Глава 12. Ход Пал Саныча
Несмотря на свою общую отличную осведомленность об амурных делах, проистекающих в офисе, Пал Саныч как-то совершенно не понял, что Глеб и Олечка теперь вместе. Ну, приехали вместе — так это оттого, что Глеб добился от нее того, чего хотел. Подвез с утра на работу.
Как они вечером уезжали, Пал Саныч не видел. Разъяренный его поступком Вадим заставил его лично прокатиться с шофером до базы и лично же проследить за отгрузкой. Пал Саныч, чувствуя свою вину, подчинился и смирился, но зло затаил. И вечером, вернувшись в контору уставшим и злым, он уже не застал никого. Контора была пуста и тиха.
Однако от этого его жажда мести только сильнее разгорелась в хилой грудке Пал Саныча. Он очень хотел отомстить Вадиму, чье заступничество за Ольгу и распоряжение «поработать, а не заниматься всякой ерундой» расценил просто таки оскорблением.
Невыносимо хотелось пойти и сделать что-то плохое, гадкое прямо сейчас. Увидеть в чужих глазах разливающуюся боль, яд, выплеснутый из собственной души. И Пал Санычу было абсолютно все равно, кто подвернется ему под руку…
В кабинете Вадима горел свет. Кажется, бог услышал проклятия Пал Саныча и вернул Вадиму бумерангом его приказ поработать. Пал Саныч, неспешно вышагивая по этажу, со злорадством прислушивался к невнятному бормотанию, доносящемуся из кабинета шефа.
К его немалому удивлению, он снова различил голос Мары, и в душе его зашевелилась тяжелыми булыжниками ревность.
«Какого черта она таскается к этому хлыщу? — с неприязнью подумал Пал Саныч, приникая ухом к золотой щелке у косяка. — Чо, понравилось, что ли? Вот же потаскуха.»
Мара сама не знала, почему пришла именно к Вадиму. Вошла без стука, устало прошла к гостевому креслу. Под внимательным взглядом Вадима уселась — нет, плюхнулась, — на сидение и швырнула на стол сумку.
— Устала, как собака, — выдохнула она, блаженно откинувшись на спинку кресла. — Привет.
— Привет, — настороженно отозвался Вадим. — А что. что-то произошло?
Мара неопределенно пожала плечами, избегая смотреть в глаза Вадиму. С момента их последней встречи, с той ночи, которую она потом вспомнила во всех подробностях, краснея от стыда, прошло всего несколько дней. И в течение этого времени Мара, ругаясь про себя последними словами, обоих их поливая такими отборными ругательствами, что Глеб — услышь он их, — непременно скорчил бы брезгливую физиономию.
Больше всего Мара убеждала себя в том, что больше она близко к Вадиму не подойдет. Не посмеет даже показаться ему на глаза. Ни за что. Она убеждала себя в этом даже больше, чем в том, что Вадим наверняка ничего не помнит.
«И отлично, — думала Мара, закрывая глаза, изгоняя из памяти клочки мыслей, ощущений, ярки вспышки воспоминаний о жаркой и страстной возне. — Не помнит. И не надо, чтоб вспоминал».
Но в этот день, с утра решив в очередной раз не будить смущающие ее воспоминания, Мара, обессилев от беготни и суматохи к концу дня, вдруг сдалась. Что-то в ней словно сломалось, и она подумала отчасти даже равнодушно: «Да и черт с ним. Пусть вспоминает, я ему тоже кое-что припомню, если только он посмеет заикнуться!»
Но Вадим и не собирался заикаться ни о чем, и припоминать своей случайной любовнице ничего не стал.
— Что-то произошло? — снова переспросил он, и Мара тряхнула устало головой, прикрыла глаза.
— Нет, нет, — еле слышно произнесла она. — Просто решила передать ключи от квартиры Глеба… я все свое оттуда забрала. Больше они мне не нужны.
Она кинула на стол перед Вадимом связку и он отпрянул от нее, как от ядовитой змеи.
— Ну, а мне-то почему? — все так же настороженно произнес он. — Ему б и отдала.
Мара снова замотала головой, крепко зажмурив глаза, словно отбиваясь от призраков:
— Нет, — это слово она почти выкрикнула. — Нет, — чуть тише. — Не хочу с ним встречаться. Лучше не нужно. По крайней мере, не сейчас, — она рассмеялась сухим, горьким смехом. — Не то я ему прорежу его модельную стрижку.
— Ты можешь, — подтвердил Вадим, и Мара снова рассмеялась. Напряжение как будто схлынуло, растворилось, оба расслабились, уселись в своих креслах поудобнее.
— Давай так, — Вадим ловко накрыл ладонью ключи, сгреб их со стола и скинул в свой ящик. — Я их ему передам, если ты. сходишь со мной поужинать. В ресторан.
Он сам не понял, как это у него вырвалось, зачем произнес это, поддавшись какому-то непонятному порыву. Сказал — и сам удивился, оторопел от собственной дерзости.
Мара недовольно покосилась на Вадима, изумленно изогнув бровь.
— Что, опять?! — воскликнула она, и они оба рассмеялись — теперь неловко, с нотками стыда. Вадим заерзал на месте, потер кончик покрасневшего от смущения носа.
— Нет, нет, — он выставил ладони вперед, словно отгораживаясь от намеков Мары. — На этот раз все будет чинно, благородно. Просто посидим, просто поговорим, потанцуем.
Тебе надо встряхнуться, — он указал на бледные щеки Мары. — Ты прям сама не своя.
— Ох ты посмотри, — насмешливо заметила она, — какой он рыцарь! Чего-то не тянешь ты на принца на белом коне. Тоже мне, мечта всех девушек.
Но Вадим не обиделся на ее суровую воркотню.
— Предлагаю что есть, — тоном прожженного торгаша, уговаривающего совершить самую невыгодную в мире покупку, произнес он. — Бери, пока дают! Ну, идем?
— Айда, — озорно ответила Мара. Глаза ее заблестели, щеки разгорелись румянцем. — Только пить не будем!
— Ни капли, — подтвердил Вадим.
* * *
Вслед за Марой и Вадимом Пал Саныч просочился в ресторан. Мера эта была вынужденная, и Пал Саныч ужасно психовал из-за того, что ему пришлось заплатить за совершенно ненужный ему и слишком дорогой кофе, из-за того, что его штаны были испачканы на складах и толком не оттерты от какой-то ржавой дряни, и из-за того, что на ужин придется тратить кучу денег, с которыми ему расставаться было лень. Разговора он их толком не понял и не расслышал. Понял только, что Мара просила передать ключи — и все. Для себя Пал Саныч расценил это как уловку для очередной встречи с любовником.
«Хитрая дрянь какая», — со злобой подумал он.
Несмотря на то, что Вадим и Мара клятвенно уверяли друг друга, что ни капли не выпьют, Вадим все же тишком заказал белого вина, и Мара ужасно засмущалась, когда в ее бокал официант плеснул светло-золотистой жидкости.
— По чуть-чуть, — сделав очень серьезные глаза, произнес Вадим. — Мы даже все помнить наутро будем.
От этих слов Мара заалела, как кумачовые флаги Ильича, но бокал все же взяла.
Вадим привычно травил байки, Мара смеялась, а Пал Саныч, давясь отбивной, недобро косился на них из своего темного угла. Когда с вином было покончено, Вадим поднялся, галантно предложил Маре руку, и она, краснея, как старшеклассница на выпускном, приняла его приглашение.
У Пал Саныча кусок поперек горла встал, он неловко закашлялся, злясь и громко сопя, тиская жирную вилку. Мара, его красавица Мара, богиня Мара так неспешно, так плавно покачивалась в такт мелодии в объятьях этого очкастого хлыща… Вадим что — то рассказывал ей, она снова смеялась, а Пал Саныч сидеть спокойно не мог.
Он кинул злой взгляд через плечо и снова отвернулся, потому что ему показалось, что парочка выглядит слегка влюбленной. Вадим обнимал Мару бережно и как-то по-особенному мягко, словно боялся потревожить ее лишним движением, а Мара словно утратила весь свой боевой пыл, всю свою колючесть и ироничность, и смотрела в лицо мужчины с любопытством, чуть улыбаясь.
«Ну, бляди, — от злости Пал Саныч готов был рычать и выть. Почему-то ему казалось, что Вадим его обманул, обошел в борьбе за женщину. Тот момент, что сам он даже шага к Маре не сделал, Пал Саныч почему-то из вида вовсе упустил. — Глебке расскажу. ух, расскажу! Вы попляшете оба!»
— Официант, водки, — зло рявкнул Пал Саныч, — триста давай!
Раздражения жгучим ядом щипало в груди. Да что ж за невезение такое! Этот Вадим, эта сука очкастая. секрешлюшку не дал полапать, выволочку устроил, Мару уводит просто из-под носа, нахально наставляя Чу рога!.. Да еще и морали читает! Скотина. Сволочь!
Но больше всего Пал Саныча раздражала почему-то Мара. То ли оттого, что так запросто сдалась перед Вадимом, то ли за то, что на него, Пал Саныча, не обращает внимания.
Кажется, она даже посмотрела в его сторону, но не узнала; или не помнила лица, хотя они были знакомы, и на корпоративах встречались, или он настолько мало значил, что она не сочла нужным с ним даже обменяться кивками головы, самым банальным, ни к чему не обязывающим приветствием.
— Дрянь, а!
От ярости и от выпитого Пал Саныч раскраснелся, рванул ворот рубахи. На шее его вздулись узловатыми веревками вены, и он яростно кромсал свою отбивную, скрежеща ножом по тарелке.
Когда Вадим засобирался выйти — кажется, ему кто-то позвонил, и он, пообещав Маре вернуться через пару минут, отошел, — Пал Саныч дошел до точки кипения. Беззаботный вид Мары, попивающей вино и слушающей музыку, накалял Пал Саныча невозможно. Не помня себя, он поднялся, так же, не понимая зачем, прошел к столику Мары и Вадима, плюхнулся бесцеремонно на место Вадима.
— Здрассте, — вывалил он, мотнув головой. Мара ничего не ответила, только чуть удивлено вздернула брови и неспешно взяла сигарету. Вся ее беспечность, мягкость вмиг сползли с нее, как шкура с линяющей змеи, и Пал Саныч едва ли не физически почувствовал, как воздух меж ними электризуется, потрескивает, а Мара выставляет острые колючки защитной брони иронии.
— Чего надо, — грубо ответила она, пуская в багровое лицо Пал Саныча серую струю дыма. Глаза ее как-то стеклянно сверкали из-под полуприкрытых век, и Пал Саныч не понял — почувствовал, ощутил так же ясно, как шероховатую текстуру скатерти под подушечками чуть влажных пальцев, — что она ждет. Она ждет от него шантажа! Она его предчувствует; видит так ясно, словно он написан у него на лбу. Тянет из него эти гадкие слова своим странным и страшным остановившимся стеклянным взглядом.
— А Глеб Игоревич, — с подчеркнутым уважением в голосе, очень внятно и четко, чтобы Мара прочувствовала свой продажной шкурой каждую буковку его имени, — знает, что вы тут развлекаетесь? Насколько мне известно, он не одобряет…
— Тебя, что ли, не одобрил, раз ты так хорошо все знаешь? — грубо ответила Мара.
Она не боялась разоблачения, и Пал Санычу это не понравилось. Ему очень не понравилось, что Мара его не боится! Не уважает. На миг ему показалось, что Мара смеется, издевается над ним, считая его трусом, который не посмеет и рта раскрыть при Глебе. Не посмеет.
— А вот пойду, — зло зашипел он, ухватив Мару за руку и уставившись налитыми кровью глазами в ее словно окаменевшее, неестественно-белое в искусственном свете лицо, — и расскажу ему, как ты тискаешься с Вадькой. небось, не в первый раз, а?
— Валяй, — расслабленно ответила Мара и одним жестким, злым движением вырвала свою ладонь из его липких потных пальцев. — Ты правда думаешь, что ему будут интересны подробности моей личной жизни? Павлуша, ты лох, — Мара так же пренебрежительно пустила ему в лицо струю дыма. Надо же, помнит его имя, молнией пронеслось в его голове.
— Мы с ним расстались. Так что твой беспонтовый шантаж запихай себе в задницу.
В ее голосе зазвучала садистская, подрагивающая радость, на красивом лице разгорелась поистине адская усмешка.
— Что, чмо, — хрипло хохотнула Мара, внимательно наблюдая, как пьяное красное лицо Пал Саныча медленно бледнеет, изумленно вытягивается, — поиметь с меня хотел своим беспонтовым шантажом? А вот я-то тебе пиздюлей выписать могу, — она небрежно стряхнула пепел с сигареты прямо ему на руку, и он неловко ойунул, отдернул ладонь со стола. — Сейчас Вадим вернется, и я ему все-все вот это расскажу. Как ты думаешь, что тебе будет?
— Да ничего, — внезапно так же хрипло, по-разбойничьи, как Мара, ответил Пал Саныч. Выпитый ранее алкоголь внезапно ударил ему в голову, Пал Саныч вдруг ощутил внезапный приступ храбрости, каковых с ним не случалось уж давненько. — Ничего мне не будет. Расстались, значит? Тогда Вадим твой шефа своего прикрывает и тебя по его велению развлекает, а не то, что ты тут себе подумала.
— Что?.. — осекшись, переспросила Мара, и Пал Саныч с ликованием ощутил, что попал. Угадал! Ударил в самое сердце! Мара, вероятно, сама не понимая, уже симпатизировала Вадиму; и в ее хорошенькой головке все это рисовалось не иначе как попыткой Вадима за ней поухаживать. Нет, нет, она сама себе в том не признавалась, но это уже было. И Пал Саныч сейчас наступил на это осторожное, нежное чувство, раздавив его своим грязным башмаком, перемазанным в ржавчине и мазуте.
— Да с секретуткой Вадькиной Глебка твой путается, — весело и развязно ответил Пал Саныч, наливая себе вина в бокал Вадима и залпом осушая его. — С этой… Олькой. А Вадька, значит, тебя отвлекает, чтоб ты не бесилась и не мешала ему. Все просто.
Он гадко усмехнулся Маре в лицо, с наслаждением глядя, как ее глаза из неподвижных, стеклянных становятся живыми, страдающими, как они наливаются слезами. Он причинил ей адскую боль и теперь торжествовал, трясся от радости, глядя, как некрасиво изогнулись губы женщины, с трудом сдерживающей рыдания.
— Дура, — грубо и зло бросил Пал Саныч ей в лицо. — Подстилка тупая.
Мара не двинулась.
Ей хотелось подскочить, наорать, хлестнуть его наотмашь по губам, вцепиться в лицо ногтями, но силы покинули ее. В голове ее была пустота, еще более страшная и мучительная, чем в тот раз, когда Глеб с ней объяснялся. Вадим. разум Мары вопил, изумленно твердя, что он сам пригласил ее, сам хотел провести вечер с нею, что не было никакой надобности вести ее в ресторан, танцевать с ней и прижимать так, что сердце екало. Не было нужды ее сдерживать! Мара ведь не их тех, кто с истерикой волочится за бывшим!
Но подлые слова Пал Саныча перебивали всякий здравый смысл. и произнесенное им имя. Секретарь Вадима. Олечка. Глеб действительно с ней?
— Мара?! — голос Вадима выдернул ее из пучины ужаса, в которой Мара тонула, тонула, и она вдруг ожила, с шумом хлебнув воздуха и поняв, что до сих пор даже не дышала от боли.
— Что случилось?!
Его глаза за стеклами очков были испуганными и растерянными, и Мара вдруг поняла, что он боится — а значит, слова Пал Саныча правда.
— Негодяй! — взвизгнула Мара, подскочив и влепив перепуганному, недоумевающему Вадиму хлесткую пощечину. — Ты знал! Ты все с самого начала знал, это ж твоя секретарь!
Вадим дрогнул, отступил, и Мара набросилась на него с кулаками:
— Мерзавец! — рычала она, захлебываясь слезами. — Ты этого кобеля блудливого покрываешь?! За него стараешься?! Трахать меня тоже он велел?!
— Мара! — взвился Вадим, ловя ее руки и крепко сжимая тонкие запястья. — Что ты несешь?!
— Подлюга…
— Мара, послушай, — Вадим крепко встряхнул ее, сломив ее сопротивление. — Ну да, Глеб встречается с моим секретарем. Но к нам это имеет какое отношение? Все, что я делаю — я делаю сам! Потому что мне так хочется!
На их драку уже собирался народ, спешили официанты, и Вадим разжал руки, отпуская Мару.
— Прекрати, — в его голосе послышалась почти мольба, но Мара уже не слушала его. Слезы ее высохли; ярость погасла, выплеснувшись из души, и стало холодно и спокойно.
— Оставь меня, — тихо и спокойно ответила она, забирая свою сумку. — Не смей больше приближаться ко мне, паршивец. Понял?!
И она, не оглядываясь, яркой кометой вылетела прочь из зала.
Пал Санычу несказанно повезло.
Мало того, что ему чудом удалось разминуться с Вадимом, и тот так и остался в неведении относительно того, как, от кого Мара узнала про Олечку, так еще и Мара не пришла выдернуть сопернице космы.
О том, что Мара может выдать его, Пал Саныч подумал наутро после проделанной гадости. С вечера торжествуя победу, не обращая внимания даже на сердитую воркотню Леночки, жены, которой очень не понравилось, что Пал Саныч пришел домой поздно и прилично пьяным, он завалился спать. А уже утром мысль, грызущая червячком, выползла из подсознания, и Пал Саныч проснулся от удушающей дозы адреналина, выплеснувшейся в кровь, с одной-единственной мыслью: если Мара явится в кабинет Вадима выяснять отношения с Олечкой, ему, Пал Санычу, конец! Вадим, разумеется, поинтересуется от нее, откуда она раздобыла эту информацию, и Мара, разумеется выдаст своего осведомителя — равно как и то, что он ей бросил в лицо напоследок.
«Дура. подстилка.»
Вадим не Чу, но тоже отделать может знатно. По крайней мере, вышвырнуть его с работы Вадим точно может. А Чу, узнав в чем дело, еще и пинка всадит в зад, чтоб по ступеням летелось быстрее. Особенно если Мара вцепится в Олечку.
Но Мара не пришла.
Пал Саныч напрасно караулил ее едва ли не на вахте, попивая кофе в таких количествах, что сердце его, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Рискуя нарваться на выговор, рискуя попасться на глаза Чу — он все равно поджидал Мару, и его руки тряслись.
Он выдумывал горячие, красноречивые оправдания, целые речи, которым позавидовал бы и вождь мирового пролетариата. Он раз за разом воображал, что скажет Маре, чтобы остановить ее. Пал Саныч извелся, похудел, нервно реагировал на малейший шум и все же выхватил выговор и лишение премии от Чу за какой-то небольшой косяк в работе.
А Мара не пришла.
Просто не пришла.
Казалось, ей было плевать и чихать и на Чу, и на Олечку, и на Вадима, который — как внезапно понял изумленный Пал Саныч, — тоже мается и тоже ждет Мару. Следя за шефом, Пал Саныч заметил, что тот стал нервным, дерганым и рассеянным. Он с трудом сдерживался, чтобы не сорваться, чтобы не выплеснуть свое раздражение на подчиненных, и Олечка выглядела виноватой, словно чувствовала, что раздражительность Вадима каким-то образом касается и ее.
И чем больше времени проходило, тем больше Пал Саныч верил в собственную безнаказанность.
Мара не шла, а Пал Саныч едва сдерживал злобный хохот, встречая в коридорах Вадима, стреляя у него сигаретку и заглядывая в его задумчивые глаза.
Испоганил, поломал, причинил боль. Пал Саныч чувствовал это отчетливо — то, что вероятно, разбил только-только завязывающиеся отношения, — и это доставляло ему адское удовольствием.
Внезапно захотелось точно так же напоганить, натоптать грязными ногами в душе Олечки. Мара посмела ему отказать — об этом Пал Саныч думал с циничной снисходительностью, — и поплатилась за это. Вспоминая слеза Мары, он ощущал свою власть над ней. И теперь такой же власти Пал Санычу захотелось над Ольгой. Люто, до тошноты захотелось нагадить так, чтоб она еще год отмывалась.
— Натыкать мордой в грязь, — злобно рычал он, кроша сигарету в трясущихся пальцах, — чтоб знала свое место! Прошмандовка…
Безнаказанность окрылила его и предала ему такого нахальства, каким ранее Пал Саныч вряд ли мог похвастаться. Внезапно ему вспомнились ключи, отданные Марой Вадиму — теперь-то Пал Саныч понял, что это за ключи! От логова Чу. от квартиры, где Олечка и Глеб теперь жили вместе. Ночевали; спали рядом. Трахались, наконец.
Черт знает зачем, а Пал Саныч вдруг до судорог захотел заполучить эти ключи. Посмотреть, где эта дрянь спит? Завтракает?
Желание проникнуть в квартиру Чу пронзило Пал Саныча словно разряд тока, причинив такую же тянущую боль. Боль оттого что он не может сделать этого тотчас, не может порыться в чужом белье, не может просто плюнуть в чужую кружку, наконец!
Ключи, ключи!
Мысль о них не давала Пал Санычу покоя. Интересно, отдал их Вадим, или они все так же лежат в ящике его стола? И в каком ящике они лежат, интересно? И что с ними делать — вдруг эта мысль пришла в голову Пал Санычу, — если они вдруг все еще лежат там, всеми забытые, и ему вдруг… ну, нечаянно… удастся их раздобыть?
По средам и пятницам Олечка ходила на йогу; это знала вся контора. Она уходила пораньше, совсем не на много, но всегда с большой спортивной сумкой. Иногда Чу отвозил ее сам; иногда она уезжала одна. Это Пал Саныч тоже подметил, дежуря на вахте в ожидании Мары.
И его мерзенькое воображение тотчас нарисовало ему картинку, собрав ее из отдельных кусочков, склеив воедино все его наблюдения, желания, планы.
А что, если стащит эти ключи и в среду, скажем, когда Олечка отправится на йогу — желательно одна, — пробраться к Чу домой? Увязаться со снабженцами в рейс, соскочить в городе. добраться до его дома. Позвонить, чтобы удостовериться, что дома нет никого. зайти в дом.
Можно натоптать на полу грязными ботинками.
Можно действительно порыться в Ольгином белье.
А можно.
От этой мысли у Па Саныча даже в горле перехватило, губы вмиг пересохли, словно адреналин выжег всю влагу.
А что, если в постель Чу подкинуть какую-нибудь мужскую вещь? Например, галстук. Чу опознает вещь как чужую. спросит у Ольги. она начнет отпираться.
От злорадства у Пал Саныча снова затряслись руки, словно наяву он представил, как Чу влепит девчонке пощечину и вышвырнет ее голой из дому.
— Глеб Игоревич, — недобро протянул Пал Саныч, щурясь, — таких вещей точно не прощает. Удавит шлюху. В его доме, в его постели, с другим мужиком!..
Пал Саныч сатанински захохотал.
— Ключи, ключи, — поскуливал он в радостном предвкушении. — Там они, интересно?
Днем для своей подлой операции Пал Саныч назначил пятницу. Мало того, что Олечка явилась на работу с обязательной сумкой, так еще и Чу после обеда собирался на деловую встречу. Краем уха Пал Саныч слышал, как Глеб говорит Вадиму, что скорее всего переговоры протянутся до самого позднего вечера. Контракт намечался какой-то очень уж выгодный, и Чу очень не хотел бы его потерять. А значит, спешить не будет и потратит немало времени на то, чтобы заполучить его.
Олечка, услышав что Глеб надолго задержится, помрачнела. Однако, ненадолго, видимо тоже рассчитывала вернуться попозже, или придумала себе развлечение на вечер. Кажется, даже обмолвилась о каких-то посиделках с подружками. Все как обычно — но как же оно на руку Пал Санычу! Он потирал руки, понимая, что самые тяжелые подозрения складываются из таких вот обычных мелких деталек.
— Они сами, сами себя загоняют в ловушку, — шипел Пал Саныч, нутром чувствуя, что день Х настал.
Залезть в кабинет Вадима было делом архисложным. Во-первых, там все время кто-то был, либо он сам, либо Олечка. Олечка так вообще почти безвылазно. Пал Саныч Маялся от бессилия, мучительно размышляя, как бы выманить ее в то время, когда Вадим выйдет по своим делам, и ничего никак не придумывалось, но Вадим внезапно сам помог ему в этом. Пал Саныч видел, как тот вышел — кажется, направился к Чу с какими-то документами, — а через некоторое время из его кабинета выскочила Олечка и поспешила за ним. Видимо, Вадим забыл какую-то важную папку, раз эта секретутка бежала так, что чуть ноги не преломала. Слыша, как цокот ее каблучков удаляется, Пал Саныч сжал зубы и рысью метнулся к заветным дверям. Другого шанса не будет; а желание мерзко нагадить придало ему смелости.
Не помня себя, он ввалился в кабинет Вадима и кинулся к его столу. Трясущимися руками перерывал он стопки бумаг, с грохотом вытягивал ящики и обшаривал их. Ничего.
И лишь в самом нижнем, за бутылкой коньяка, которая была нетронутой — у Вадима всегда был стратегический запас на всякий случай, — трясущиеся пальцы Пал Саныча нащупали связку ключей.
— Здесь, — ликуя, выдохнул Пал Саныч. Сердце его колотилось, его колотило до тошноты, так, словно совершенный им поступок мог лишить его жизни — или наоборот, спасти, — и Пал Саныч едва не заскулил от предвкушения и от зобной радости, понимая, что вместе с этими ключами он сжимает в своей потной ладони судьбу Олечки и самого Чу.
«Вот почему Вадим о них забыл, о ключах-то. Бросил в один ящик с коньяком, распечатать который возможности не представилось».
Зажав в руках связку, Пал Саныч поспешно задвинул ящик на место и так же поспешно выскочил прочь, вздохнув с облегчением, потому что, кажись, его никто не заметил. Ключей не хватятся, уговаривал он себя. Вадим о них позабыл крепко. Ничего Пал Саныч не украл, чтоб можно было поднимать шум… обойдется…
Отлучиться из офиса? Не вопрос!
Изо всех сил скрывая нервную дрожь в голосе, Пал Саныч бормотал какое-то вранье в трубку, поясняя Чу куда он собрался и с наслаждением получая «добро». Спеша к машине, лихорадочно вспоминал, в каком районе Чу живет. Можно было, конечно, спросить в отделе кадров, но Пал Саныч, словно заправский шпион, не хотел светиться. Не оставлять следов! Нет, он сам все вспомнит.
Разыскивая дом Чу, Пал Саныч порядком покружил по району, и почти уже отчаялся, но внезапно нужный дом отыскался сам.
Пал Саныч не так часто бывал у шефа, может, всего пару-тройку раз, но едва глянув на тополя под окнами, небольшую парковку во дворе и детскую площадку с яркими пластмассовыми домками, тотчас узнал — это тот дом. Окна в квартире были темны; Олечка все еще махала ногами на своей йоге или сплетничала с подружками в кафе, Чу был на встрече… идеально!
Чтобы не сталкиваться с соседями, Пал Саныч не стал дожидаться лифта и взбежал на четвертый этаж по лестнице. Казалось, воодушевленный, он даже не запыхался. Над головой приветливо вспыхнула лампа, когда он шагнул к нужной ему двери. Пал Саныч позвонил — не слишком длинно, чтоб не услышали соседи, но и не коротко, чтоб наверняка услышал тот, кто есть внутри — если он там есть.
Квартира ответила ему тишиной.
Пал Саныч еще раз коснулся пуговки звонка пальцем, звонок коротко тренькнул, но никто, разумеется, Пал Санычу не открыл.
Тишина.
Вставляя ключ в замочную скважину, Пал Саныч не сразу попал — руки тряслись, — и понаделал царапин на светлом металле замка. Потом, наконец, поворот ключа — и замок щелкнул, открываясь, так легко, что поначалу Пал Саныч даже не поверил, что ему все удалось.
Невероятно.
Он проник в логово Чудовища! В его дом!
Осторожно ступая, позабыв о первоначальном своем желании наследить, натоптать, Пал Саныч прошел по коридору, оглядывая темноватые комнаты. «Господи, зачем я тут?! — молнией пронеслось у него в голове. — Украсть что-то? Напачкать? Чу сразу ментов вызовет. Нет, зачем.»
А потом он вспомнил Олечку, ее светлое чистое личико, рассыпающуюся косу, голубые глаза. ангелок, невинность. Вот зачем; подзамарать облико морале, как говорится.
Пал Саныч снова ощутил, как его разум тонет в злобной адреналиновой волне, как все чувства — страх, неуверенность, сомнения, — исчезают, смытые злобой, и он решительно шагнул в сторону спальни.
Постель — большая, двуспальная, — была застелена серым атласным покрывалом, идеально натянутым, без складочки, без морщинки. Олечка постаралась, интересно, или Чу сам постарался? Педантичный до ужаса, мог и сам. С минуту Пал Саныч стоял, тупо глядя на постель, на взбитые подушки, белеющие в наливающей комнату темноте. А затем вздохнул и просто завалился на эту постель, сминая шелковое покрывало, лег, сладко потянувшись, уставившись в потолок и размышляя, что Глеб сделает Олечке.
Нет, правда, как он поступит?
Размышляя об этом, Пал Саныч неторопливо, по — хозяйски, словно он у себя дома, распустил узел галстука. Этот галстук, темно-синий, в тонкую белую и красную полоску, никогда Пал Санычу не нравился. Его подарила Леночка, то ли на Новый год, то ли на день
рождения, и это был один из самых худших подарков — и вместе с тем обычный для нее. Леночка была милым существом, но о таких говорят — «можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки»… Поэтому ее подарки вроде этого галстука были безвкусными, некрасивыми и выглядели дешево и как-то потасканно, что ли, даже только что извлеченные из упаковки.
Этот мерзкий, уродливый, дешевый галстук, пошлый в своей пестроте, Пал Саныч нарочно выбрал. Он очень тонко чувствовал разницу между своей вещью и вещами Глеба — дорогими, подобранными тщательно и со вкусом. Какой же дурой будет выглядеть Олечка, которая после Чу соблазнилась бы на владельца этой унылой дешевки!
Скомкав вещь, Пал Саныч небрежно закинул ее в угол. Кто бы ее не нашел — скандала не избежать.
На душе у Пал Саныча было спокойно и хорошо, словно он, наконец-то, завершил трудное дело. Он так же неспешно поднялся и, не удосужившись поправить постель, тихо прошел к выходу. Запер дверь, оглянулся. Никого. Никто его не увидел.
Спускаясь по лестнице, Пал Саныч насвистывал песенку и размышлял, выкинуть ли ему ключи или оставить себе, как трофей. Подкидывая на ладони связку, он словно взвешивал все «за» и «против», вслушиваясь в звяканье металла.
Ключи в последний раз шлепнулись во влажную ладонь, и Пал Саныч крепко сжал пальцы. Нет. Не выкинуть. Оставить.
* * *
Олечка поехала на ночь к себе, так как Глеб отзвонился и сказал, что очень сильно задержится. Вероятно, вернется за полночь. Сначала она расстроилась, а потом вдруг надумала узнать, что у нее творится дома, захотела прибраться и, быть может, пригласить подружек?
— Хорошо, завтра увидимся, — произнес Глеб. В его голосе послышалось тепло, обычное человеческое тепло, и Олечка рассмеялась, угадав интонациях голоса Глеба что-то свое, сокровенное.
— Увидимся, — шаловливо ответила она.
Вернулся домой Глеб действительно поздно, даже позже, чем предполагал. Уставший, но довольный — сделка срослась, все было просто отлично.
Все, что ему сейчас хотелось — это принять душ и упасть спать. Завтра с утра снова в офис, рабочего дня никто не отменял.
То, что дома у него кто-то побывал, он понял, едва отперев дверь. Кто-то чужой — не Ольга. Кто-то, кого совсем не звали. Тот, кто не знает расположение вещей в доме, тот, кто оставил след на светлом полу — его отчетливо было видно в квадрате вечернего света, падающего из кухонного окна. Глеб даже замер на месте, напряженно вслушиваясь в темную тишину, рассматривая этот отпечаток ботинка — несомненно, мужского, — который, казалось, наливался зловещей темнотой.
Так могла напачкать Мара — она иногда делала это нарочно, из вредности, — но след был явно от мужского ботинка.
Глеб зажег свет, огляделся — все, вроде, было на своих местах, нетронуто, и в целом царил обычный порядок, но…
Ограбили?
Нет, не похоже. Кроме одного этого следа ничего больше не выдавало чужого присутствия. Глеб поспешно разделся, прошел по комнатам — никого. Все на своих местах. Открыл дверь в кабинет — сейф стоял на столе, нетронутый.
— Да ну, бред, — пробормотал Глеб.
Обойдя еще раз квартиру и не обнаружив ни единой пропажи, Глеб как будто успокоился. Тупая тревога отступила, Глеб тряхнул головой, прогоняя прочь дурные мысли.
— Просто устал, — произнес он, пытаясь голосом отогнать нехорошее предчувствие.
Однако, в спальне его ждал еще один неприятный сюрприз.
Это было уже посерьезнее следа, который мог оставить кто угодно — например, служащий, проверяющий счетчики. Постель — она была смята, или заправлена небрежно, наспех, просто задернута покрывалом, словно тот, кто ее застилал, слишком торопился, или был занят — например, поцелуями.
Словно во сне, Глеб медленно-медленно обошел постель, которая теперь казалось ему горящим костром, грязной сточной ямой. Казалось бы, такая мелочь, но.
Чужую вещь, притаившуюся в уголке, он увидел сразу же, едва обогнул угол постели. Наверное, потому что уже давно и мучительно искал подтверждения своим страхам. Он протянул руку и поднял полосатый галстук, как ядовитую змею, как нечто заразное. Сомнения не было — это была именно чужая вещь. В его доме. В его квартире. В его постели.
От этих коротких, но таких страшно горьких мыслей на глаза навернулись слезы, Глеб рванул ворот, сглотнул ком, который на миг лишил его дыхания. Что?! Его Олечка?! Его мечта, его богиня — она с ним, получается?.. Из-за денег?.. Выгодная партия?.. Толстый кошелек, престиж?..
А с этим вот дешевым засранцем — Глеб, потрясенный, поднял аляпистую тряпку, рассматривая нелепые полоски, — по любви, выходит? Хватило нахальства притащить своего голодранца в его, Глеба квартиру, в его постель?! Похвастаться достатком, тем, какого жирного карася ухватила?
Его Олечка, его чистый ангел, его нежность, его любовь. Вот это она называла занятиями йогой? Уходила пораньше с работы, чтобы встретиться с этим вот?!..
— Да не может же быть такого! — зарычал он, яростно сжимая проклятую тряпку, чувствуя закипающие на ресницах слезы.
Но факты — вещь упрямая. Еще сегодня с утра этой тряпки не было на этом месте.
Внезапно вернулось то, далекое, забытое чувство — беспомощности и слабости. На миг Глеб вдруг снова ощутил себя нищим студентом, подрабатывающим в автомастерской, еле сводящим концы с концами, от которого уходит женщина потому, что он — неудачник. Не может дать ей того, что она желает — и не в перспективе, а сейчас, сию минуту. И он не может этого изменить, никак; только теперь ситуация оборачивалась с точностью наоборот. Он мог ей дать все — Олечкины запросы были скромные, похоже, она настолько не привыкла к деньгам, что сумочка была пределом ее мечтаний. И она брала то, что он ей давал… неужто действительно из-за денег?!
Первой мыслью Глеба было выкинут все прочь, все ее немногочисленные вещи, чтоб халатик повис на голых ветвях тополя, чтоб красивые трусики вмяли колесами машины в снеговую кашу. Но, раскрыв дверцы шкафа, только положив руку на белье девушки, Глеб понял, что не может. Не посмеет. Просто физически не сможет выкинуть Олечку из своей жизни. Ее одежда, казалось, все еще хранит аромат и тепло ее тела, и Глеб едва не взвыл, понимая, что, наверное, умрет, если она уйдет к другому. Даже такую — расчетливую и циничную, — он ее любит. Любит за один только взгляд кротких глаз, за улыбку, за тепло, которое обволакивало его всякий раз, когда он прикасался к ее сонному телу ночью. Если она любит другого. это конец. Ведь делить ее ни с кем он не готов. Не сможет закрыть глаза на существование любовника.
Но и расстаться с ней Глеб не в силах.
Рассвет Глеб встретил на кухне. Сидя за столом, он много курил, думал.
Напротив, на столе, лежал яркой змеей полосатый галстук. Соперника Глеб не видел, но воображение его рисовало ему неясную мужскую тень, и Глеб, туша очередную сигарету в пепельнице, раз за разом спрашивал у него — какого хрена? Чем ты лучше меня? И как им быть теперь — всем троим?
— Она ведь не сознается, — тянул Глеб, щурясь от горького дыма. — Даже если я спрошу. Станет отрицать, отнекиваться, лгать, изворачиваться. Ведь не рассказала же о тебе сразу? Нет, не рассказала. И не порвала с тобой. не порвала.
Глеб вдруг с горечью понял, что абсолютно ничего не знает об Олечке. Ничего. Встречалась она с кем-то до него? Глеб не спрашивал. Тогда, в самом начале, он никого иного в целом мире кроме нее не видел. Словно не существует больше людей. И она — она смотрела на него так, словно они вдвоем одни на целом свете.
— Надо же так искусно притворяться, — усмехался Глеб. Внезапно зазвонивший телефон оторвал его от омерзительных мыслей, он вынырнул из полуобморочного состояния. Он не сразу узнал голос, звавший его, а когда узнал — с омерзением поморщился, едва подавив в себе желание тотчас дать отбой, не говорить, не слышать.
— Глеб, что случилось? — говорила взволнованная Олечка. — С тобой все в порядке? Ты отчего не пришел на работу?
— Заболел, — еле смог выговорить Глеб. Это слово далось ему с невероятным трудом. Больше всего ему сейчас хотелось закричать, вывалить все, что он думает, задать кучу вопросов — как ты могла?! Но он сдержался; он упрямо молчал, стискивая телефон, терпя невероятную боль, от которой разум воспламенялся.
Сейчас он не хотел ни видеть, ни слышать ее. Не хотел задавать ей вопросы и слышать в ответ ее ложь. Не хотел давать ей ни шанса обмануть себя — а себе не мог позволить купиться на ее ложь и простить ее. Поверить — ему так хотелось услышать ее оправдания, самые нелепые и неуклюжие! — и поверить в них, снова подпустить ее эту лживую женщину к себе близко и дать себя очаровать. Нет; этому не бывать. Он перетерпит, переболеет, а потом, когда самая острая боль пройдет, он с ней поговорит — и тогда у нее не будет ни полшанса сделать из него дурака.
Пусть уходит к этому… раз так.
Видимо, голос у него действительно был странный, Олечка тотчас поверила в его версию и заохала, проявляя заботу.
— Я приеду на обеде, — услышал Глеб, и ярость тотчас вскипела в нем. Приедет? Будет хлопотать вокруг него, как ни в чем не бывало?! Снова строить влюбленную девочку?
— Не смей, — рявкнул он, и Олечка осеклась. — Я не хочу. Это что-то инфекционное, заразишься. Нет.
— Глеб, — в голосе Олечки послышались незнакомые металлические нотки. — Что происходит?
— Ничего, — сухо ответил он. — Я действительно болен. Мне некоторое время нужно побыть одному.
И он дал отбой, не слушая больше испуганные вопросы Ольги.