Глава 11. Новая игра
Глеб и Олечка пролежали, тесно прижавшись, до полночи на узком диванчике, накрывшись пледом, разговаривая шепотом о всякой ерунде и тихонько смеясь. Поглаживая атласный бочок девушки, обнимая ее, Глеб ощущал, что теперь она — его, от макушки до кончиков пальцев. И тогда острое ощущения счастья накатывало на него, он целовал Олечку, прерывая какой-нибудь незатейливый рассказ девушки, чувствуя, как сердечко в ее груди колотится все сильнее.
— Как же ты не побоялась пойти в этот клуб?
Он не мог не задать этот вопрос. Теперь, ощутив эту женщину своей, Глеб понял, что просто погибает от ревности. От одной мысли, что кто-то ее мог коснуться, поцеловать, и тем более — уронить на стол, уложить животом вниз и. у него мозг воспламенялся. Он прижимался лицом к ее груди, покусывал ее соски, нарочно чувствительно, заставляя девушку вскрикивать от волнующих острых ощущений, от перемешавшихся возбуждения и боли.
— А если б какой-нибудь упырь влез к тебе под юбку, а?
Олечка краснела, терпеливо и молча снося его болезненные, грубые, жадные поцелуи, хотя губы ее улыбались. Его ревность нравилась ей; вот глупенькая! Знала бы она, какое это беспощадное и разрушительное чувство!
— Вадим сказал, — застенчиво произнесла она, — что не тронут, если я не соглашусь. Он сразу сказал, что придешь ты. Он велел поговорить с тобой, и.
Глеб не дослушивал ее путаные объяснения, снова с еле слышным стоном приникал к ее горячей коже и целовал, целовал, словно девушку могут отнять, вырвать из его рук.
— Никогда, — отчетливо произнес он, насытившись поцелуями, запахом ее тела, крепко обняв и прижав к себе Олечку, — никогда больше не делай ничего подобного. Это было. чертовски опасно и необдуманно! Рискованно! Черт.
— Зато теперь мы вместе, — шепнула Олечка, млея в его объятьях.
— Да мы все равно рано или поздно были бы вместе! — горячась, произнес Глеб — и замер, потрясенный собственными словами. А были бы?.. или все так и перегорело бы, если б Олечка не решила вот так отчаянно привлечь его внимание?..
— Прошу тебя, — шептал он, кончиками пальцев разглаживая ее атласную кожу, — очень прошу… Не рискуй так больше… Теперь ты моя, навсегда моя… Если вдруг что — то случится…
Глеб одним сильным движением оказался сверху, на Олечке, прижимая всем своим весом ее податливое тело.
— Я ведь не подарок, — внезапно жестко произнес он, жадно вглядываясь в ее раскрасневшееся лицо, — и если ты вздумаешь крутить с кем-то другим. я не знаю, что я сделаю.
— Я знаю, — прошептала Олечка, чуть слышно смеясь, пальчиком обвод контур его губ — и Глеб таял от этого нежного, острожного прикосновения. — Ты Чудовище. чу-до-ви-ще! И я не стану ни с кем крутить. Зачем мне кто-то другой? Я все это затеяла, чтобы потом к кому-то другому уйти?
* * *
Снабженец Пашка, моложавого вида самец в самом расцвете лет, — Павел Александрович, как он велел себя называть, — был человеком пронырливым и любопытным. Где и что достать по выгодной цене, Пашка чуял за версту, поэтому и возглавлял отдел снабжения. Но и вещи, которые отлично годятся для сплетен, он замечал первым. У него был просто талант — все обо всех узнавать практически сразу, едва только в воздухе начинал витать призрак интриги, и это было бы даже неплохо, если б свою суперспособность он применял исключительно в рамках своих обязанностей. Но нет; особых трудовых подвигав за ним замечено не было, а вот разнесенных им сплетен был целый вагон и маленькая тележка. Вероятно, это происходило оттого, что дома ему было скучно, и он задерживался на работе дольше всех, трепля языком и пихая свой длинный нос всюду, куда не следовало. Он буквально жил интригами; и стоило кому-то в офисе подмигнуть своей симпатии, стоило парочке обменяться многообещающими взглядами, как Пашка был тут как тут.
Все это делалось, разумеется, из корыстных побуждений. Пал Саныч любил гульнуть, очень любил. И прислушиваясь к чужим вздохам, разговорчикам, присматриваясь к шаловливым подмигиваниям, он со скоростью звука определял, кто не прочь закрутить роман прямо на рабочем месте.
На самом деле Пал Саныч очень страдал от вынужденной полигамности. Для остроты ощущений ему достаточно было одной, но прочной связи на стороне, но так как секретаря ему не полагалось, всю документацию ела его жена, Леночка, Пал Саныч вынужден был искать ласки по всему офису, хаотично.
Перещупав всю бухгалтерию и не найдя взаимности, он переключился на экономистов и диспетчершу. Говорят, что с кем-то у него все склеилось, но потом вроде как Пал Саныч сам неосторожно попался на горячем, был бит Леночкой и с пассией своей порвал.
Но время шло, постепенно забывались побои за супружескую неверность, красивых женщин вокруг Пал Саныча не убавлялось, а наоборот, становилось все больше, и его деятельная натура все больше требовала действий и любви. И тогда он снова вышел на охоту.
Олечку он наметил для себя как потенциальную жертву по нескольким причинам сразу. Во-первых, она была чудо как хороша.
Жена Пал Саныча, Леночка, тоже была приятной особой, но лет этак на десять старше Олечки. И эти десять лет она провела в драке с Пал Санычем. В ходе этого времени она успела родить ему парочку ребятишек и слегка поднадоесть. Он знал Леночку от и до, знал каждое ее слово, которое она произнесет в следующий момент, досконально изучил ее реакцию на все, происходящее в их совместной жизни и даже знал, как обмануть ее и убедить в том, что ничего у него с этой вот девушкой не было, нет, тебе показалось, да.
Скучно.
А Олечка была свежа, красива, интересна и не познана, как джунгли Амазонки. Этой девушкой хотелось обладать, к ее невинности хотелось приложить руку, и юбочку на ее хорошенькой попке хотелось задрать. Попробовать ее очень хотелось, чисто из спортивного интереса.
Во-вторых, она еще не была наслышана о его, Пал Саныча, похождениях, и потому могла запросто заглотить наживку, поверить в искренность его чувств и восхищений. Легкая добыча для Пал Саныча и его хорошо подвешенного языка.
В-третьих, она была секретарем босса. Поиметь секратаршу начальника — это было круто, по мнению неугомонного Пал Саныча, тем более, что сам босс ее не трогал.
Было в отношении Вадима к Олечке что-то такое бережное, почти отцовское. Видно было, что он девушку оберегает, пылинки с нее сдувает, да практически опекает ее. Какое там трахать…
Да и сам Чудовище — Пал Саныч это заметил совершенно верно, чутко среагировав на интонации голоса Главного, — Олечке благоволил. Он не орал на нее; говорил не как с прочими сотрудницами — не с отвратительным издевательским холодком, — а как бы нехотя, с вынужденной уважительностью, которая давалась ему с трудом. Чудовище ломал себя, заставляя быть вежливым и терпеливым. Оттого его голос, когда он говорил с Олечкой, вечно звучал уставшим, замученным.
— Ольга Сергеевна, — целил Чудовище через губу, сверля Олечку холодными, как абсолютный ноль в космосе, глазами. — Документы от Вадима Алексеевича мне на подпись принесите.
В этот момент он походил на огрызающегося льва, сидящего послушно на окороках на цирковой тумбе, а Олечка, вытянувшаяся перед ним едва ли не по стойке «смирно» — на его укротительницу, собранную, строгую, отважную. Цирк, да и только!
— Они уже у вас на столе, Глеб Игоревич, — пищала Олечка отважным нежным голоском, Чудовище мрачно кивал, удовлетворенный ее расторопностью и скрывался за дверями своего кабинета.
Иногда Пал Санычу казалось, что Чудовище втайне страдает от того, что просто не в состоянии выписать Олечке звездюлей за какую-нибудь провинность. Не раз и не два Пал Саныч замечал, как Чудовище смотрит на секретаря своего зама — долго, пристально, щуря льдистые злые глаза, — и молчание его при этом было такое напряженное, что разве что не потрескивало электрическими разрядами. Может, Чудовище страдал от неразделенных чувств к Олечке? Пал Саныч рассматривал и такой вариант, но потом смело отмел его. Что? Чувства? Бред. Если нравится, то чего не подкатывает? Пал Саныч не понимал этого. Он бы взял нравящуюся девушку на абордаж, будь она его подчиненной. Трахая Олечку, Пал Саныч самоутвердился бы в своих собственных глазах. Почувствовал бы себя круче Вадима и даже самого Чу.
Но больше всего на свете, больше миленькой секретарши Оленьки, больше сисястой диспетчерши Аньки, у которой пятый размер, Пал Саныч хотел Мару и власти. И прекрасно понимал, что ни то, ни другое ему не светит.
Надо отметить, что Пал Саныч красавцем не был. Не как Чудовище, нет; Чудовище — хоть бабы его и не любили, — был статным, высоким, с породистым благородным лицом. Тонкий нос с изящно вырезанными ноздрями, выразительные глаза, густые волосы, всегда стильно уложенные. К тому же, Чудовище на турнике жал сотку. Это выяснилось в шутливом конкурсе на корпоративе, после которого мужики его зауважали еще больше, а женщины восторженно ахали и на целую неделю простили ему все гадости. Такими достижениями Пал Саныч тоже похвастаться не мог.
Страдая от мировой несправедливости, он рассматривал себя в зеркало, приглаживая рыжеватые короткие волосики, и понимал, что после Чудовища Мара на него, на Пал Саныча, просто не посмотрит. Ростом не вышел; внешность так себе. Зарплатка, опять же, тачка — все средненькое, как он сам.
А Мара — женщина дорогая. Она не привыкла быть смешной, а потрепанный мужичонка в поношенных пыльных туфлях рядом с ней, рядом с богиней — это смешно. Пал Саныч понимал это четко, как никогда. И если Леночке, да и той же Олечке три розочки в целлофане на день рождения было презентовать вполне уместно, то Маре — нет.
А вот если б Мару отбить у Чудовища!.. Если б эта богиня, эта чудо-женщина обратила на него, на Пал Саныча, свой благосклонный взгляд, это была бы победа! Тогда он чувствовал бы себя на вершине мира, круче чем Чу, просто королем положения!
— Ведь Мара — это не женщина, нет, — ныл Пал Саныч, кое-как прикрывая наметившуюся на затылке лысину. — Это вещь! Статусная, дорогая, шикарная, не всякому по карману! Вещь!
Слово «вещь» Пал Саныч произнес с особым почтением. Эта вещь была на миллион, из чистого золота. Поэтому он смирялся и продолжал хотеть Олечку и в мечтах лелея мысли о головокружительном повышении.
Привычку уходить позже всех Пал Саныч не утратил даже после побоев, полученных от супруги. Поэтому в тот памятный и знаковый для него вечер он уходил последним, с неудовольствием думая о том, что Леночка заставит доедать вчерашний суп, а дети будут драться и мучить кота.
По дороге, нарочно оттягивая время возвращения в родные пенаты, Пал Саныч заскочил в туалет — так, на предмет проверить, не затаился ли там последний собеседник.
Собеседника не было; сполоснув руки, освежив лицо и критически оглядев свою обувь, Пал Саныч уже было хотел открыть двери и идти домой, как вдруг в коридоре послышался странный шум.
Очень странный шум!
Пал Саныч затаился.
Его обостренный слух уловил знакомые голоса, вычленил отдельные слова. Говорящих было двое, и Пал Саныч с замиранием сердца опознал в нетрезвом женском голосе свою богиню, свою недостижимую мечту — Мару!
Она была пьяна и весела. Смеялась беспрестанно, и второй голос, мужской, — явно тоже нетрезвый, — все время повторял:
— Ну, ты даешь, Марка… да ты знаешь, какая ты?! Ты не знаешь!
После некоторых раздумий Пал Саныч с трудом опознал в мужчине Вадима и очень удивился, услышав нетрезвое веселое взвизгивание Мары и недвусмысленные звуки крепких шлепков — разумеется, по ее сногсшибательной заднице!
Веселящаяся парочка, спотыкаясь и хохоча, прошла мимо дверей туалета, за которыми притаился Пал Саныч, и тот осмелился приоткрыть двери и выглянуть.
Мара и Вадим целовались.
Мужчина тискал Мару так одержимо, так откровенно и с таким нескрываемым удовольствием, как следует прижав ее к стене, что у Пал Саныча невольно ожило кое-что в штанах.
И в голове — в голове тоже ожило, зашевелилось, защелкало.
«А Чудовищу не понравится, что зам его подругу оприходовал — а он ее сейчас оприходует!
— подумал Пал Саныч с долей тоски. — Вот и прощай, зам.»
* * *
В воскресенье утром Олечка проснулась одна. Вечером они с Глебом уснули на диване, тесно обнявшись, а утром его уже не было. Олечка, голышом ворочаясь под шерстяным пледом, приходя в себя после сновидений, еле сообразила, что ее любовника нет рядом с ней. Но она не успела ни расстроиться, ни тем более расплакаться. На журнальном столике, торча, как домик в степи, была оставлена записка, написанная на листе, сложенном пополам.
«Я скоро вернусь!»
От этих трех простых слов бросило в жар, она подскочила, хихикая, лихорадочно соображая
— а давно ли Глеб ушел? Наверное, нужно приготовить завтрак? А что он ест? Будет ли жареную картошку с грибами? Или надо что-то солиднее, приличнее?
Олечка поспешно поднялась, убрала диван. Так же поспешно накинула на голое тело тонкий шелковый халатик, потуже его запахнув и завязав покрепче поясок.
Пока она молола кофе в деревянной кофемолке, зазвонил, нетерпеливо возясь на столе, телефон.
— Ало! — Ольга не слышала своего голоса. Ухватив трубку, она чувствовала только бешенные удары сердца, и лишь потом различила голос Глеба.
— Не спишь уже? — весело, озорно произнес он, и девушка покраснела, голос ее осип.
— Нет, — пискнула она застенчиво, и Глеб рассмеялся, уловив ее смущение.
— Я сейчас приеду, сладкая моя, — выдохнул он в трубку так интимно, что Олечка с жалобным стоном сжала коленки, чувствуя, как ее снова охватывает возбуждение. — Жди.
Легко сказать — жди!
Олечка успела протереть пыль, до блеска отполировать столешню журнального столика и сварить кофе так, как умела только она; Вадим после ее кофе просыпался, даже после самой отчаянной и самой бессонной ночи, и принимался работать так воодушевленно, будто в нем открывался тайник с резервной порцией энергии…
А Глеба все не было.
Прикорнув на диване, пальцем повторяя узор, змеящийся по обивке, Олечка настороженно вслушивалась в звуки дома, живущего свой размеренной воскресной жизнью, и ей казалось, что время тянется невероятно долго.
Олечка подумала, что задремала; иначе как объяснить, что холодные ладони обняли ее внезапно, заставив взвизгнуть, а холодные губы прижались к ее губам, и прежде, чем девушка сообразила, где она и с кем, Глеб, прижимаясь к ее теплому телу, как-то необычайно ловко извлек ее из халата, стащил чувственный шелк. И Олечка зашлась в стонах от бессовестных ладоней мужчины, жадно оглаживающих ее трепещущее тело.
— Поиграем? — произнес он вкрадчивым голосом, полным коварного желания. На глаза ее опустилась темная повязка, Олечка вскрикнула, когда его губы чувствительно прихватили ее сосок, затем другой, затем скользнули по животу. — Сегодня ровно месяц, как мы встречаемся. Если не хочешь, просто скажи.
Он уложил ее на узкий диванчик, по-прежнему жадно сжимая ее бедра ладонями. Его губы все так же жадно прихватывали кожу на ее животе, груди, и Олечка, часто и жадно дыша, чувствовала, как наслаждение разгорается на ее коже с каждым горячим прикосновением.
— Роза, — произнесла она с вызовом, поднимая руки вверх и пряча их под подушку. Скрестив запястья, она почувствовала, как его рука скользнула по ее рукам, нащупала покорные кисти.
— Отлично, — шепнул Глеб. Но сегодня Олечка тоже хотела поиграть,
— Сегодня, — хрипло произнесла она, — мы играем по моим правилам.
Она бессовестно и откровенно расставила ноги, нетерпеливо вильнула бедрами, требовательно прогибаясь вперед, и Глеб с чуть слышным смехом накрыл ладонью розовый треугольничек меж ее ног, подрагивающих от нетерпения.
— Ой, лиса, — протянул он, поглаживая девушку меж ног. Той больших усилий стоило сохранить серьезное, даже холодное выражения лица, чувствуя, как его пальцы поглаживают ее чувствительные губки, отыскивают клитор.
— Роза, — еще четче произнесла она. — Сегодня я приказываю.
— Обожаю, когда ты приказываешь! — шепнул Глеб коварно и склонился над ее подрагивающим животиком.
Он страстно поцеловал ее раскрытое перед ним лоно, еще жаднее обнимая девушку за бедра, начал лизать ее промежность, устраиваясь у нее меж ног, и Ольга шумно вздохнула, дрожа всем телом, когда Глеб улегся и, раскрыв ее губки пальцами, прижался языком к ее клитору.
— Все еще роза?
Он ласкал, щекотал, поглаживал ее, пока девушка не начала томно извиваться, поскуливая от нетерпения. Жадно прижавшись губами к ее ароматному телу, Глеб ввел сначала один большой палец в ее мокрое лоно, а затем, немного погодя, жестко и властно второй, заставив девушку выкрикнуть во все горло и забиться под его грубой и чувствительной лаской, когда оба пальца замассировали ее изнутри, толкаясь в ее узком лоне.
— Роза все еще? — коварно спросил он, покрывая легкими, как касание крыльев бабочек, поцелуями ее раскрытые бедра.
— Роза, — упрямо шепнула Олечка, содрогаясь от глубокой, сильной, чувствительной ласки. Несмотря на то, что командовала она, Глеб завладел ее телом и заставлял ее переносить его проникновения, его грубоватые движения. Она подняла голову, но ничего не увидела из-за повязки на ее лице. И это заставило ее откинуться назад на подушку, покориться беспощадному наслаждению.
Внезапно в ее мокрую промежность толкнулось что-то прохладное и округлое, жестко нажало на распаленный вход и скользнуло в тело, туго натягивая ткани. Олечка громко выкрикнула, извиваясь всем телом и ощущая, как большая игрушка наполняет ее лоно, и язык Глеба жадно заскользил по ее коже, лаская ее промежность, растянутые игрушкой губы.
— Ой, ой, — всхлипывала Ольга, чувствуя, как игрушка погружается в ее тело несильными толчками.
— Лилия?
— Роза!
Язык Глеба заскользил по ее половым губам, вокруг небольшого пятачка латекса, точащего наружу из ее наполненного лона. Он несколько раз безжалостно нажал на него пальцами, с наслаждением вслушиваясь в жалкие стоны Ольги, принимающей глубокие мелкие толчки в ее теле.
— Вот теперь, — произнес он, рывком поднимая Ольгу и ставя ее на колени, — роза!
Мягкий текстильный ремень перехватил ее тонкие запястья, девушка беспомощно замерла, чуть нагнувшись в испуге, когда Глеб стягивал ее руки у нее за спиной.
— Терпи, моя хорошая!
Он устроился у нее между ног, практически усадив ее себе на лицо. Его язык крепко прижался к ее клитору и Ольга к с криком рванулась, подскочила, когда к невыносимому жжению спереди прибавились глубокие и сильные толчки внутри.
— Пож-ж-жалуйста, — пропыхтела она, трясясь напряженными бедрами, животом, склоняясь над Глебом, крепко удерживающим ее за бедра и жадно ее вылизывающим.
— Мы не в клубе, — коварно напомнил он и впился в ее промежность жадным поцелуем, толкая пальцами игрушку в ее теле так, что она закатилась в истерике, нетерпелив ерзая, двигая бедрами. — Я буду трахать тебя так, что соседи выйдут покурить.
Ольга ответила ему воем, жалким и бесстыдным, откровенным в своей беспомощности. Она попала в ловушку, и осознавала это; но притом ловушка насколько пугала ее, настолько же была желанна.
Его язык скользил между ее дрожащих бедер неторопливо, Глеб словно нарочно мучил девушку, желающую поскорее кончить. Он терзал ее тело игрушкой, доводя Олечку до исступления, и внезапно останавливался, замирал; его рука, прижимающая набухшие лепестки ее плоти, становилась неподвижна, а губы жарко целовали ее трясущиеся бедра, и девушка постанывала, требуя разрядки.
— Пожалуйста, пожалуйста! — вскрикивал Олечка, неловко шевеля связанными руками. Больше всего сейчас ей хотелось впиться ногтями в его тело, заставить прижаться к ней крепче и сделать свое дело быстро и сильно.
Но он снова приникал губами к ее клитору, и Олечка выла, откидываясь назад в исступлении, погружаясь в жестокую ласку и вибрируя, дрожа, как натянутая струна.
— Ну, ты же знаешь, что я так не могу!..
Она почти рыдала. Глеб натешился, наигрался, насладился ее телом, ее запахом, ее вкусом, и теперь его губы целовали ее животик — трепетно, нежно, любовно, — ее груди, ловя острые чувствительные соски, и Ольга почти плакала, когда он снова поставил ее на колени, поглаживая ее раскрытую промежность.
— Знаю, — коварно шепнул он.
Игрушка по-прежнему заполняла ее лоно. Пара движений — и Ольга кончит, вопя и содрогаясь. Но она уткнувшись пылающим лбом в спинку дивана, вдруг ощутила льющуюся на попу жидкость. Жирный крем, который чуткие пальцы Глеба разглаживали меж ее ягодиц, поглаживая и дразня дырочку сзади.
— Роза? — вопросительно произнес он. Его пальцы скользили меж ее ягодиц, поглаживая чувствительное пятнышко, и Ольга закусила губу, чтобы не выдать себя никак, когда, от его неторопливых нежных движений она потекла, ощущая жар и непередаваемое желание.
— Роза?
Его бессовестные пальцы толкались внутрь ее тела, Ольга вскрикивала от ощущений, откинувшись на его плечо и шире расставив ноги.
— Нравится? — шепнул Глеб ей на ухо, жарко, бессовестно, двигая пальцами в ее теле все сильнее, все глубже. Олечка стонала, шире расставляя колени, рыча, когда его пальцы касались латексного пятачка меж ее половыми губами.
— Р-роза, — простонала она, нагнувшись и уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как ее расслабленного ануса касается горячая головка его члена.
— Т-щщ! — прошептал он, оглаживая ее дрожащие ягодицы, чутко прислушиваясь к ее вздрагивающему телу. — Расслабься, расслабься…
Он звонко шлепнул по ее ягодице — до вскрика, — и снова нырнул жадными масляными пальцами в ее анус, тревожа, выбивая неловкие стоны.
— Расслабься.
Олечка вскрикнула, когда жёсткая головка его члена скользнула в ее тело сзади и забилась, чувствуя, как его пальцы тревожат игрушку в ее теле спереди.
— О, вот так, вот так. — шептал Глеб, вжимаясь в ее мягкие ягодицы, утопая в наслаждении, которое приносит ему ее узкое тело.
Он толкнулся несколько раз, заставляя Ольгу постанывать, его рука касалась ее промежности спереди.
— Не больно? — шептал он почти умоляюще, поглаживая ее напряженный клитор, кусая и целуя шею Ольги. — Ведь нет?
— Нет, — хрипнула Ольга, подаваясь назад всем телом, принимая его полнее.
От беспорядочного движения его пальцев она сжималась, чувствуя приближение наслаждения. Но его движения, его проникновения меж ее ягодиц сбивали ее с толку, Ольга с трудом приспосабливалась новым ощущениям. Она расставляла ноги шире и часто дышала, стараясь справиться с незнакомыми ощущениями, но выходило плохо. Вместо ожидаемой развязки ее живот наполнялся бессовестным желанием, и движение члена меж ее ягодиц только усиливали его. Девушка стонала и почти плакала, стараясь высвободить руку, и Глеб ее услышал. Он пропустил свои пальцы глубже, поглаживая ее возбужденное лоно и тревожа игрушку, и Ольга закричала, кончая, яростно насаживаясь на его член, не ощущая больше ни боли, ни каких-либо неприятных ощущений.
— Ай! — кричала она, чувствуя, как его пальцы тревожат ее упругий клитор, ощущая, как спазмами выдавливает из ее лона игрушку.
— Моя сладкая. — шептал Глеб, кончая, покрывая ее плечи, ее шею поцелуями, прижимая девушку к себе. — Моя сладкая.
* * *
Выходные Пал Саныч провел как в тумане. Тревожные мысли терзали его. Что там? Как там? Узнал Чу об измене подруги, или этот скользкий Вадим вывернулся? Отчего — то он решил, что если Чу и его зам перегрызутся, и Чу вышибет Вадима к черту, не простив ему шашни с его женщиной, то надо всего лишь быть рядом, под рукой, чтоб Чу ухватил Пал Саныча и усадил его в кресло поудобнее — на место Вадима.
Он маялся и ждал чего-то невероятно, скандального. Позвонит ли телефон, забьют ли офисные тревогу, если в понедельник некому будет исполнять обязанности оскандалившегося зама?
Но ничего такого не произошло. Никто не позвонил, и потому Пал Саныч, терзаемый самыми противоречивыми чувствами, в понедельник рванул на работу как можно раньше.
На крытой стоянке он припарковался в стратегически выгодном месте, погасил фары, откинул сиденье назад, сполз, прячась от взглядов проходящих, и включил радио. Он приехал первым, как, впрочем, и обычно. До начала рабочего дня оставался почти час, и половину этого времени Пал Саныч честно дремал, посасывая вместо завтрака мерзкую карамельку «Раковые шейки». Звук мотора машины Вадима Пал Саныч не узнал — он угадал низкую вибрацию кожей, учуял, как хищник чует опасность или запах добычи.
Выглянул осторожно; сквозь запотевшее стекло увидел, как Вадим паркует свою бэху, уверенно и неторопливо выходит, осматривает авто, и так же неспешно удаляется походкой вполне уверенного в себе человека. Значит, ничего… Пал Саныч даже застонал от разочарования, соображая, что все это время надеялся черт знает на что. Даже если Вадим и оприходовал Мару, как бы Чу об этом узнал? Они ж поди не признались ему. Дураков нет.
Размышляя об этом, расслабляясь в приятной тишине и покое, Пал Саныч пролежал в машине еще четверть часа, особо уже ни на что не рассчитывая, как вдруг чудо, которого он ждал, произошло.
На стоянку въехал автомобиль Чудовища. Само по себе событие ничем не примечательное, Пал Саныч наблюдал такие явления Христа народу многократно, если б не одно «но».
Рядом с Чу, на пассажирском сидении, была Олечка. Светлая и юная Олечка, сияющая в этот непогожий день ярче солнца.
Она смотрела на Чудовище абсолютно влюбленными глазами и улыбалась. Пал Санычу хорошо был знаком этот взгляд; так улыбаются женщины, когда точно уверены, что сумели запустить свои острые хищные коготки под кожу мужику, достали ими до самого сердца, и он уже не вывернется.
Впрочем, и шеф тоже выглядел не наилучшим образом. Так телок на веревке, глупо хлопающий доверчивыми глазами. Доверчивыми и влюбленными; удивительно, но, кажется, выражение его лица слегка смягчилось, Чудовище не выглядел уже настолько холодными равнодушным, наоборот — он улыбался, приобнимая девушку, его серые глаза лучились счастьем, и казалось, между этими двумя, перетекая из глаз в глаза, существует какая-то сокровенная тайна.
— Ах ты, секретуевишна, — потрясенный, пробормотал Пал Саныч, глядя, как Чудовище жмет Олечку, думая, что их никто не видит, как прижимается губами к ее шейке, как поглаживает ее соблазнительную попочку, обтянутую тонкой тканью осеннего пальто. — Дала таки Чудовищу. Эк же их всех одновременно потянуло потрахаться.
Мозг Пал Саныча, казалось, загудел, работая в полную мощность. Он один из всей конторы владел такой важной и эксклюзивной информацией, и ею надо было распорядиться с умом, чтобы выгадать себе какую-нибудь пользу.
Выдать Чудивищу зама с Марой? Чу легко вышибет Вадима, в этом Пал Саныч не сомневался. Даже наевшись сладенького, даже такой мягкий и расслабленный, довольный жизнью, даже оттаскав секретуевишну — за свою-то женщину он должен впрячься?! Были прецеденты, когда Чу сначала улыбался и шутил, а ровно через пять минут яростным росчерком подписи в приказе выставлял проштрафившегося за ворота. Он впряжется за Мару, это без сомнения. Надо тут же улучшить момент и подлизаться, чтоб удобное кресло Вадима занять… а вот пото-о-ом… Потом можно и к Маре подкатить. Должность денежная, уже не стыдно будет рядом с ней находиться. И охмурить ее будет реально. На крайний случай у него козырь имеется — секретуевишна, оприходованная самим шефом. Сдать Олечку Маре.
«Бабы, — размышлял Пал Саныч, зажевывая еще одну мерзкую конфетку, — они ж живут на эмоциях. Услышит о сопернице, тут крышу ей и сорвет. Отомстить захочет. А тут я.»
Пал Саныч полдня угробил на слежку за начальством, за что схлопотал неодобрительный взгляд от Чу, с прохладцей заметившего, что в рабочее время надо заниматься рабочим процессом, а не гонять чаи и не болтать с хорошенькими сотрудницами.
Это ненадолго заставило Пал Саныча вспомнить о своих прямых обязанностях. Он даже часа на два завис в своем кабинете, разгребая накопившиеся дела и на свое счастье вспомнив об очень важном звонке, который надо было сделать еще с утра.
Но стоило Чу скрыться из виду у осторожного Пал Саныча, как мысли, тревожащие его, вновь вернулись. И неожиданное гаденькое чувство вседозволенности по отношению к Олечке — тоже.
После того, как он увидел ее с Чудовищем, уважения и почтения к ней у Пал Саныча поубавилось. При очередной встрече в коридоре у кулера он оглядел девушку так откровенно, оценивающе, что она, заметив этот взгляд, стушевалась и отчего — то начала оправлять идеально сидящую на ней юбочку.
«А что, — хладнокровно размышлял Пал Саныч, выглядывая из-за автомата с кофе, — Чу она дала. Значит, не такая уж она непорочная и правильная. Да все они такими притворяются; а сами шлюшки. Вот и у Вадима она появилась чересчур быстро. Откуда он ее притащил? С улицы? Тоже, небось, дала шефу, чтобы устроиться на тепленькое местечко.»
Внезапно для себя самого Пал Саныч ощутил прилив циничной храбрости.
«А что такого, — думал он, подкрадываясь к дверям кабинета Вадима. — Начальству можно, а мне чо, нет? Я тоже в некотором смысле начальство…»
Он просочился сквозь щель между косяком и дверью со сноровкой заправского шпиона, так тихо и аккуратно, что Олечка, погруженная в работу, даже не подняла головы от компьютера.
— Привет, красавица, — вкрадчиво произнёс Пал Саныч масляным голосом. — А Вадим Алексеевич у себя?
Его маленькие хитрые глазки поблескивали на остренькой, гаденькой лисьей физиономии так неприятно, что Олечка снова смутилась и покраснела, уткнувшись в свою работу.
— Вадим Алексеевич вышел, — прощебетала она, стараясь придать своему голосу как можно более беззаботное выражение. Присутствие этого человека ей было неприятно, и она рассчитывала, что Пал Саныч уйдет, получив отрицательней ответ. Но тот как будто еще больше вдохновился, поплотнее притворил за собой двери.
— Отлично, — вкрадчиво произнес Пал Саныч, неторопливо пройдя в столу Олечки и запросто, по-свойски присаживаясь на его краешек. — Вот ты-то мне и нужна.
— Я? — с удивлением произнесла Олечка, поднимая изумленный взгляд от монитора. — Какое у вас может быть дело ко мне?
— Ты невинную козу-то из себя не строй, — хихикнул Пал Саныч, глядя в ее изумленные, чистые, как весеннее небо, глаза. — Ну, чо ты глазами хлопаешь, как будто я тебе не родной? Все ж в одной конторе работаем, а толком еще не познакомились. Айда вечерком сходим куда, а? До сорок пятого, м-м-м? Знаешь, где сорок пятый?
Олечка знала.
Стараниями ненасытного Пал Саныча вся контора знала, что в новостройке, в сорок пятом доме квартиры-студии сдавались как посуточно, так и на несколько часов парам, желающим провести вместе время.
От возмущения и стыда Олечка вспыхнула багровым румянцем, на миг потеряла дар речи, лишь рот беспомощно раскрывала да неловко поправляла прядку, выбившуюся из прически.
— Да как вы смеете! — выдохнула она, наконец. Пал Саныч скорчил несчастную физиономию.
— Ой-ой-ой, — протянул он, бесцеремонно дернув за острый краешек воротничка блузки Олечки. — Недотрога, посмотрите на нее. Я ж знаю, что ты с начальством не прочь закрутить. А я тоже вроде не из трудяг. Да пошли, пошли, не ломайся. Не обижу.
— Что вы себе позволяете! — выпалила Олечка звонко, подскакивая — и тут же оказываясь в жадных руках похотливого Пал Саныча. Он с удовольствием прижал девушку к себе, и она с содроганием ощутила на своем лице его дыхание, услышала нехорошее, тяжелое сопение и почувствовала, как он ее поглаживает — покровительственно, как свою собственность.
— Да ладно, чо ты, — пробормотал он, потянувшись к ее лицу, и Олечка с содроганием поняла, что рыжий Пал Саныч лезет к ней целоваться, хочет прижаться к ней своими тонкими, наверняка жесткими губами!
— Не трогайте меня! — завопила Олечка в панике; отчего-то ей стало страшно, очень страшно, словно Пал Саныч уже скрутил ее насильно и завалил на стол, задрал юбку и шарит по бедрам.
Она, изгибаясь, стараясь вывернуться из цепких рук Пал Саныча, ухватила свою сумку и со всей силы ударила негодяя по плешивой голове, так сильно, что тот присел от неожиданности.
— Дура, что ли?! — закричал он, и тут сумка прилетела ему прямо в глаз острым уголком, ручка у нее отскочила, и нехитрые дамские мелочи — ручки, помада, расческа, — посыпались на пол. Резко запахло туалетной водой, и Пал Саныч внезапно понял, что за чужой аромат, принесенный домой на одежде, получит еще и от жены.
Неловко отшатнувшись, закрывая голову руками, Пал Саныч, жмурясь, отступал к дверям, топча хрустящие тюбики Олечкиной косметики ногами, как заклинания выкрикивая «дура, да, дура, что ли?». А Олечка, вошедшая в раж, все хлестала его изорвавшейся сумкой, рыдая от унижения и страха.
От верной смерти Пал Саныча спас вовремя вернувшийся Вадим; он открыл двери и Пал Саныч едва не рухнул в коридор, продолжая пятиться. Увидев ошалевшего шефа, Олечка словно пришла в себя, перевела дух, опустила свое оружие. По полу была размазана помада и запах туалетной воды был слишком резким, Пал Саныч заметно трясся я тяжело дышал, со страхом поглядывая на Олечку.
— Это что за война у вас? — осторожно поинтересовался Вадим, осторожно поправляя очки на переносице.
— Да ненормальная какая-то! — взревел Пал Саныч, первым отходя от шока. — Набросилась!
— Врет! — выкрикнула Олечка, застегивая пуговку на блузке с каким-то лихорадочным остервенением, и Вадим понял все без слов. У него глаза на лоб полезли, он крепко ухватил Пал Саныча под локоть и вытащил его в коридор.
— Ты с ума сошел, — зашипел Вадим зло, встряхивая снабженца как следует. — Ты куда лезешь!? Тебе баб мало — ты чего к этой-то полез?!
— Ой, цаца какая, — насмешливо протянул Пал Саныч, приглаживая рыжеватые волосы. — Да чего бы к ней не лезть, она с кем попало путается… тоже мне, святая!
— С кем она путается, а, — встряхивая Пал Саныча едва не зашиворот, шипел Вадим. — Не твоего ума дело, с кем она путается! Ты вообще окабанел в корягу?! Ты мне еще девчонку изнасилуй у меня в кабинете!
— Да кто ее насиловал.
— Увижу тебя еще хоть раз тут, — шипел Вадим, делая страшные глаза, — и вылетишь пробкой! Это я тебе обещаю!
Пал Саныч молча проглотил оскорбление.
С одной стороны, если б его за этим застукал Чу, он бы и разговаривать не стал. А с другой стороны. Пал Саныч отчетливо вспомнил, как Вадим мял податливое тело Мары, и у него от злости даже нос покраснел.
«А сам чем лучше, — с остервенением подумал он. — Тебе можно, а мне нет? Ну ничего; ничего. Я отомщу! Вот раньше колебался, а теперь точно знаю, что отомщу!»
Вадим влетел в кабинет и захлопнул за собой дверь. Олечка плакала навзрыд, собирая с пола свои истоптанные, изломанные Пал Санычем вещи.
— Да оставь это, — махнул рукой Вадим, глядя, как она, всхлипывая, пытается собрать осколки, оставшиеся от пудреницы. — Сейчас уборщицу позовем… ну, не реви! Подумаешь
— Саныч прижал! Да это ж животное. Ну, типа похотливого пуделя. Так и ищет, об чью ногу подро…
Вадим неловко закашлялся, скомкал окончание фразы. Олечка, хныча, уселась на свое место, глотая слезы.
— Он. — рыдала она, отирая мокрое лицо салфеткой. — Он. как шлюху.
— Ну, все, все, — ворковал Вадим, матерясь где-то глубоко в душе, откуда не слышно бранных слов и проклятий. Он налил Олечке воды и она, цокая зубами о стеклянный край, отпила несколько глотков. — Что говорил-то?
— В сорок пятый, — провыла Олечка. — Как.
— А с чего он решил вдруг, — насторожился Вадим, — что ты пойдешь с ним? С кем он тебя видел? Саныч просто так кидаться тоже не станет. И Глеб. Ты учти: Глеб рассказам про братьев, дальних родственников верит с трудом.
Олечка густо покраснела и рыдать перестала, утирая мокрый нос.
— Ну, — допытывался Вадим, — с кем и где? Иначе Пал Саныч так не стал бы наглеть.
Олечка упорно молчала, как партизан на допросе, пряча покрасневшие глаза.
— С ним, наверное, — тихо ответила она, когда молчание стало совсем уж невыносимым, а взгляд Вадима, казалось, прожигал ее изнутри. — Мы приехали вместе.
Вадим, оглушенный новостью, так и уселся на стол, на то самое место, где недавно так вальяжно располагался Пал Саныч.
— Вот это Олечка, — произнёс он, и в голосе его слышался неподдельный восторг. — Вот так сразу?! Вместе?
Олечка пожала плечами — так вышло, как бы говори ее немного виноватый вид, — и тихотихо ответила:
— Ну, выходные мы провели вместе. у меня. Глеб только утром к себе съездил, переодеться, и мы на работу поехали.
— Ну да, ну да, Саныч по утрам в своей машине отсыпается, мог заметить, когда вы приехали. — протянул Вадим. — Вот же свинья какая! — он замотал головой, громко смеясь.
— Решил, значит, что раз шефу можно, то и ему тоже. Надо Глебу сказать, он его вмиг приструнит. Выгонит к ху. в чертовой матери, а то что-то Саныча последнее время заносит на поворотах.
Словно учуяв что-то, в дверях появился Глеб. Быть может, слух о драке и погроме в кабинете зама уже разнесся по офису, а может Глеб просто не мог себе отказать в удовольствии увидеть Олечку. Но так или иначе, а он был здесь. Одного взгляда на пол, украшенный размазанной помадой, было достаточно, чтобы понять, что тут произошло что-то недоброе. Гнев вскипел в нем, это чувство, зародившееся в груди, казалось, огнем пробежало по венам, опалило мозг.
— Что происходит? — произнес Глеб. Его серые глаза стали холодным, льдисто-серыми, лицо
— напряженным, почти злым. Взгляд, который он кинул на своего зама, был просто уничтожающим и Вадим тревожно свернул стеклами очков, но промолчал, предоставив Олечке самой рассказать о своей обиде. Но она, к большому его удивлению, о поступке Пал Саныча не сказала.
— Сумка порвалась, — прошептала Олечка, и Глеб, напряженный, взъерошенный, опасный, даже растерялся. Его сурово сведенные на переносице брови удивленно приподнялись вверх, лицо посветлело, и он усмехнулся, недоверчиво глядя на заплаканную мордашку Олечки.
— И поэтому слезы? — произнес он с изумлением. — Да было б из-за чего. Купим мы тебе новую сумку.
Это было сказано так легко и бесхитростно, что Вадим снова чуть слышно охнул. Глеб действительно не собирался отрицать и скрывать его отношения с Олечкой, и эта открытость была так для него несвойственна, необычна, что Вадим в очередной раз удивился такой разительной перемене.
— Нет, не надо, — слабо возразила Олечка, застеснявшись. Похоже, она тоже не ожидала, что Глеб не станет скрывать их отношения, но он, казалось, был настроен решительно.
— Да как же не надо, — удивился Глеб, переводя взгляд на пол, на осколки флакона из-под туалетной воды. Той самой, с приятным запахом зеленого чая. — Столько слез, и не надо? Надо. После работы заедем.
* * *
Олечка ужасно стеснялась. Просто до судорог. Тем более, когда в торговом центре Глеб, минуя недорогие магазинчики, где она обычно покупала себе обувь и одежду, и потянул ее дальше, к витринам, за которыми на полочках были выставлены умопомрачительной красоты и такой же стоимости вещи.
— Глеб, — шептала Олечка, присматриваясь к ценникам, — но это же очень дорого!
— Могу я сделать тебе подарок? — произнес он, насмешливо глянув в ее напуганные глаза. — Конечно, могу. Да даже обязан! Если я не буду делать тебе подарки, ты подумаешь, что я жлоб и сбежишь от меня.
На миг Олечка даже обиделась, ее губка дрогнула, носик предательски покраснел.
— Ты думаешь, — со звенящими в голосе слезами произнесла она, глядя на Глеба своими огромными чистыми глазищами, — что я с тобой из-за денег?..
Задав этот вопрос, она рисковала, здорово рисковала. Зная крутой нрав Глеба, от него можно было ожидать чего угодно, резкого слова, гнева, холодного отстранения. Но он просто рассмеялся, беззаботно и легко, чуть коснувшись лица девушки.
— Глупая, — произнес он, рассматривая сияющими глазами, в которых плавали искры смеха, ее обиженную мордашку. — Конечно, я так не думаю. Я пошутил.
— Неудачная шутка, — все еще дуясь, произнесла Олечка.
— Я отвык шутить, — ответил Глеб, чуть улыбнувшись. — Нужно учиться заново. Ну, идем?
Пока Олечка выбирала сумку, Глеб рассеянно рассматривал застекленные витрины соседних магазинов. Он даже исчез ненадолго, и Олечка, оглянувшись и увидев его где-то за стеклом соседнего магазина, позволила себе посмотреть и примерить на руку именно ту сумочку, что ей хотелось, не руководствуясь принципом «подешевле».
От сумки восхитительно пахло новой вещью, новой кожей и горьковатым запахом красок. Лаковая черная кожа сверкала, как и многочисленные металлические заклепки, замочки. Олечка, забыв обо всем, вертелась перед зеркалом и так, и этак, рассматривая свое вожделенное сокровище, и не заметила, как Глеб оказался рядом.
— Эта? — коварно шепнул он на ушко Олечке, сжав ее плечи. — А что, тебе с ней идет. Неплохо.
— Ой, да я другую… — спохватилась Олечка, порываясь снять с плеча лаковый глянцевый ремешок, но Глеб остановил ее, его пальцы крепко сжались на ее плече.
— Неправда, — мягко сказал он. — Я видел, как ты на нее смотрела. Ты именно ее хочешь; уж я разбираюсь в том, что люди хотят на самом деле!
Он сунул руку в карман и извлек из него коробочку, упакованную в целлофан.
— Это твои любимые духи, — пояснил он, протягивая обомлевшей Олечке свою покупку. — И мои тоже.
— О, — только и смогла произнести она благоговейно, дрожащими руками принимая коробочку, — оригинал?
— Да, — усмехнулся Глеб. — Они будут пахнуть так же, как те, что разбились?
— Даже лучше! — просияв, ответила Олечка.
Глеб расплатился за сумочку и Олечка совершенно счастливая, положила в ее атласные кармашки новые духи и связку ключей.
— Пойдем? — шепнул Глеб коварно, аккуратно взяв Олечку под локоток.
— Куда? — удивилась Олечка.
— Ну, мы же еще не все здесь посмотрели, — голосом профессионального искусителя ответил Глеб. — Я зашел в пару магазинов, и мне о-очень понравился их ассортимент.
— А что там продается?
— Увидишь!
Олечка и опомниться не успела, как Глеб ее увлек в соседнюю секцию, в магазин с роскошным нижним бельем.
— Хочешь примерить что-нибудь из их ассортимента? Только примерить?
Голос Глеба звучал абсолютно бессовестно, и Олечка задохнулась от волнения, когда он подвел ее к манекену, на котором поверх черного белья, крошечных трусиков и шикарного бюстгальтера, был надет тончайший воздушный пеньюар.
— Ох, Глеб, я не знаю, — под его рукой плечо Олечки дрожало, но он настойчиво подталкивал ее к великолепному шелковому халатику, расписанному китайскими драконами. — Это так…
— Как? — шептал Глеб ей на ушко. — Ну, как? Красиво? Откровенно? Смотри — эти трусики едва прикроют. или даже не прикроют? Померишь?
— Что?! — вспыхнула Олечка. — Можно мерить?
— А почему нет? Я очень хочу увидеть тебя в этом, — он указал на коротенький черный шифоновый халатик, украшенный роскошными черными кружевами. — И вот в этом. Девушка, можно пару вещей посмотреть поближе?
Глеб словно нарочно выбирал самые дорогие комплекты, и Олечка, прижимая руки к пылающим щекам, смотрела на выбранные для нее вещички.
— Помочь тебе застегнуть что-нибудь?
Глеб просочился в примерочную — и замер от восторга, глядя на Олечку.
Она стыдливо жалась, переступая босыми ногам на коврике. Черные крохотные трусики на ней смотрелись просто сногсшибательно; тоненькие резиночки чуть впивались в ее мягкую кожу, подчеркивая ее белизну и мягкость, крохотный треугольничек черной ткани внизу животика смотрелся трогательно и чертовски эротично. Глеб ощутил стояк тотчас же, как только его взгляд скользнул по этому нежному черному треугольничку, так соблазнительно прикрывающему лобок и скрывающемуся меж ножек. Эти трусики словно нарочно подчеркивали вкусный, невероятно бессовестный изгиб женского тела, делая его игривым, нарочито сексуальным. Бюстгальтер поддерживал аккуратную грудку, черные чулки с бархатными роскошными подвязками обтягивали стройные ножки девушки, а черный шифоновый коротенький пеньюар, едва прикрывающий соблазнительную попку, выглядел кокетливо и соблазнительно.
— Тебе очень идет, — прошептал Глеб чуть хрипнувшим голосом, задергивая шторку за собой и распуская узел галстука, который внезапно стал ему тесен. — Ты. ты невероятная. кончить можно от одного взгляда на тебя.
И это было правдой; невероятно, что именно на Олечке эти вещи смотрелись непередаваемо красиво, красивее, чем на любой другой его подруге, красивее, чем на Маре. или это только казалось? Может, этот чувственный черный шелк лишь оттенял ее красоту и нежность?
Он скинул свое пальто прямо под ноги, его горячая ладонь скользнула по животику девушки, до самого краешка трусиков, которые каким-то чудом держались на ее лобке. Подушечки его пальцев едва касались ее кожи, и не пересекали границы черных трусиков, но и та зона, что была доступна для его прикосновений, была чувствительная. Олечка сжала коленки, стыдливо прикусила губу, чувствуя, как пальцы Глеба скользят все ниже, поглаживают все чувствительнее, почти проникая под резинку черных крошечных трусиков.
— Не надо, — пискнула она, чувствуя, как горячее возбуждение наполняет ее живот, и она течет, течет на новую вещь, которую они еще даже не купили, а рука Глеба уже поглаживает ее гладкий лобок, чуть прижимая пальцами ее нежную кожу.
За тонкой шторой слышались людские голоса, в магазин входили новые покупатели, и Олечка едва не вскрикнула, когда Глеб прижал ее к себе крепко-крепко, а его рука все же скользнула жадно в ее трусики и чуть сжала мокрые губки. Девушка уже хотела его. С таким округлым, аппетитным животиком, который в страсти хотелось искусать, такая влажная, раскрытая, текущая так откровенно, так щедро…
— М-м-м, — Глеб, жарко дыша, то ли куснул ее ушко, то ли поцеловал, и Олечка обнаружила, что сидит на хлипкой полке, обвив его ногами и уцепившись руками в его плечи. — Ты же хочешь, так?
Его пальцы поглаживали ее, скользили под новыми трусиками, Олечка почти скулила, глядя, как его ладонь все ниже и ниже скользит меж ее ногами.
— Нельзя кричать, — озорно произнес Глеб, прижимая девушку к себе ближе и поглаживая ее клитор. — Там люди ходят. Могут услышать.
Олечка прикусила губу, стиснула побелевшими пальчиками его одежду и уткнулась лицом в плечо, покуда его пальцы неторопливо скользили под новым бельем, поглаживая ее клитор.
— А крикнуть ведь хочется, — коварно продолжал шептать Глеб, уткнувшись лицом в ее волосы, наполняя их горячим дыханием. — Или нет?
И он касался ее так тонко и остро, что она откидывалась в изнеможении назад, раскрывая для его ласк бедра и чувствуя только одно: его пальцы, глядящие ее самую чувствительную точку. Ее ноги тряслись, она не могла унять эту дрожь и тихо — тихо заскулила, быстро двигая бедрами, прижимаясь к его пальцам.
— Хочется, — подвел итог Глеб, привлекая ее к себе, ухватив ее за шею и заставив девушку уткнуться лицом в его плечо. Его пальцы проникли в ее тело глубоко, резко, и двигались там нарочно сильно, безжалостно, чувствительно, так, что Олечка почти забыла о посторонних, что могут услышать ее, и взбрыкнула, напрыгнула на мужчину, надеваясь на его пальцы полнее.
— Тише, тише, — шептал он, терзая ее мокрое лоно, губами зажимая ее стонущий ротик. — Терпи.
В его голосе слышался смех и Ольга, погибающая от невероятно острых ощущений, которые были во сто раз сильнее вероятно от того, что там, за тонкой занавеской, ходили и разговаривали люди, закусила губу, чтобы не застонать, не раскричаться в голос. Она, чувствуя, как Глеб проникает в ее узкое, горячее тело пальцами, стискивала бедра на его талии крепче и часто-часто дышала, утопая в накатывающем наслаждении.
Его поцелуи стирали все звуки, все стоны, рвущиеся из ее груди, и Ольга едва не вскрикнула, услышав звук расстегивающейся молнии.
— Тише, — коварно шепнул Глеб, оттянув в сторону новые трусики и направляя напряженный член в ее мокрое лоно. — Терпи. Ты же не хочешь, чтоб нас застали в этой пикантной ситуации?
— Глеб, нет! Пожалуйста!
— Но ты же хочешь, девочка моя.
Его член чуть нажал на ее возбужденное лоно и с усилием проник в нее, Ольга, вскрикнув, почти задохнулась от стыда и нахлынувшего адреналина. Глеб поцелуем зажал е рот, стер ее вскрик, тиская мягкие податливы е ягодицы. Его член мягкими толчками проникал все глубже, и ее дикие мысли метались, словно перепуганные зверки по клетке. Что?! Это все происходит с ней?! Это она, в роскошных, дорогих и развратных тряпках сидит на полке в дорогом магазине, полуголая, это ее бедра сжимает мужчина, одетый в дорогой костюм, яростно насаживающий ее на свой жесткий член, жадно тиская ее розовую кожу? Он вогнал ей член на всю длину, безжалостно, до боли, отчего она застонала, сжимаясь, повисая всем телом на нем, вздрагивая от каждого нового толчка, и продолжал бешено вдалбливаться в ее тело, словно нарочно терзая его.
— Хочу-у-у, — почти воет она, прогибаясь навстречу его телу. — Ну, скорее! Скорее!
— Или медленнее? — казалось, Глеб надумал измучить ее всерьез. Его рука снова ныряет меж их разгоряченных тел, тискает и тревожит ее клитор, а сам он замер, и Ольга лишь ощущает, как ее лоно сжимается вокруг его напряженной плоти.
— Нет, нет! — неистово шепчет Ольга, извиваясь под его руками. Оргазм, навалившийся на нее жесточайшими спазмами, выламывал ее тело, он корчилась и дёргалась на члене Глеба, извиваясь под его рукой, крутила бедрами, пытаясь сползти, отстраниться. Но он продолжал ее нещадно трахать, рукой зажав ей рот, потому что вопли уже рвались из ее груди, она орала бы во всю глотку, если б не его пальцы, зажимающие ее рот и глушащие крики.
Он кончает в нее, и становится совершенно ясно — новым трусикам нужна стирка. Олечка, прижившись всем телом к Глебу, вздрагивала и чуть слышно стонала, еле двигая бедрами, продлевая свое наслаждение. Стоило остынуть неистовой страсти, как вернулся стыд, и девушка спрятала лицо на груди мужчины, старясь даже не думать о том, что думают сейчас продавцы и покупатели там, за тонкой занавеской примерочной.
— Г осподи, — шептала она, пока Глеб целовал ее разгоряченные губы, проникая языком в ее рот — странная, страстная запоздавшая ласка, — что мы им сейчас скажем?!
— Что скажем? — задумчиво шепнул Глеб, целуя ее влажный висок, тонкие волосы. — Девушка! Мы берем все!