоть не упусти?
— Она уже ушла, — напомнил Глеб, и Вадим покрутил пальцем у виска.
— Догоняй, бля, — простонал Вадим. — Чудило.
* * *
Олечка уныло тащила пакет с едой от булочной до своего дома, радуясь, что ветер, разгулявшийся с утра, к вечеру притих, и было не так холодно; к тому же пошел снег, скрывая осеннюю слякотную грязь.
Ее выходные проходили как обычно — тишина, сериал, маленькая порция мороженого, книжка. Только в это воскресенье не хотелось ни сладкого, ни сонного бормотания телевизора. Звонила подружка, звала в гости, но Ольга отказалась. Хотелось спрятаться, укрыться от всего мира, чтобы никто ее не касался, не тормошил, и поучиться жить без Глеба, без мысли о том, что он хот на краткий миг может стать ее мужчиной.
Но, кажется, мир решил быть девушке еще более жестоким; стоило ей выйти на улицу из пропахшего свежей выпечкой тепла, как ей был преподнесен неприятный сюрприз.
На углу, у большого магазина, стоял Глеб, как напоминание, как коварный удар по кровоточащей ране. Его высокая черная фигура отчетливо виднелась на фоне серо-розовой светлой облицовочной плитки, белое свежее снежное покрывало было порядком истоптано. Разглядывая людей, он неспешно курил, выпуская в морозный воздух серый дым, и повыше поднимал ворот пальто, защищаясь от порывов ветра, швыряющего в лицо мужчины колючий снег. По всему было понятно, что Глеб кого-то ждет, притом давно. Он рассматривал проходящих мимо него людей спокойно, чуть прищурившись, ветер перебирал его черные волосы, и Ольга захотела стать маленькой и незаметной, еще лучше
— невидимой, чтобы проскользнуть мимо него.
«Наверное, встречу назначил кому-то, — с тоской подумала она, — или Мару ждет. с покупками.»
Ольга ощутила, как слезы неприятно щекочут в носу, и поспешила напомнить себе, что все ее мечты касательно Глеба так и останутся мечтами.
«Итак настроение ни к черту, — сердито думала она, — а тут еще он. Нарочно, что ли?»
Ольга поскользнулась, едва смогла удержаться на ногах, едва не выронив пакеты, и чья — то рука ухватила ее за локоть, помогая вернуть равновесие.
— Ой, спасибо, — произнесла девушка, переводя дух. — Чуть не упала…
Она подняла глаза и сердце ее замерло. Нет, непросто замерло. На мгновение Ольге показалось, что она умерла и мир вокруг нее превратился в сплошной шум, в кричащий об опасности хаос. Рядом с ней, удерживая ее за руку, стоял Глеб. Стоял и смотрел на нее своими холодными серыми глазами, смотрел внимательно, словно видел впервые и очень хотел хорошенько запомнить ее черты. Это взгляд, проникающий в душу, лишил Ольгу дара речи, загипнотизировал, и она, растерянная, онемевшая от неожиданности, даже не заметила, как ее покупки перекочевали из ее рук в его, и он, все так же удерживая ее под локоть, отвел ее подальше от проезжей части, чтобы машины не обрызгали.
— Надо же, какая встреча, — холодновато произнес Глеб. — Иду, смотрю — вы. Неожиданно.
— Да, — пролепетала Ольга, подчиняясь его руке, которая увлекала девушку все дальше. — То есть.
— Как ваша рука? — как ни в чем не бывало, продолжил Глеб. — Не беспокоит?
— Да вот, — бормотала Ольга. В голове ее был сплошной бардак, она не понимала, куда Глеб ведет ее, пока не увидела знакомый двор и собственный подъезд, над которым уже зажегся вечерний свет. — Все хорошо.
Глеб ободряюще улыбнулся ей, заглянув в лицо еще раз, и Ольге почудилось хищное коварство в этом взгляде.
«Обманщик! Обманщик! — билось у нее в висках. — С каких это пор он ходит по городу просто так, без машины? Случайно был в этом квартале? Случайно встретил меня? Да это он меня ждал на углу! Подкарауливал! Наверное, пришел, позвонил. никто ему не открыл, и он ждал на перекрестке, высматривал в толпе.»
От этих мыслей Ольга едва не раскричалась от невероятного счастья, ее кинуло в жар, она снова споткнулась и упала бы, но Глеб удержал ее еще раз, и они оба рассмеялись от ее неловкости. Глеб обхватил ее крепче, почти прижал к себе, и девушка затрепетала, чувствуя жар его тела, обволакивающий ее.
— Продрог ужасно, — пробормотал Глеб, изо всех сил стараясь скрыть улыбку. — Пригласите к себе? На чай?
— Да, но. — пробормотала Ольга, потрясенная напором Глеба. Все произошло так стремительно, что девушка не успела и сообразить, что происходит. Внезапно пришла пугающая мысль — а почему Глеб вдруг оказался здесь? Почему уверен, что Ольга пустит его? Он что, знает о ее уловке в клубе?! — Но почему.
Они уже стояли у самых дверей, и ветер, задувающий снег под козырек над подъездом, тронул лицо Глеба, присыпал его волосы колкими снежинками.
— Потому что вы мне нравитесь, — с вызовом ответил Глеб, глядя в глаза изумленной Олечки.
— Ну, идем?
Ольга мгновенно вспыхнула, покраснела так, что ее светлые брови стали отчетливо видны на красной коже.
«Это все из-за отказа ходить в клуб, — мелькнуло у нее в голове. — Конечно, там ему было хорошо… нам там было хорошо, — поправилась Ольга и покраснела еще гуще, — и он, разумеется, не собирается отказываться от этого удовольствия. Поэтому нахально пристает в открытую. Он что, думает — я легкодоступная?! Тут же, по первому требованию, дам ему все, что он пожелает?!»
— Вы что, думаете — я легкодоступная? — выпалила Ольга, озвучивая свои мысли. Брови Глеба удивлённо приподнялись, он посмотрел на Олечку пристально, так, что ей казалось — все ее мысли перевернуты и прочитаны, самые потаенные мечты и желания увидены и разгаданы.
— А у меня есть повод так думать? — удивленно произнес Глеб, и Олечка прикусила язык. Не признаваться же ему, что она прекрасно знала, с кем проводит время в клубе. Глаза ее были завязаны, она не могла знать, кто с ней — а значит, и Глеб у нее с клубом не должен ассоциироваться.
Плотная черная повязка словно оделяла одну реальность от другой, не давая им перемешиваться. Всего лишь уловка, обман, иллюзия анонимности, но она надежно отделяла хорошую девочку Олечку от порочной и раскрепощенной девицы из клуба, выбравшей Глеба для своих более чем смелых игр. Признаться, что она отлично знала, с кем проводит время?! Нет, ни за что! Олечка вдруг поняла, что вела себя так, будто повязка была надета на него, а не на нее, словно это он не видит, кто перед ним. какая жестокая ирония! И какая чудовищная ошибка!
— Нет, — пискнула Олечка, — у вас нет повода, но.
— Значит, я так не думаю, — кивнул Глеб, решительно прерывая этот неудобный диалог и увлекая ее в подъезд. Олечка лихорадочно перебирала в уме пути к отступлению; она совершенно не готова была к визиту Глеба. Начнем с того, что на прикроватной тумбочке у нее стояла его фотография с корпоратива, под стеклом и в рамочке, которую она распечатала с рабочего компа, и в книжке, небрежно брошенной на диван, тоже была заложена эта же фотка. А на кухне был специальный стул для Глеба — иногда Оля представляла, что он пришел к ней в гости, и подолгу вела с ним мысленные разговоры.
Однако у Глеба были свои планы и свои соображения касательно Ольгиной норки, в которую она не хотела его пускать. С ужасом она увидела в его руках ключи, которые он, как заправский волшебник, как ловкий фокусник выудил то ли из ее сумочки, то ли из ее собственных нерешительных рук.
— Нет, постойте! — взвизгнула она, но замок уже открылся с тихим щелчком, и Глеб просто впихнул девушку в ее квартиру.
— Что? — он закрыл за собой двери, и Ольга ощутила себя абсолютно беззащитной. Глеб вторгся на ее территорию, туда, куда она пускать его еще не планировала, и теперь рассматривал ее маленькие секретики, которые самой ей казались ужасно неудобными и даже стыдными.
Мягкие игрушки на диване в зале, большой медведь, спрятавшийся за подушками. Уголки губ Глеба чуть дрогнули, по нему было видно, что он готов был рассмеяться и сдержался из последних сил.
— Все еще спите с любимым медведем? — пытаясь сохранить подобие серьезности на лице, произнес Глеб, но этих слов достаточно было, чтоб Олечка задохнулась от стыда и ни слова не могла произнести. Казалось, ей легче было признаться в том, что она ходит в БДСМ-клуб, чем в том, что ночью обнимает плюшевую игрушку.
— Это ужасно мило, — произнес Глеб, рассматривая смущенное лицо девушки. — Правда.
Он отогнул ворот ее пальто, оттянул тонкий шарфик и внезапно прижался к ее шее губами, носом, так уютно, мягко и осторожно, что Олечка ахнула, чувствуя, как вмиг ослабли ее ноги, как отталкивающие мужчину руки вцепились вдруг в его одежду и тянут его ближе, к себе.
— Боишься меня? — произнес Глеб, мягко целуя горячую впадинку на шее девушки с сильно бьющейся венкой под тонкой кожей. Его руки как-то незаметно расстегнули пуговицы на ее пальто, осторожно скользнули по талии Ольги, Глеб крепко обнял ее, притянул к себе, стиснул, извлекая из кокона ее пальто, напитанного ее тонким чайным ароматом.
— Не бойся, — шепнул он. Его губы по-прежнему мягко ласкали ее шею, чуть прихватывая кожу, осторожно, вкрадчиво, так нежно, как только это возможно. — Меньше всего я хочу тебя обидеть… Не бойся…
Его рука нырнула в ее волосы, он привлек девушку к себе и поцеловал ее, все так же осторожно касаясь губами, словно боясь вспугнуть.
Ее губы были такими же мягкими и вкусными, как там, в клубе. Ничего не изменилось, поцелуи были все такими же сладкими и нежными, и девчонка так же безвольно обмякла, расслабилась в его руках, несмело отвечая и попискивая от страха и возбуждения.
На пол падала одежда — Глеб стащил пальто и с себя, и с Ольги, их холодные и мокрые ботинки отправились в угол, — и Глеб крепко прижал девушку к стене, вжался в ее мягкое тело, целуя все требовательнее, все откровеннее и изощреннее. Его рука скользнула по ее дрогнувшему животу, коварно забралась под юбку, скользнула под одежду, добираясь до живого, теплого тела, и Олечка задрожала, когда его длинные пальцы легли на лобок, скользнули ниже, поглаживая клитор. Движения его пальцев были осторожными и вкрадчивыми, но девушка ощутила себя очень беспомощной и уязвимой в его руках, так, словно он завладел ее телом против ее воли, и теперь наслаждается ее подчинением, ее слабостью и своей властью над ней.
— Не надо, — стыдливо пискнула она, невольно расставляя ноги шире, чтобы его пальцы проникали глубже меж ее ног, касались местечка, горящего жаждой.
— Не надо? — шепнул он, и его рука накрыла мокрую промежность девушки. — А мне показалось, что надо.
Его губы снова накрыли ее губы, стирая нежный стон, его пальцы поглаживали ее неторопливо, лаская то напряженный клитор, и тогда девушка дрожала под его рукой, тонко-тонко, чутко вздрагивая от каждого его прикосновения, то коварно скользя к мокрой-мокрой, горячей дырочке, прикрытой припухшими губками, и тогда девушка вскрикивала, стараясь насадиться на его поглаживающие пыльцы. Но он отнимал от ее дрожащего тела руку, снова целовал ее задыхающиеся губы, долго-долго, неспешно, наслаждаясь каждым мигом поцелуя, каждым прикосновением, и продолжал поглаживать ее клитор, прислушиваясь к ее дрожи, к ее изнеможению, к ее беспомощным вскрикам и отчаянным жадным движениям.
Ольга уже была не в силах противиться его натиску; распластанная на стене, крепко прижатая, она обняла его, вцепилась ноготками в его плечи, развела ноги так широко, как только могла, и лишь вскрикивала, когда его рука становилась настойчивее и гладила долго, настойчиво, так чувствительно, что его пальцы были уже совсем мокры и пахли ею.
— Никак, не могу, — Ольга почти рыдала, когда его рука снова потеребила ее чувствительное местечко, заставляя ее тело дрожать и корчиться, но желанная разрядка так и не наступала.
— Не могу!
— Сейчас, — шепнул он, обхватив ее за талию. — Сейчас сможешь.
Ольга, сгорая от стыда, закрыла руками пылающее лицо; Глеб пронес ее в комнату, бережно уложил на диван, скинув яркого плюшевого медведя, и снова развел ее ноги в разные стороны, раскрывая стыдливо спрятанное чувствительное местечко. Его губы коснулись ее лобка, жарко целуя, и Ольга вздрогнула, когда его рука нашла ее руку, и Глеб осторожно, словно прикасаясь к чему-то слишком чувствительному или болезненному, коснулся губами ее пальцев, целуя самые подушечки, чуть касаясь их языком.
— Сама, — велел он, положив ее влажные пальцы на самое чувствительное местечко и целуя их по очереди, словно закрепляя их там, в стыдном, тайном местечке.
Его губы осторожно притронулись к горящему желанием лону, осторожно целуя, рука его удерживала Ольгину руку, принуждая девушку ласкать себя, и Ольга зажмурилась, подчиняясь его приказу, несмело двигая пальцами.
— Ай! — она вскрикнула, когда его пальцы, до того поглаживающие ее мокрую промежность, вдруг коварно погрузились в ее жаждущее лоно, толкнулись там, нащупывая чувствительные точки, от прикосновения к которым Ольга теряла голову. И тогда ее пальцы начинали двигаться быстрее и бесстыднее, терзая собственное тело. Ольга, забыв о стыде, гладила себя, стараясь приблизить оргазм. А Глеб целовал и целовал ее пальцы, ее мягкие возбужденные губы, касался языком мокрой дырочки, в которой неспешно двигались его пальцы. Он целовал ее бессовестную руку, касался губами и языком каждого пальчика, вдыхая пряный запах ее возбуждения, лаская ее изнутри, мягко двигая пальцами меж ее напряженных бедер, и Ольга, подтянув колени к груди, словно нарочно дразня его, раскрывая перед ним свое жаждущее лоно, кротко вскрикнула и кончила, содрогаясь, сходя с ума от толчков в ее теле.
Она извивалась так томно, так сладко, вздрагивая от каждого нового проникновения, что Глеб не вынес, обхватил ее бедра и приник губами к ее мокрому лону, жадно вылизывая, целуя так крепко, что девушка заходилась в стонах, глядя, как Глеб ласкает ее покорное тело.
— Все, все! — выкрикнула она, чувствуя, что теперь пальцы Глеба теребят слишком чувствительный клитор, и каждое прикосновение невыносимо как удар током.
— Нет, еще не все.
Он рывком перевернул ее, нетерпеливо стащил неловко задранную юбку прочь, избавил от остатков одежды и жадно впился поцелуем в мягкую округлую попочку, сжимая ее бедра горячими ладонями.
— Невероятно вкусная девчонка, — прошептал он и куснул мягкую кожу так чувствительно, что Олечка вскрикнула от этой агрессивной ласки. — Стой смирно, а то…
— А то что? — с вызовом бросила она — и заскулила, забилась, нанизанная на глубоко вошедшие в нее пальцы, чутко массирующие ее изнутри, двигающиеся в мокрой жаркой глубине, доводящие до спазмов, до стыдной откровенной дрожи, до животных стонов.
— Сейчас узнаешь, — шепнул он, жадно лизнув ее промежность.
Глеб чуть приподнял девушку за ягодицы, и она почувствовала, как его член проникает в ее тело — неспешно, осторожно, очень туго, заполняя ее до предела. От первого толчка Олечка вскрикнула, потому что Глеб крепко вжался в ее бедра, обхватил девушку за талию и толкнулся еще раз, но уже там, глубоко, дразня и лаская чувствительные точки.
— Соблазнила меня, коварная девчонка?
В голосе Глеба, переполненном удовольствием, послышалась жгучая страсть, Олечка обмерла от неожиданности, понимая, что Глеб практически в открытую говорит о клубе и ее уловке. Но в следующий момент он снова толкнулся в ее тело, так же резко и сильно, их тела соприкоснулись с влажным шлепком, и Ольга снова вскрикнула, часто задышала, чувствуя приятную тяжесть в своем животе и глубокие толчки. Глеб, крепко прижавшись к ее бедрам, нарочно толкался в ее тело так глубоко, что у нее дух замирал и Олечка поскуливала, поджимая на дрожащих ногах пальчики.
— Иди-ка сюда…
Глеб заставил ее подняться, встать на колени, продолжая крепко толкаться в ее тело. Его пальцы огладили ее животик, рука крепко стиснула талию; вторая его рука, обласкав горячие груди, скользнула вверх, к напряженному горлу, Глеб привлек девушку к себе. Целуя ее горячие губы, прислушиваясь к глухим стонам, он двигался все быстрее и быстрее, все жестче, его проникновения становились все чувствительнее, и Ольга захлебывалась собственными вскриками, потому что он не давал ей возможности передохнуть, расслабить напряженное дрожащее тело.
Она словно стала мягкой глиной в его руках, покорным текучим воском; заставив ее опереться руками и спинку дивана, Глеб навалился на нее, прижался тесно, словно хотел слиться с нею воедино, и Ольга жалобно заскулила, когда ее ощущения стали очень остры. Так близко, так отчаянно тесно, кожа к коже, они не были еще никогда. Жаркая страстная возня заводила обоих не меньше откровенных ласк и проникновений, оба чувствовали возбужденные тела друг друга — напряженные, жадные, ласкающиеся, прижимающиеся и трущиеся друг об друга.
Странная страсть овладела Глебом; он словно хотел прикасаться, обласкать всю девушку, одновременно изгладить, исцарапать, разрисовать пальцами, оставляя на ее коже красноватые следы неведомых символов, узоров. Бешенных толчков е ее тугое лоно ему казалось мало; удовольствия через край, от которого Ольга извивалась, трясясь, как раненное животное — мало, криков и стонов — мало, тонкой влаги на заалевшей, горячей коже — мало. В сотый раз исцеловывая ее плечи, ее шею, оставляя на тонкой коже следы укусов, скользя ладонью по нежному животику и прижимая Ольгу к себе, удерживая ее за лобок, он вслушивался в ее беспомощные всхлипы и стоны, и ему хотелось еще и еще. До исступления, до безумия, до полной отключки всех чувств.
Ольга извивалась в его руках и кричала, расставляя пошире ноги и двигаясь в такт с ним, навстречу его телу, так же быстро и жестко, совершенно откровенно надеваясь на его член сама. Ее пальцы терзали обивку дивана, и когда пришло ее наслаждение, она на миг умолкла, вся содрогаясь от жестких толчков, пронзающих ее тело удовольствием, а затем осела, вздрагивая от каждого проникновения, выкрикивая свое наслаждение.
— Моя птичка, — шепнул Глеб, обнимая обмякшую, расслабившуюся Ольгу, целуя ее разгоряченное лицо. — Знаешь, чего я хочу сейчас?
— Нет, — ответила она еле слышно.
— Я хочу посмотреть на тебя, когда тебе станет хорошо, без маски, — ответил он.
Он все так же удерживал ее на своем возбужденном члене, поддерживая ее под мягкий живот, чуть касаясь пальцами ее мокрого лобка. Улавливая малейшие спазмы ее разгорячённого нутра, он не хотел даже на миг разъединиться с нею, отпустить, перестать ощущать ее жадное, желающее его тело. Он вжимался в ее мягкие, расслабленные бедра, сам дрожа от возбуждения, который Ольгин оргазм распалил еще больше, тискал ее податливое тело, удивляясь самому себе. Как он раньше жил без этой крохотной, нежной девочки, от прикосновения к которой крышу уносит напрочь? Как раньше он мог отказываться от этого — от обладания ею, от безграничной власти над ее чувствами? Как можно было не желать ощущать ее под собой?
«Сумасшедший, — подумал Глеб. — Лишал себя этого счастья…»
Девушка протестующе застонала, когда их тела разъединились, но Глеб все равно уложил Ольгу на диван, на миг прижался мокрым лбом к ее груди, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердечку.
— Теперь никаких игр, — шепнул он и поцеловал ее остренький сосок, пробуя его на вкус, дразня кончиком языка. — Ну, посмотри на меня!
Ресницы девушки стыдливо приподнялись, из раскрытых губ вырвался чуть слышный вздох, и Глеб, направляя свой член в ее мокрое лоно, с жадностью смотрел, как дрогнули ее губы, как изогнулись от сладкой муки брови и как затуманились от наслаждения глаза, когда он снова овладел ею.
— Вот так, — шепнул он, толкаясь в ее тело, прижимаясь к Ольге крепче, всматриваясь в ее черты и словно впитывая всякий трепет, каждое, даже самое малейшее проявление удовольствия, выписывающееся на ее хорошеньком личике. Удовольствия оттого, что она с ним. От того, что именно он занимается с ней любовью — ведь после бешеной страсти настало время неторопливых, плавных движений и таких же сладких, тонких ласк. И это чувство обладания заводило больше, чем что-либо иное, чем самый изощренный секс с самой умелой любовницей.
Потому что это было другое. Это было только его, и для него.
— Моя девочка, — произнес Глеб. Голос его дрогнул от чувства, кольнувшего его сердце. Невыразимая нежность и радость — радость почувствовать себя живым, нужным и любимым.
Он осторожно, мягко толкался в ее тело, целуя ее губы. Девушка обвила его плечи руками, обняла ногами, принимая в себя его член как можно полнее и глубже, и чуть слышно постанывала, нетерпеливо двигаясь ему навстречу. Она желала его; ее откровенна страсть слышалась в каждом горячем вздохе, в каждом стоне, ощущалась в нетерпеливых движениях ее бедер, в поцелуях, которыми она покрывала его лицо. Ольга то покорялась ему, разводя ноги шире и подставляя свое тело под его жадные ласки, то вся сжималась, приникая, и сама двигаясь, нетерпеливо и резко, стараясь достичь пика наслаждения. Обнимая ее извивающееся тело, крепко удерживая его, Глеб хмелел от этой сладкой, самой сладкой в мире борьбы, от игры, воспламеняющей разум и сердце, и когда Ольга вскрикнула и забилась под ним, крепко сжимая его тело подрагивающими коленями, а его наслаждение вспыхнуло в мозгу, ослепляя и оглушая, он даже пожалел, что все закончилось.
* * *
… Это было самое эпичное — и самое тяжелое пробуждение Вадима за последние… год? Полгода?
Он не помнил.
Вообще, мысли в голове были неповоротливыми и странными — как это обычно бывает, когда просыпаешься не вполне трезвым.
Где-то рядом надрывался будильник, зловеще отыгрывая «Имперский марш», под который харизматичный злодей в фантастической саге душил врагов.
«Надо встать, — подумал Вадим, — и идти творить зло. Труба зовет».
То, что у него на будильнике стоит совсем другая мелодия, было второй мыслью Вадима. И третьей его мыслью было то, что он в постели — слава богу, в свой, — не один и без трусов. Это он определил по тому, что чья-то соблазнительно мягкая, офигенная задница прижималась к его паху. И его член, проснувшийся намного раньше хозяина, подрагивал от нетерпения, прижимаясь к этой самой заднице, и только что не елозил в поисках дырки. Хоть какой-нибудь. Сию минуту. О-о-о, кайф какой.
Руки Вадима втиснулись меж мягких бедер женщины, раздвигая их и освобождая себе дорогу к заветной цели. В памяти, все еще утопающей в алкогольных парах, всплыло яркое, острое воспоминание о непередаваемом наслаждении, о сумасшедшей страстной возне, о трахальне — о да! — которую можно сравнить, елки, с работой отбойного молотка, да, вон до сих пор бедра горят.
— Славно вчера размялись, — пробормотал Вадим, прижимаясь губами и носом к спине спящей женщине и таки находя вожделенную — жаркую и узкую, — дырку у нее меж ног. — Господи, как хорошо.
Он толкнулся раз, второй, входя в узкое лоно, не готовое к его ласкам. Спящая протестующе заворчала, попыталась оттолкнуть его, но Вадим навалился на нее всем телом, прижимая к постели, и все сильнее толкаясь в ее тело, обмирая от острого удовольствия. Чтобы загладить свою вину перед подругой, которую нахально взял практически насухую, сладострастно прижался ртом к ее подрагивающей спине, едва не постанывая от удовольствия. Господи, какое тело! Какая сочная девчонка! Запустил руку под ее грудь и с удовлетворенным вздохом сжал полную округлость. О-о-о, я в раю…
— Вот ты похотливый кобель ненасытный! — зарычала под ним женщина, виляя задом, стараясь скинуть с себя Вадима, и того словно кипятком облили.
— Да ну нахер! — взревел он испуганно, подлетев так, словно под животом у него граната взорвалась.
В его постели, сонно щуря злые глаза, лежала Мара — и между ними все было. И больше того.
— Твою мать! — заорала и Мара, проснувшись мгновенно и натягивая одеяло чуть не до ушей.
— Ты чо, совсем охренел?!
— Сама такая, — стыдливо прикрываясь подушкой и отыскивая трусы, парировал Вадим. — Между прочим, это моя постель. Так что это кто из нас охренел.
Подленькая память угодливо начала рисовать картины вчерашнего, и Вадим отчетливо вспомнил, как вечером застал Мару в кабинете у Глеба. Та сидела, икая от слез, вытирая мокрое лицо сотой по счету салфеткой, и вид у нее был несчастный.
— Не пришел домой ночева-ать, — провыла Мара, некрасиво кривя рот и шмыгая красным носом. — И на звонки не отвечает. Сказал, что все-е-е. между нами-и-и. и молчит!
Она замотала черноволосой головой и разрыдалась совсем как девчонка, отчаянно и горько.
— Дура, — стонала она, шмыгая сопливым носом, — какая же я дура. все говорила — «гуляй, котик, я за тобой бегать не стану!».
— Он и загулял, — подвел итог Вадима, рассматривая Мару, чуть сдвину очки на кончик носа.
— Иэх, Мара! Разве можно такие вещи людям говорить? Любой человек, даже неандерталец, хочет чувствовать себя нужным.
Вадим вдруг очень остро, до жалостливой боли, посочувствовал ей — рыдающей, раскисшей, растерянной. Мары, самоуверенной и независимой, больше не было; и хотя умом Вадим понимал, что она сама отчасти виновата в том, что не смогла привязать к себе Глеба, навязав ему свой образ как женщины, особо в нем не нуждающейся, а все ж Глеб тоже жук. Можно ж было сообразить, что все это игра. хотя. Хотя как сообразишь?
— Ладно, не реви, — мягко произнес Вадим, вынимая руки из карманов и осторожно прикрывая за собой дверь. — А то доревешься до истерики. Ну, что теперь?
Но Мара лишь трясла головой и икала. Способ унять рев Вадим знал только один, и на сей час это был пятизвездочный способ.
— Давай соточку, — ворковал он, подпихивая рюмку к губам Мары. Она ревела и отпихивала коньяк. — Давай, давай! Надо. Вот сейчас — надо!
Она глотнула обжигающую жидкость, закалялась, но реветь на миг прекратила, затихла, отирая салфеткой мокрые губы. Вадим, влив этот коньяк в женщину, почувствовал себя так, словно втащил на спине мешок сахара на пятый этаж без лифта. Плеснул себе в ту же рюмку, совсем немного, махнул и перевел дух.
— Марка, чо ты паришься, — сказал он, чувствуя, как коньяк теплом расползается из желудка по всему животу. — Давно б нашла себе кого попроще. Глеб… он же такой… замороченный. Он сам себе придумывает проблемы, сам их решает. Он без этого не может. Понимаешь? И его женщина будет либо маршировать по его команде, либо наоборот — взнуздает его, оседлает, и будет пришпоривать. Оно тебя надо?
Мара молчала, отирая опухшие покрасневшие глаза, и Вадим, поощренный ее молчанием, плеснул ей еще немного придвинул рюмку к ее руке.
— Вот я бы, — сказал он немного смелее, оценивающе оглядывая обтянутые узкой юбкой бедра женщины, — если б ты. ну. была свободна — я бы ух!..
— Ух он, — проворчала Мара, взяв рюмку в руку. — Ты полгорода уже отухал, так что комплимент сомнителен.
Потом каким-то волшебным образом рюмок на столе стало две, появился шоколад в хрустящей фольге. Подливая Маре, Вадим то и дело повторял — «Марка, ну ты ваще!», — и с каждой новой дозой его слова были все искреннее и все восторженнее.
Слезы скоро перешли в хохот, оба по очереди травили какие-то байки и анекдоты, и оба сошлись на мысли, что к цыганам ехать не стоит. А вот куда-нибу-удь.
Вызывал такси Вадим; это объясняет, отчего они очутились именно в его постели, а не в ее. Но отчего случилось то, что случилось, Вадим понять не мог. А оно случилось. Подряд несколько раз случилось, и судя по фрагментам, которые всплывали в памяти у постепенно трезвеющего от шока Вадима, Мара умеет такие штуки, что Глеб полный идиот, раз отказывается от такого эксклюзива.
— Это все ты, — лихорадочно натягивая трусики, пыхтела Мара. — «Давай еще по сто, давай еще по сто!» Я же говорила, что хватит! А ты заладил.
— Так и не пила бы! — огрызнулся Вадим. Его терзало раскаяние; нет, конечно, Глеб с Марой, скорее всего, порвёт, и уже порвал, раз шатается непонятно где, но черт, это не повод трахать его подругу тотчас же, как Глеб за порог вышел!
— Ты сказал, — злым голосом ответила Мара, — что искусаешь меня, если я не буду пить!
И она продемонстрировала красноречивый синячок на плече.
— Охренеть, — сказал Вадим.
Судя по написанному на дисплее телефона, была суббота. Ранее утро; сознав это, Вадим перестал лихорадочно натягивать брюки и замер в постели, таращась на Мару.
— Ну, мы же ничего ему не расскажем? — подозрительно произнес он. Мара, натягивая чулки, глянула на растрепанного Вадима через плечо, и презрительно фыркнула.
— Вот еще, расскажем, — произнесла она с деланным пренебрежением. — Да и рассказывать-то особо нечего…
— Ага, — согласился Вадима, вспоминая, как Мара скакала на нем, вопя от удовольствия так, что соседи начали стучать в стену. — Мы ж почти сразу уснули?
— Не почти, а сразу, — подтвердила Мара, пряча глаза. Видимо, вспомнила зажигательный минет в своем исполнении, плавно перешедший в анал с последующим сумасшедшим оргазмом. На бедре Вадима огнем загорелись царапины от ее ногтей, которые она оставила, вцепляясь в его тело, содрогаясь под ним и жарко шепча «еще, еще!»
— Ну, так и говорить не о чем, — вежливо поддакнул Вадим. — А за утро — прости. Ну, не знал. Извини.
— Да что уж там, — буркнула Мара.