Глава 13. Оплата по счетам

Вадим твердо решил идти к Маре.

Маялся он столько же, сколько и Пал Саныч, и тоже ждал, что Мара придет. Наорать, устроить темпераментный скандал обоим — ему и Глебу. Устроить разборки. В волосы вцепиться — хоть кому-нибудь из всей этой компании. Обматерить.

Но Мара вдруг проявила необычайную, очень разумную и зрелую мудрость, что казалось совершенно невозможно при ее взрывном темпераменте.

Она сожгла мосты, отступилась, отпустила. Не стала стараться вернуть Глеба, не стала цепляться за Вадима, как за последний шанс, как за ускользающую надежду, как за соломинку. К чему насиловать себя и окружающих, вымучивать натужное согласие продолжать рассыпающиеся в пыль отношения? Зачем эти скандалы, крики?

И Вадим, подождав немного, вдруг понял, что подсознательно очень хотел бы, чтобы она пришла. Потому что наверняка знал, что и как она скажет, и знал на каком — то совершенно глубинном, почти интуитивном уровне как ее унять, успокоить, чтобы Мара перестала ругаться и заулыбалась — недоверчиво, косясь на него, как на шкодливого школьника, клянущегося, что он «больше не будет». Но в ее улыбке всегда было живое любопытство; Мара не старалась его очаровать, она вообще относилась к разгильдяю-Вадиму с приличной долей скепсиса и не воспринимала его всерьез, а потому считала, что тратить на него свои женские чары чересчур расточительно.

Странная штука — жизнь…

Вадим улыбался, понимая, что ему, по иронии судьбы, досталась она — настоящая Мара. Не глянцевая картинка с отлакированным макияжем — как на обложке журнала, — а то живое и горячее, что в этой женщине было, то, что не разглядел Глеб, что она от него скрывала, стараясь изо всех удержать подле себя статусного мужчину.

Да, надо идти, надо самому набраться смелости и поговорить с ней.

Вадим, отдавая распоряжения по телефону, машинально выводил загогулины на листе бумаги, раздумывая, купить ли цветов? Или лучше торт? С другой стороны, Мара о фигуре заботится, она может не взять торт. А цветы она какие любит? Розы? Так банально. к тому же, этими розами можно схлопотать по морде. Значит, надо велеть н а них шипы обрезать. на всякий случай.

Или нет.

Нет.

Ничего не надо. Лишить Мару любого метательного снаряда, она не постесняется — и торт в рожу запустит. Нет. Это лишнее.

Для начала надо просто поговорить.

Надо объясниться.

Сказать ей, что нет никакого указания от Глеба, и все, что было — оно случилось потому. потому.

Вадим снимал очки и нервно потирал стекла салфеткой, слова застревали в горле, словно Мара уже стояла перед ним и вызывающе смотрела своими темными глазами. И он терялся, понимая, что сказать то, что хочется, будет очень-очень трудно, практически невозможно. Или не говорить? Не ездить никуда? Мара же четко дала понять, что не хочет его видеть.

Но от мысли, что она недоступна, и ходит где-то, на другом конце города, по холодным осенним улицам, живет своей жизнью, в которой нет места ему, Вадиму становилось нестерпимо горько.

— Черта с два, — свирепо прорычал он. — Поеду!

* * *

Мара за стеклянной стеной своего офиса, укутавшись в какую-то невообразимую пеструю т ли шаль, то ли палантин, болтала по телефону, неспешно меряя кабинет шагами. Пять шагов туда, четкий разворот на каблуках, щелчок авторучкой о столешню рабочего стола, заваленного яркими эскизами, и обратный путь в пять шагов, до другого стола, с не менее живописным хламом — макетами, блестяшками, лентами, керамикой.

Мара была дизайнером, и достаточно дорогим и хорошим. И даже сердечные неудачи ее не останавливали, она продолжала работать с прежним — если не с большим, — усердием.

Некоторое время Вадим мялся за этой стеклянной стеной, не решаясь войти к Маре. Это ж все равно, что к тигру в клетку, брр! Поначалу он оправдывал свою нерешительность тем, что Мара якобы занята, говорит по телефону, и ее собеседнику — наверняка клиенту, — совсем не обязательно слышать слова, которые Мара, разумеется, темпераментно выплюнет, выкрикнет, увидев Вадима.

Но прошло пять минут, десять, а Мара все разгуливала по кабинету, звонко щелкая ручкой по столу, и Вадим понял, что она его заметила — и симулирует. Ни с кем она не говорит. А он сам — ничуть он не беспокоится за ее клиента. В конце концов, он сам виноват, если связался с Марой. А Вадим — он просто трусит.

«Да что ж это такое, — подумал Вадим, понимая, что у него ладони вспотели и коленки трясутся — совсем, как в студенчестве, перед дверями аудитории, в которой проходит экзамен. — Ну, ни пуха, ни пера…»

Он решительно повернул ручку стеклянной двери и шагнул в кабинет Мары.

Услышав его шаги, женщина тотчас обернулась. Она даже забыла изобразить окончание разговора — просто опустила руку с зажатым в ней телефоном и замерла, уставившись на Вадима темными глазами, совсем так, как он себе представлял — колюче, неприязненно.

— Что тебе надо! — выкрикнула она. На ее красивом, чуть осунувшемся лице не было ни тени удивления, и Вадим понял — она ждала, и ждала именно его. От этого ожидания ее заплаканные, покрасневшие от недосыпания глаза вспыхнули, оживились, на бледных щеках проступил румянец.

— Поговорить, — мягко сказал Вадим, аккуратно закрывая за собой дверь. — Всего лишь поговорить.

Он оглянулся на стеклянную стену — черт, как же это неудобно… на виду у всего офиса, на виду у снующих туда-сюда людей он не готов был вытерпеть сцену, которую Мара ему сейчас устроит. Но на его счастье, наверху, над рамой, удерживающей стекло, были жалюзи, и Вадим аккуратно, бочком, подступил и дернул за веревочку, скрывая от посторонних глаз комнату.

— Что ты себе позволяешь, — выпалила Мара яростно, покраснев до корней волос. Она рванула к жалюзи и даже протянула руку, чтоб снова поднять их, но Вадим неожиданно ловко ухватил женщину, обнял ее и прижал к себе. Не посмев таки оказаться с Марой лицом к лицу, он обнял ее сзади, его руки крепко сжали талию женщины, Вадим крепко прижался губами к ее подрагивающей шее, Мара заметно дрогнула, вцепившись в его пальцы, стараясь разжать их.

— Что ты делаешь, — произнесла она. Г олос ее дрогнул, в нем послышались слезы, которые она так тщательно скрывала от Вадима, и тот обнял ее еще сильнее, уютно устроившись носом в мягкой ямке на ее шее. Сердце его колотилось так, что он не мог вымолвить и слова, и вместо ответа он несколько раз поцеловал ее шею, бьющуюся под кожей жилку, с удовольствием вдыхая аромат кожи Мары, который казался ему почти родным, очень знакомым и самым прекрасным на свете.

— Не смей трогать меня руками, — все еще хорохорясь, выкрикнула Мара, пытаясь вывернуться из его объятий. Ее сердце колотилось так сильно, что Вадим услышал его

бешенный ритм — и бессовестно положил ладонь на вздымающуюся грудь женщины. Его пальцы чуть сжались, и Мара ахнула, прекрасно помня, как они могут ласкать.

— Буду, — упрямо буркнул он, поцеловав пылающее ушко Мары. — Буду трогать.

Мара беспомощно застонала, оставив попытки разжать пальцы Вадима, и некоторое время они стояли молча, почти неподвижно, если не считать того, что Вадим, ласкающийся, жадно и жарко прижимающийся губами к шее Мары, чуть укачивал ее, успокаивая.

— Что тебе надо, — беспомощно прошептала Мара. Черт знает, отчего у нее перехватывало дыхание, как у девчонки, которая в первый раз обнимается с мальчишкой. Она очень боялась услышать от него даже слово, но молчание пугало ее больше, и оттого она задала этот вопрос, почти требуя закончить все сейчас же!

— Я, — произнес Вадим отчетливо, поглаживая грудь Мары, — пришел поговорить. Пришел сказать, — он больно куснул ее в шею, словно наказывая за упрямство и за то, что она посмела думать о нем гадости, отчего Мара громко ахнула и задохнулась, — что не было никакого приказа от Глеба.

Услышав это имя — Глеб, — Мара вспыхнула от гнева, рванулась из рук Вадима, но тот удержал ее, стиснул крепче и снова укусил в шею, потом за мочку уха, напоминая женщине их страстную ночь, когда таких укусов было, пожалуй, чересчур много, и ей пришлось покориться ему.

— Кто вообще сказал тебе эту гадость?!

— Снабженец ваш, — нехотя призналась Мара. — Пал Саныч… подсел, пьяный как скотина, стал шантажировать.

— Вот свинья, — совершенно искренне возмутился Вадим. — И ты ему, значит, поверила, а мне, значит, нет?

— Ему какой резон мне врать!? — взвилась Мара, но Вадим снова стал ее укачивать, убаюкивая ее ярость — тише, тише, — и она расслабилась, замерла в его руках.

— А мне? Мне какой резон тебе врать?

Мара не ответила.

— Я, — шепнул Вадим Маре на ушко, положив свою ладонь на живот Мары, считая удары пульса через тонкую ткань ее платья, — совершенно искренне за тобой ухаживал. Не по распоряжению. Не было этого распоряжения, — веско повторил он, словно впечатывая эти слова в разум Мары.

— Ну, не было, не было, не было! — выкрикнула она, зажмурив глаза, чтобы не выдать себя ничем. От волнения, от неспешных, острожных прикосновений Вадима у нее голова кружилась, казалось — отступи он, отпусти ее, разожми руки, и она упадет. — Все, поверила. Ты молодец. Не подлец. Теперь-то тебе что надо?!

— Дурочка ты, Марка, — усмехнулся Вадим. — Ох, нет, не смотри на меня. не оборачивайся. Минутку подожди. Мне тоже сложно. сложно говорить то, что я сейчас скажу. и ты молчи! Не говори сейчас ничего, просто помолчи. Для храбрости, конечно, можно было тяпнуть… как в прошлый раз… Но я хочу, чтобы и ты, и я были трезвы, когда я это скажу.

Он снова порывисто прижался лицом к ее шее, горячо и часто целуя, прихватывая тонкую кожу губами. Ноги Мары дрогнули, сердце забилось еще чаще, она понимала, что Вадим сейчас скажет — и боялась поверить в это, словно ее вера могла вспугнуть, заставить его передумать говорить, шептать слова признаний.

— Ты нравишься мне, Мара, — пробормотал Вадим, наконец-то — и выдохнул с облегчение. Еле слышно, неразборчиво, мучительно краснея, все еще прижимаясь лицом к ее коже, стараясь отвлечь ее поцелуями от собственных слов, но все же признался. — Очень нравишься. И я хотел бы. попробовать. нам могло бы быть хорошо вместе.

От его неловкого бормотания Мара рассмеялась, закрыв лицо ладонями.

— Да, да, смейся, — немного ободренный ее смущением, завуалированным под смех, продолжил он. — Только не реви и ничем в меня не бросайся. Уф, гора с плеч! Ну, вот теперь можно и тяпнуть — и повторить марафон, как той ночью. Это просто отличное начало, и его надо развивать, работать именно в этом направлении!

Мара, зажимая ладонями рот, то плакала, то смеялась, содрогаясь всем телом в его руках, которые становились все смелее и поглаживали ее все беззастенчивее, обрисовывая треугольничек меж ног, мягкую округлость живота. А сам Вадим, сопя, положив ей на плечо голову, молчал, как молчат верные псы, глядя умными, все понимающими глазами.

— Ну, не реви, — шепнул он ей.

— Кобель ты ненасытный, — беззлобно ругнулась она, и он, осмелев, развернул ее к себе лицом, огладил спинку, цапнул за зад.

— Это значит — да? — произнес он воодушевленно, пытаясь придать себе прежний, беспечноразгильдяйский вид, но тревожные глаза, вглядывающиеся в лицо Мары, выдавали его. — Я все помню. На некоторых элементах нашей программы я бы даже особенно настаивал.

Мара вспыхнула, потупила взгляд, уперлась кулачками ему в грудь, стараясь отпихнуть, но вместо этого Вадим стиснул ее и порывисто, внезапно поцеловал, словно стараясь стереть остатки сомнений из ее разума.

Были ли поцелуи в ту безумную ночь, Вадим не помнил. Вероятно, да, но они были лишены особого трепета и эротизма, какой бывает после того, как долго отваживаешься и наконец-то осмеливаешься коснуться губ женщины, которая нравится. Сейчас же, целуя Мару, Вадим понял, что хотел этого уже давно — дурачась и утешая ее. Хотел вот так обнять, обхватить ее, откинуть ее голову себе на плечо и пить ее дыхание, ласкать ее подрагивающие губы, чувствуя, как она под его лаской дрожит, как неопытная, несмелая девчонка, не верящая до конца, что это происходит с ней.

На мгновение он потерял голову, забыл, где он, и Мара охнула под его напором, под его поцелуем, который был более чем настойчив и жарок.

— Вадим, Вадим, — зашептала она, млея в его руках, разгоревшись от жара его голодных губ,

— не здесь же! С ума сошел?!

— Угу, — просопел он, распотрошив ее блузку, расстегнув ловко рядок мелких пуговок и нырнув носом меж ее грудей. — М-м-м, сладко как! А где? У тебя, у меня?

— Прекрати! — Мара отпихивала его, возмущаясь, но слишком слабо, чтобы возмущение можно было принять за настоящее.

— Тогда у меня, там привычно уже, — решил Вадим и еще раз уткнулся Маре в грудь лицом.

— О-о-о, жил бы там!

— Все, все, все! — Мара, красная, как помидор, оттолкнула так Вадима от себя и поспешно запахнула блузку.

— Вечером? Напьемся или да?

— Бесстыжий! — Мара принялась выпихивать Вадима из своего кабинета, и он сопротивлялся как мог, уворачиваясь от ее тычков.

— Да что такого?! — деланно удивлялся он. — Коньяк или виски?

— Коньяк! — выпалила Мара, справившись, наконец, и выжав его в коридор. От усилий она запыхалась, щеки ее раскраснелись, и Вадим, остановившись на пороге, куда вытолкала его Мара, поправил очки и с удовлетворением произнес:

— В пять я здесь как штык!

* * *

В офис Вадим вернулся в приподнятом настроении.

С Марой он все решил — оставалось оповестить об этом Глеба. Но это было уже не так страшно. Если честно, то Вадиму было все равно, как к этому отнесется Глеб. Изумление, осуждение? Вадим собирался просто пропустить весь негатив мимо ушей. Не Чудовищу учить его как жить, и с кем жить, тем более что жизнь конкретно на этот вечер намечалась изумительная. Предвкушая, Вадим раздумывал, какого вина купить, красного или белого? Мара, засмущавшись, выставила его так поспешно, что он не успел даже спросить, какое она предпочитает, и какие цветы любит — тоже. Теперь, когда он был уверен, что она ничем в него не запустит, можно купить и розы, но хотелось бы наверняка.

Однако Глеб воспринял эту новость на удивление вяло, словно не расслышал или вовсе не понял о чем идет речь. Вадим, выпаливший свой «сюрприз» с порога, перевел дух и внимательнее глянул на шефа.

— Что-то случилось? — спросил он осторожно, по обыкновению поправляя очки.

Глеб, просматривая информацию на экране своего компа, рассеянно пожал плечами. Его лицо было спокойным — пожалуй, чересчур. Вадим знал это преувеличенное, деланное спокойствие; обычно оно обозначало высшую степень раздражения, замаскированную под холодное, бесчувственное безразличие. Именно в такие дни шеф особенно лютовал; головы летели с плеч, нерадивые сотрудники, за проделками которых Глеб наблюдал долго — со своих мест, и даже рыдания и мольбы не могли разжалобить его.

«Та-ак, — подумал Вадим, отчаянно почесав пятерней макушку, — и как давно он ходит в таком настроении? Дня три?»

Вадим попытался вспомнить, как давно у шефа испортилось настроение — и не смог. Погруженный в свои проблемы, в свои переживания с Марой, Вадим выпустил из виду и Олечку, которая последние пару дней подозрительно шмыгала носом, и Глеба, который ходил с этим вот замороженным лицом.

Но Олечка не жаловалась, а Глеб и подавно ни о чем не скажет, даже если ему клещами начать рвать ногти, и потому Вадим беспечно решал свои амурные проблемы, не обращая внимания на то, что шеф снова придумал себе какую-то проблему.

— Рад за вас, — произнес Глеб с таким видом, будто хотел сказать «да чтоб вы сдохли». -Мара заслуживает всего самого лучшего.

— Та-ак, — повторил Вадим уже вслух, и аккуратно пододвинул стул к столу Глеба. — А Олечка?

— Что Олечка, — очень терпеливо и бесцветно произнес Глеб, не отрываясь от работы.

— Все? — подвел итог Вадим. — Наигрался?

Глеб медленно, очень медленно перевел на него взгляд, и Вадим дернулся, словно друг влепил ему хлесткую пощечину. Если в мире и существует ад, то сейчас он отражался в глазах Глеба.

— Я что, — тихо и зло произнес Глеб, сопя от злости, еле сдерживаясь от того, чтобы вскочить, наорать, расшвырять все кругом, выпустить клокочущее раздражение, — похож на человека, который любит играть? И может наиграться? То есть, ты так обо мне думаешь?

— Бля, — сказал Вадим, вытаращив от удивления глаза. — Рассорились, что ли? Ты что, всегда так будешь реагировать на ссоры?!

Глеб брезгливо поморщился, дрогнувшей рукой отыскал на столе пачку сигарет.

— Она мне изменяет, — кратко ответил он, нервно прикуривая. Прямо в кабинете, ага, чего не делал никогда и ни при каких обстоятельствах.

Глеб жадно затянулся, серый пепел упал на бумаги, и мужчина чертыхнулся, мазнув ладонью, стирая грязное пятно с документов.

— Что?! — Вадим нервно рассмеялся, от неожиданности откинулся на спинку стула. — Ты вообще рехнулся от своей ревности?! Что несешь-то? Когда б успевала?!

— Я дома вещи нашел, — ответил Глеб бесцветным, тусклым голосом. Он вдруг как-то обмяк, расслабился, словно выплюнул мучающее, жгучее его слово, и огонь, сжирающий его изнутри, погас, оставив после себя лишь серый пепел. — Чужие. Мужские. Сами они туда пришли?

— Трусы, что ли? — еще больше обалдевая от происходящего, спросил Вадим. — Презики?

— Этого еще не хватало, — буркнул Глеб. — Галстук.

— Тю! — свистнул Вадим. — Галстук.

— Этого мало? — Глеб снова перевел тяжелый взгляд на Вадима. — Нужно трусов дождаться и продолжать позволять делать из себя идиота?

— Зачем делать, если ты и есть идиот! — взорвался Вадим. — Ну а поговорить с ней, — осторожно произнес он осторожно, разглядывая измученное, посеревшее лицо друга, — ты, конечно, не додумался? Как обычно ждешь, чтоб оно само как-то рассосалось?

— Говорить? — переспросил Глеб хрипло. — Зачем? Чтобы услышать какую-нибудь ложь? Что эту вещь она нашла на площадке, у дверей? Или перевязывала ею стопку книг, и забыла выбросить?

— Вот видишь, — вкрадчиво произнес Вадим. — Ты и сам понимаешь, что этого мало, слишком мало, чтоб выдвигать такие обвинения. Сам вот придумал две вполне правдоподобные причины. Значит, поговорить имело смысл. Может быть, все объясняется более чем просто. Я же думаю, — Вадим поправил очки и важно откинулся на спинку стула, — что ты все же наигрался.

— Что?!

— Ну а что, — продолжил Вадим, игнорируя гневный вопрос Глеба. — Понравилась девчонка. Получил, что хотел. А теперь выдумываешь причину, по которой можно от нее отделаться. Красиво!

Глеб не ответил. Его глаза из светлых, серых, стали черными от расширившихся зрачков, ноздри его носа гневно вздрагивали, и Вадим понял, что здорово рискует сейчас быть избитым, но с места не сдвинулся — продолжил сидеть все в той же вальяжной позе, делая вид, что не замечает эмоций, красноречиво выписавшихся на лице Глеба.

— Да и правильно, — продолжил Вадим на свой страх и риск, отлично понимая, что просто издевательски дразнит Глеба. — Если ничего серьезного нет, то зачем продолжать эту канитель. Попробовал — не понравилось. Чик — и разошлись.

— Я, — выдохнул Глеб, яростно раздавив недокуренную сигарету в пепельнице. Руки его дрожали, и Вадим очень осторожно, чтоб Глеб не заметил, чуть отодвинулся от его стола в зону недосягаемости. — Черт! Я очень серьезно отношусь к Ольге.

Прыгающими пальцами он с грохотом выдвинул ящик, поискал там что-то, и выкинул на стол, поверх бумаг, поверх всех папок и бизнес-проектов.

Крохотную бархатную красную коробочку.

Вадим присвистнул. Рассматривая яркую вещицу, даже не касаясь ее, не раскрывая, он понял, что там. Коробочка лежала, перевязанная тонкой розовой ленточкой, словно дожидалась, чтоб ее открыли. Вне всякого сомнения, там лежало кольцо, и в свете разговоров про измену эта коробочка в руках Глеба смотрелась странно и дико.

— Давно купил? — осведомился Вадим деловито.

— Вчера, — хрипло ответил Глеб. Теперь он будто боялся прикоснуться к коробке, словно в ней притаилась разводка бубонной чумы. — Да черт, это наваждение какое-то! Ведь знаю, что крутит хвостом, знаю!.. И все равно… Я думал… хотел ей все напрямую сказать, чтоб она бросила этого, чтоб мы начали все сначала.

Он мучительно потер лицо руками, и Вадим снова удивленно присвистнул.

— О- о, ваше благородие, — протянул он изумленно и радостно, — да ты влип по самое не балуйся! Это у тебя предсвадебный мандраж! Боишься, да?

— Прекрати паясничать! — вспылил Глеб. — Какой мандраж? Я еще ничего не решил!

— Хах! Ты себя-то слышишь? «Она мне изменяет!» — а сам кольца покупает, — Вадим расхохотался, утирая катящиеся из-под очков слезы. — Не, ну ты серьезно? Может, ты правда просто ЗАГСа боишься?

— Нет, нет, — устало сказал Глеб. — Я не боюсь, я давно об этом думал, почти с самого начала. черт! Но в более позитивном ключе. Как-то все представлялось без недоверия и без сомнений. без грязи. Я не хочу жить с женщиной, отношения с которой начались с измен. Даже если она. бросит этого своего. Я не хочу, понимаешь?

— Ваш благородие-е-е, — протянул Вадим. — Поговори-и-ить! Просто показать ей эту вещь и спросить, откуда она взялась. Просто. Не выдумывать ничего самому, узнать наверняка. Отчего ты всегда так поступаешь? Вот с ней — почему?

Глеб на миг замер, переваривая вопрос Вадима, задумался.

— Вероятно потому, — произнес он, наконец, — что боюсь услышать правду, которой мне не хотелось бы слышать. и боюсь потерять ее. Навсегда.

— А мы уже говорили об этом, — сказал Вадим веско. — Просто не отпускай ее. Вот просто.

* * *

Олечка сидела и шмыгала носом. Работа валилась из рук, кофе давно остыл в позабытой на подоконнике чашке, и шоколадка казалась не вкусной, как пластилин.

Глеб, сказавшись больным, не подходил к ней. Вот уже три дня. Не подходил сам и не велел приходить к нему. По телефону говорил односложно и мало, а на ее вопрос о встрече грубо буркнул «я занят» и положил трубку. Этого поведения Олечка не могла ни понять, ни оправдать. Сердце ее тоскливо сжималось; опыта отношений у нее было не много, но она твердо знала, чем кончаются подобные молчанки, избегания встреч и грубые ответы — расставанием.

Черт его знает, что произошло, отчего Глеб вдруг переменился. Что-то не так пошло на встрече? Встретил другую? Уверенную в себе, красивую бизнес-вумен? Олечка представляла, как какая-нибудь роковая красотка, закидывая ногу на ногу, демонстрируя Глебу кружевные резинки чулок, томно смотрит ему в глаза, и едва не плакала.

Неужели все напрасно? Неужто он правда всего лишь увлекся, захотел попробовать молодую дурочку, натешился и. бросил?

Олечка всхлипывала, слезы капали на стол и она стирала их ладонью, понимая, что расклеивается, что вечером не избежать холода и одиночестве, что пустая квартира встретит ее тишиной, а бабка, допоздна сидящая на лавке, с издевательской улыбкой скажет как обычно: «Здравствуй, Оленька! А где же жених твой? Видный такой мужчина, солидный… сбежал? Ну и пес с ним, еще найдешь!»

После этих слов Ольга поспешно скрывалась в подъезде, неловко горбясь и втягивая голову в плечи, словно слыша за спиной издевательское хихиканье старухи. Наверняка она уже всему дому поведала историю про то, что «эту бесстыжую ее хахаль бросил, вот погодите, через девять месяцев будет Олька пеленки стирать да сопли на кулак наматывать».

— Ой, все, — прошептала Олечка, пытаясь взять себя в руки. — Ну, значит, так надо.

Ее голос в тишине кабинета прозвучал тоскливо и Олечка поспешно отерла мокрые щеки влажной салфеткой, чтобы окончательно не раскиснуть и не разреветься в голос.

— Ну, как наши дела?

В кабинет ввалился Вадим — громкий, оживленный, — и следом за ним — Глеб, какой-то серый, уставший. Олечка безотчетным движением оттолкнула клавиатуру, встала, чувствуя, как дрожат коленки. Это была их первая встреча за последние три дня, Глеб на самом деле выглядел как-то болезненно, и у Олечки сердце дрогнуло, когда она осмелилась глянуть в лицо Глеба.

Тот смотрел прямо, не отводя взгляда, в его серых глазах отражалось какое-то гнетущее, тяжелое чувство, от которого Олечке снова захотелось заплакать, но она сдержалась.

— Все хорошо, Вадим Алексеевич, — прощебетала она серебристым голоском, хотя, казалось, еще немного — и она подавится словами, захлебнется ими, не сможет дышать от присутствия Глеба — такого сурового, холодного и далекого.

Он смотрел на Олечку и молчал. Крепко сжимал губы — и молчал так, словно что-то хотел сказать, но сдерживался, заставлял себя стоять столом, безучастно глядя на ее слезы, пытаясь отгородиться от нее, от ее чувств и от самого факта ее существования. Он изо всех сил старался выглядеть чужим, посторонним, пытался изничтожить теплое чувство к ней, к Олечке, перечеркнуть их связь, их чувства, и Ольга это поняла и увидела. Он хотел забыть все, что между ними было. Хотел оттолкнуть ее.

— Ты что, ревела, что ли? — произнес Вадим, как ни в чем не бывало, вглядываясь в покрасневшие от слез глаза Олечки. Девушка потупилась, неловко переступила с ноги на ногу, как проштрафившаяся школьница. — А почему?

От его участливых вопросов стало только хуже, Олечка почувствовала, как слезы наполняют ее глаза, щекочут нос, как ей становится нестерпимо жарко и душно. И еще невыносимо стыдно; перед Вадимом, который был в курсе самых тайных моментов их с Глебом отношений и на глазах которого Глеб сейчас поступает с ней как с уличной девкой. Перед Глебом, в глазах которого она так ничтожно мало стоит, который отряхнулся, отрекся от нее вот так запросто, и перед самой собой — за смелость, за дерзость, с какой она добивалась любимого мужчину, и за глупость, из-за которой она поверила Глебу и сейчас чувствует себя грязной и раздавленной.

Не вынеся этой пытки, выскочив из-за стола, бормоча какое-то неловкое извинение, Ольга бросилась к двери, почти отпихнув Глеба со своего пути. Завтра же увольнение! Ни дня больше!

— Да что с тобой?!

Вадим не дал ей удрать. Он ухватил ее за руку и почти насильно вернул на место, подтянул и поставил рядом с молчащим Глебом.

— Глеб Игоревич, ну ты хоть ей скажи! — произнес Вадим беспомощно, заглядывая в каменное лицо друга. — Не будь дураком!

Глеб молча шагнул к Олечке и порывисто обнял ее, стиснул, прижимая к себе, и она разрыдалась у него на груди, громко всхлипывая, как ребенок, дрожа всем телом.

— Родная, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы, не в силах больше строить из себя бесчувственного истукана. Сердце его выпрыгивало из груди, когда он думал, что еще миг

— и Ольга ушла бы не только из этого кабинета, но из его жизни. Навсегда. Да провались оно все, к чертям все сомнения! — Ты что придумала? Что за слезы?!

Он поднял ее заплаканную мордашку к себе и несколько раз поцеловал горячие вспухшие губы. Господи, осел, какой осел! Разве будет так плакать та, которая не любит?

— Ты, — рыдала Олечка, стараясь высвободиться, отталкиваясь от Глеба ослабевшими руками, — ты хотел бросить меня! Ты бросил меня!

От ее слов Глеб лишь крепче прижимал ее к себе, справляясь с ее слабым сопротивлением, и лишь качал головой — нет! Нет!

— Я не смог бы, — шепнул он. — Я не смог бы тебя бросить. Ты моя.

Вадим меж тем, чтобы не быть нечаянным свидетелем объяснений, тактично скрылся в своем кабинете и аккуратно закрыл за собой дверь.

— Но ты хотел, — рыдала Олечка. — Я тебе не пара, да? Ты думаешь обо мне плохо? Думаешь, я глупая дурочка?

— Ну, что ты, — голос Глеба дрогнул, он пригладил светлые волосы девушки, ласково заглядывая в ее заплаканные глаза. — Я вовсе так не думаю.

На миг Глебу стало снова нестерпимо больно — когда острозубая ревность чувствительно куснула его, напоминая, что никаких доказательств невиновности Ольги он не получил, — но он тотчас отогнал эту мысль. Сейчас, обнимая любимую девушку, удерживая в руках ее теплое тело, прижимаясь губами к ее коже, вдыхая ее аромат, Глеб понял, как чудовищно он соскучился, как невыносимо ему будет отпустить ее хоть на миг и совсем немыслимо — расстаться, потерять ее…

«Не смогу, — обреченно подумал он, снова и снова целуя Ольгу, ее покрасневший носик, подрагивающие губки. — Не переживу. Мне все равно. все равно! И будь что будет!» — Глеб!

Вадим выскочил из своего кабинета так внезапно, распахнув свои двери с таким треском, словно у него пожар начался. Стекла его очков дико блестели, он теребил волосы, и вид у него был такой, словно весь их бизнес летел к чертям.

— Что? — Глеб тут же напрягся, стиснул Олечку так, что дышать стало трудно. — Что?!

На миг ему показалось, что Вадим сейчас налетит на него, с криком и бранью оттащит от Олечки прочь, вырвет ее из его объятий и вытолкает девушку прочь из кабинета — настолько ненормальный и дикий у него вид. Но тот не собирался сыпать разоблачениями.

— Их украли! — замогильным голосом произнес Вадим, глядя изумленными глазами на Глебы. — Ты понимаешь? Их украли!

— Что у тебя украли? — с удивлением произнес Глеб. Такое у них случилось в первый раз. Вообще, сама мысль о том, что из кабинета заместителя генерального директора что-то можно украсть была настолько дикой, что на миг Глеб потерялся, растерялся не меньше самого Вадима, и вид у него был такой же беспомощный, как у Вадима.

— Ключи! — зловещим шепотом произнес Вадим. От злости у него покраснел нос, он пробормотал пару таких сочных и витиеватых матов, что Олечка невольно покраснела. — Мара принесла ключи от твоей квартиры. Не хотела с тобой пересекаться, отдала мне. Я их кинул в стол и забыл, — Вадим густо покраснел, вспоминая причину своей забывчивости. — Сейчас вспомнил, полез — а их нет! Я все обыскал, а их нет, понимаешь?! Весь стол перерыл!

— Ты… ты сейчас серьезно?! Ничего не выдумываешь? И не путаешь?

Вадим уничтожающе посмотрел на Глеба.

— По-твоему, — произнес он, — я дебил? Или актер погорелого театра, или склеротик? Ну ладно склеротик — но не такой же степени! Да я все перерыл — нет их. Ты понимаешь, — многозначительно произнес он, глянув на Олечку, — что это значит? Ну, не бывает таких совпадений.

Глеб расхохотался, несмотря на неприятную, в общем-то, ситуацию, расхохотался так, словно тяжкий груз упал с его плеч.

— Говнюки, — недобро пробормотал он, адресуя ругательство тайным недоброжелателям, щуря глаза. — Каковы скоты мстительные. Ты точно все обыскал?

— На три раза! На три раза, каждый ящик!

— Вот кому это было нужно, а? Кто вообще посмел? Думаешь, наши?

Вадим пожал плечами.

— Да кто еще, раз точно знали куда лезть. И когда лезть, — Вадим многозначительно сделал эффектную паузу. — Он точно знал, что тебя дома не будет. И Ольги не будет. Все просчитано.

— Что происходит?! — спросила Олечка испуганно, понимая, что мужчины что-то не договаривают. — Что случилось?!

Глеб засмеялся — абсолютно счастливо, словно речь шла не о пропаже ключей от его дома, а о какой-то мелочи, пустяке, — снова и крепче обнял ее.

— Да ерунда, — беспечно ответил он. — Пропало… кое-что.

— И ты подумал на меня?! — с обидой вспыхнула Олечка, тут же сложив два и два. Но Глеб не позволил ей отстраниться, обхватив ее и рассмеявшись абсолютно счастливо, беззаботно, во все горло.

— Нет, ну что ты, — произнес он с нежностью, заглянув в ее обиженные глаза, ласково коснувшись ее щеки. — Просто эта вещь. то, что украли. она была для меня очень важна. Очень. Настолько, что я ни о чем другом долг думать не мог. Но теперь думаю — я зря так переживал. Зря. Дурак, — он снова улыбнулся — светло, радостно, так, как не улыбался уже давно, — чуть не потерял тебя.

— Так надо замок поменять, — всполошилась Олечка, но Глеб снова рассмеялся, на этот раз недобро, пугающе.

— Не-ет, — протянул он. — Не сейчас.

* * *

Пал Саныч снова страдал.

Все его усилия, его хитрый план — все летело к чертям, месть не удалась, и его недобрая, подленькая радость, разгоревшаяся было после совершенной гадости улетучилась, едва он увидел Ольгу и Чу вместе.

Чудовища хватило на три дня — или же он и вовсе ничего не заметил, а на самом деле болел, как всем объяснял свой неважный внешний вид. Все эти три дня, поглядывая на его серое, измученное бессонницей лицо, на покрасневшие от сигаретного дыма глаза, Пал Саныч блаженствовал и похихикивал в кулачок, прекрасно понимая, что вовсе не грипп сразил железного, непобедимого Чу, а паршивый полосатый галстук, закинутый в угол.

Если б кто-нибудь в этот миг спросил Пал Саныча, зачем он все это затеял и кому и на что мстит, он, наверное, не нашел бы что ответить — или нашел бы, но далеко не сразу. Ведь объективных причин на совершение этих гадостей у него не было. Да, Олечка его ухаживания отвергла — но ведь они были неуклюжи и неприятны. Да, Чу иногда устраивал разносы Пал Санычу — но он устраивал их абсолютно всем и по делу. Так что, скорее всего, эта мелкая пакость была для Пал Саныча определенной отдушиной, способом вернуть миру накопившуюся в его душе ядовитую желчь, досаду от неудач, сожалений о недостигнутом, непокоренном.

Глядя, как маются два человека, которых сам для себя Пал Саныч записал в «блатные баловни судьбы», мститель испытывал просто сумасшедшее наслаждение. «Богатые тоже плачут, — с ликованием думал он, — и кое-чего они изменить совсем не в силах». Олечка, выскочка, которая закрутил с шефом буквально через месяц после своего появления в офисе, рисовалась в воображении Пал Саныча пронырливой и расчетливой хитрой стервой, которая хватается, как пиранья, за любой шанс, и всем окружающим достаются лишь объедки с ее стола. Глеб казался Пал Санычу бесчувственным и бестолковым везунчиком, которому каким-то чудом удалось подняться, выбраться из серой массы. И теперь он смотрит на остальных свысока и не умеет ценить действительно толковых и стоящих людей!

Оба они заслужили наказания, по мнению Пал Саныча. Это научит их, что в жизни случаются разочарования и падения…

И вдруг как гром среди ясного неба — Чу и Ольга шли домой вместе! Глеб все так же выглядел уставшим, но его осунувшееся лицо было совершенно счастливо, глаза возбужденно сверкали, и он что-то шептал ей на ушко, а Ольга заливалась хохотом.

Помирились?

Чу простил?! Или не поверил? Или вовсе ничего не заметил?

Глядя, как Глеб обнимает свою спутницу, как он прижимает ее к себе и замирает, блаженствуя, вдыхая ее аромат, чуть касаясь губами волос, Пал Саныч едва не зарычал от злости.

— Да как так-то?! — выкрикнул он в досаде, когда сверкающие стеклянные двери за влюбленной парочкой закрылись, и Пал Саныч остался один в пустом холле. Чуть не плача от досады, постанывая от разочарования, Пал Саныч уговаривал себя, что все же слегка куснул обоих, доставил им немало неприятных минут, но Глеб приготовил ему просто-таки сокрушительный удар.

В тот день Пал Саныч долго шлялся в гараже; с шофером Глеба он обсуждал предстоящее подписание какого-то важного контракта. Глеб давно и тщательно готовился к этой сделке, и шофер по секрету рассказал Пал Санычу, что если дело выгорит, то дела у конторы пойдут в гору, и, вероятно, на радостях Чу увеличит зарплаты.

Новость была чудо как хорошо, и Пал Саныч даже пожелал Чу удачи — раз в кои-то веки. Ехать должны были вечером, офис гудел, предвкушая скорые перемены.

А после обеда Чу внезапно всех собрал в конференц-зале. Возбужденный, какой-то взъерошенный, нервничающий, он потирал руки, и на лице его было написано совершенно несвойственное для него выражение.

Чу волновался; это ощущалось в его порывистых, резких движениях, в его голосе, который был громок и дрожал, в его смехе — Чу смеялся, много и шумно, как человек, который не знает, как справиться с грызущими его переживаниями.

В конференц-зале, куда на роду набилось как сельдей в бочку, стоял неясный гул — люди недоуменно переговаривались, переглядывались, не понимая причину, по которой их тут всех собрали.

На столе, за которым обычно сидел шеф, лежал огромный букет белоснежных цветов, роз. Он был просто необъятным, розы были такими роскошными, такими кипенно белыми, что Пал Саныч, пристроившийся ка можно дальше от центра всеобщего внимания, притулившийся у стеночки, зевнул, поскреб бок и подумал, что снова у какого-то особо ценного сотрудника очередной юбилей. Или кто-то собрался на пенсию. Или кто-то кого-то родил — Чу обычно покупал такие букеты для особо пышных торжеств.

Однако, на сей раз Пал Саныч не угадал.

Стоило всем собраться, стоило Чу — одетому по-праздничному, в светло-серый костюм, белоснежную сорочку и натертые до зеркального блеска туфли, — появиться перед сотрудниками, а всем разговорам смолкнуть, как Пал Саныч понял — дело не в юбилеях.

— Вы, наверное, все заметили, — заметно волнуясь, начал Глеб, потирая руки так, словно ладони у него замерзли и он хочет отогреть их, — что у нас с Ольгой… отношения.

Люди, ожидавшие чего угодно, но не этого, удивленно заговорили, кто-то засмеялся, кто-то захлопал, а сама Олечка, стоящая в первых рядах, вспыхнула стыдливым румянцем. Глеб, сияя улыбкой, шагнул к ней, уверенно взял ее за руку и вывел в середину круга, образованного подчиненными.

— Наверное, — продолжил он, — это все скоропалительно. и, наверное, так не делают. но я решил, что таких вещей откладывать в долгий ящик не стоит.

Он обернулся к столу, бережно взял с него букет и осторожно-осторожно, словно спящего ребенка, вложил эти великолепные, ослепительные розы в руки онемевшей от удивления Ольге.

— Оля, — чуть охрипнув от волнения, на виду у всех неловко становясь на колено и опустив руку в карман. Женщины за его спиной заохали, а Ольга онемела от изумления, глядя, как Глеб, нервничая и волнуясь, как мальчишка, вынимает из кармана бархатную красную коробочку и раскрывает ее не слушающимися пальцами. — Оля, ты выйдешь за меня?

Он действительно нервничал, ничуть не притворяясь и раз в кои-то веки не скрывая своих чувств, переживал так, словно не верил, что она согласится, как будто существовала возможность того, что она откажет. Его серые глаза смотрели в раскрасневшееся, смущенное лицо Олечки почти умоляюще, губы Глеба дрожали. И те несколько секунд, которые девушка, оглушенная его внезапным предложением, молчала, он, казалось, не дышал, протягивая ей кольцо, поблескивающее прозрачным камешком.

— Ох, Глеб, — дрожащим голосом ответила, наконец, Ольга, прижимая к себе невообразимый, тяжелый свежий букет, остро пахнущий розовой свежестью, и несмело касаясь алой бархатной коробочки самыми кончиками пальцев. — Конечно. да! Да, да!

Она произнесла это тихо-тихо, даже не прошептала — выдохнула, но ее согласие услышал и он, и сотрудники. Невыразимое облегчение мелькнула на его лице, Глеб улыбнулся светло, ослепительно, и подскочил, заключил Ольгу в объятья, ничуть не смущаясь того, что на них смотрят десятки глаз. Люди аплодировали, зал просто потонул в одобрительных криках, и, наверное, не одно женское сердце было тронуто тем трепетом, с каким Глеб надел колечко на тонкий пальчик своей Олечки.

— Какая красивая пара! — услышал потрясенный Пал Саныч рядом с собой. — Вот же молодец Глеб Игоревич! Как романтично. Вот так и надо!

Вынырнув из глубочайшего потрясения, в который его ввергла эта незамысловатая сцена, отойдя от праздничного шума, вернув себе способность соображать, Пал Саныч недобро покосился на говорящую — ибо это была именно женщина, и более того — его собственная жена, Леночка. Бесхитростная и доброжелательная, она просто радовалась увиденному, безо всякой задней мысли, и Пал Саныч чуть не взорвался от гневных воплей.

Ему хотелось схватить эту добрую, мягкотелую курицу, которая почему-то называется его женой, и трясти до тех пор, пока вся дурь из нее вы вывалится. Ему хотелось орать в это простоватое, улыбающееся лицо, что Леночка радуется успеху какой-то профурсетки, давалки, которая ничем не заслужила ни этого уважительного отношения, ни публичных признаний, ни белых, как невинность самих ангелов, цветов!

И уж тем более Чу не заслуживает такой роскоши, как счастье. Черта с два!

В глазах Пал Саныча потемнело, и он с трудом понял, что Глеб говорит о том, как рад он ввести в свой дом красавицу жену.

— Введешь, как же, — шипел он. — Я тебе устрою!

План созрел тут же, точнее — лопнул, как созревший гнойник. Пал Саныч понял, что должен сию минуту бежать и что-то делать, чтобы истоптать, испортить чужое ослепительное счастье. С трудом он удержал себя от того, чтобы выбежать сию же минуту и нестись мстить. Нет, так нельзя… надо убедиться, что это безопасно… плюс вещи — Пал Саныч решил, что на сей раз нужно бить наверняка, чтобы Чу точно увидел, и чтоб сомнений у него не оставалось!

Именно сегодня, после этих белых невинных цветов, после признаний и слов любви! Именно сегодня воображаемая измена Ольги должна была выглядеть еще грязнее, гаже, похабнее и ниже, чем в любой другой день! Испоганить, разрушить, истоптать все! Снова подкинуть что-нибудь, сейчас же, сию минуту! Впрочем, воспаленный больной разум оказался плохим советчиком. Пал Саныч не понимал, что ему лучше всего подкинуть в спальню Глеба, и потому собирал уж совсем какую-то ничего не значащую ерунду.

Не помня себя, вывалился он из зала, где сотрудники еще остались поздравлять Глеба и Ольгу. Кажется, Глеб всех на свадьбу приглашал; Пал Саныч уже плохо слышал, плохо понимал.

В висках его билась только одна мысль — не допустить! Испортить все!..

Что там можно забыть у дешевой бабы, которую трахаешь по случаю? Носки? Залапанную бутылку из-под пива? Смятую пачку из-под сигарет? Как одержимый, Пал Саныч метался по курилкам, собирая в черный пакет грязь, оставленную в мусорных ведрах мужиками, все выброшенное, ненужное, дешевое, мелкое, такое же стыдное и неловкое, что обычно остается после случайной встречи с малознакомой женщиной.

— Я тебе изображу натюрморт, — зло пыхтел Пал Саныч, увязывая свою добычу в узелок.

Олечка, сияя счастливой улыбкой, утащила свой огромный букет в свой кабинет; Вадим засел за какие-то переговоры. Взбудораженные сослуживцы расходились по своим рабочим местам, а Чу. Пал Саныч, засев в темном углу, как таракан в теплой щели, трясясь от возбуждения, проследил, как тот важно прошел по коридору и скрылся за дверями — уехал на ту самую важную встречу.

Пал Саныч даже не стал отпрашиваться у Вадима; не стал ничего придумывать, не стал врать и изворачиваться. Адреналин обжигал его нервы, и Пал Саныч хладнокровно был готов даже к выволочке за отлучение в рабочее время. Все равно. Пофиг.

До нужного дома он добрался быстро; но ему показалось, что целая вечность прошла, и, стоя в небольшой пробке, совсем недолго, всего минут пять, Пал Саныч нетерпеливо барабанил по рулю и готов был выскочить из машины и бежать пешком к своей цели через холодный город, который внезапно накрыло метелью.

Нужную ему дверь Пал Саныч открыл недрогнувшей рукой, как свою собственную, в прихожую ввалился с шумом, топоча ботинками и чертыхаясь. Быстро прошел в спальню, ничуть не опасаясь. Было темно и тихо, пахло сигаретным дымом — у Пал Саныча мелькнула было мысль, что Чу в последние три дня все ж мучился и нескончаемо курил прямо в комнате, — и тут внезапно зажегся свет, крохотный ночник у постели.

Глеб, все в том же красивом костюме, в котором делал предложение Ольге, в белой сорочке и шелковом галстуке, стоящем, наверное, дороже, чем все шмотье Пал Саныча, небрежно закинув ногу на ногу, сидел в кресле и курил, сощурив холодные серые глаза. Видно, что он ждал Пал Саныча совсем недавно; на тумбочке подле него, в пепельнице, не было ни единого окурка, только серый пепел с той самой сигареты, которую он курил. Вероятно, он сам прибыл раньше Пал Саныча всего на несколько минут.

«Во откуда запах дыма», — подумал Пал Саныч и присел от страха, когда Глеб, расправляя плечи, разминая руки, чуть двинулся в кресле.

— Так это ты, — в холодном голосе Глеба не было ни удивления, ни злости, словно Пал Саныч в грязных ботинках и в потасканной куртке посреди его спальни был обычным явлением. — Ну и гадина же ты.

От ужаса Пал Саныч даже дышать не мог, а Глеб, казалось, впал в холодную, отстраненную прострацию, почти медитацию. Он рассматривал своего недоброжелателя внимательно, словно видел впервые и чему-то удивлялся.

— Ты зачем это сделал? — спокойно спросил Глеб. Похоже, он и в самом деле хотел узнать причину, по которой Пал Саныч решился на эту безумную авантюру, и тот забормотал что-то неловкое, неразборчивое, нечленораздельное, стараясь выдумать какую-то вескую и уважительную причину своего поступка — и не смог. С минут Глеб слушал сбивчивые путанные объяснения, какую-то ересь про детей, на которых уходит много денег, и про шубку, которую прошлой зимой так некстати выпросила Леночка, а еще кредит и ипотека… Эта мешанина из мелких проблем и зависти была такой же ничтожной, как мусор, который насобирал Пал Саныч по курилкам, и тот на миг сам замок, с изумлением поняв, что влип в жуткую историю ни с чего, просто так. По глупости. Ни зачем.

— Ну, показывай свой джентельменский набор, — так же негромко и спокойно произнес Глеб, кивком головы указав на пакет, намертво зажатый в руках Пал Саныча. — Что ты там на этот раз притащил? Чем хотел на сей раз Ольгу посыпать? Презервативы, трусы? Что там у тебя?

— Так вот, — неловко, словно извиняясь, промямлил Пал Саныч, выпуская свою добычу из рук. Об пол негромко звякнула пустая бутылка, на светлый ковер вывалились измятые окурки, еще какой-то хлам. Глеб, глянув на мусор у ног неловко топчущегося Пал Саныча, качнул головой, соглашаясь с какими-то своими мыслями и неспешно, словно нехотя, поднялся из кресла.

— Ты ж понимаешь, — доверительно произнес он, глядя светлыми, как весеннее вечернее небо глазами в трясущееся от ужаса лицо Пал Саныча, — что я сейчас убивать тебя буду? Ты же, падла, чуть жизнь мне не сломал. Вот этим своим мелким дерьмом, — Глеб кивнул на мусор на ковре, — ты мне чуть не сломал жизнь.

Голос Глеба звучал почти ласково, и Пал Саныч, от ужаса не понимая смысла сказанных Глебом слов, вышел из ступора, обманутый этой почти медовой ласковостью.

— Так я все объясню! — неуместно радостно воскликнул он, но тут первый удар Глеба, словно бомба, обрушился на лицо Пал Саныча, взрывая мир яркой вспышкой, и Пал Саныч завизжал от страха, как девчонка, не ощущая боли, потому что адреналин напрочь сжег, умертвил его нервы.

Из лопнувших, как разварившаяся сарделька, губ хлынула кровь, харкаясь, Пал Саныч выплюнул осколки зуба, и Глеб, сбирая кожу с костяшек, снова влепил ему сочный — аж хлюпнуло под кулаком, — удар в перекошенное рыло, показавшееся ему мягким, словно влажная резиновая подушка.

Остервенев, Глеб молча, размеренно молотил Пал Саныча по морде кулаком, украшая его перекошенную физиономию мгновенно вздувающимися шишками. Особо хлесткий удар раздробил нос Пал Санычу, противно хрустнули кости, хлынула кровь, пачкая кулак Глеба, молотящий Пал Саныча словно молоток, белые манжеты его сорочки и дорогой костюм. Учуяв кровь, взревев от ярости, Глеб ухватил Пал Саныча за ворот, встряхнул его как следует и вмазал со всего размаха под вздох, так, что тот вытаращил обезумевшие от боли глаза и блеванул на ковер.

— Ах ты, свинья! — взревел Глеб, остевенев. Он швырнул Пал Саныча лицом в его мусор, в его рвоту, и наподдал ему пинка в живот так, что тот скрючился и захрипел, давясь льющейся, пузырящейся кровью. — Вставай, мразь! Защищайся!

— Глеб Игоревич, пощади! — тонко, визгливо заорал Пал Саныч, закрывая руками голову, сворачиваясь в калачик на перепачканном ковре. — Не бей, Глеб Игоревич!

— Вставай! — яростно орал Глеб, нависая над рыдающим в голос Пал Санычем.

— Не трогай! — плакал тот, словно ребенок. — Ну, пожалуйста!

— Гнида трусливая! — Глеб в последний раз с удовольствием отвешал скорчившемуся на ковре Пал Санычу поджопник, унимая свою ярость. Он понимал, что еще пара ударов, еще пара выбитых зубов — и тогда будет уже не остановиться, он просто размажет, убьет эту сволочь. — Ну, ничего. Сейчас прокатишься куда следует, там тебя научат…

— Глеб Игоревич, не надо! — завизжал пал Саныч отчаянно и громко, соображая, о чем говорит шеф. — Не надо полицию! Я больше не буду! Я могила! Я молчать буду! Скажу, что упал с лестницы! Я!..

Он на четвереньках прополз к Глебу, постарался ухватить того за одежду, попытался обнять его колени. Но тот брезгливо отпихнул его ногой, и Пал Саныч, заливаясь слезами и кровавыми соплями, упал на зад, в угол, плача навзрыд.

— Таким гадам, как ты, второй шанс давать нельзя, — быстро произнес Глеб.

— Да за что?! — орал Пал Саныч, размазывая по вспухшему лицу слезы и кровь. — Что я сделал-то!? Подумаешь, мусор принес! За это не посадят! Врешь! — его гундосый голос стал злым, нахальным, и Глеб усмехнулся, глядя как меняется Пал Саныч, из испуганного и затравленного человека превращаясь в обнаглевшего, готового шантажировать.

— Кража, — отчеканил Глеб. — Из кабинета моего зама — он подтвердит. Незаконное проникновение в жилище — в мое. Там, в ментовке, будешь объяснять, зачем ты это сделал. И там расскажешь и про шубку, и про музыкальную школу. И попробуй только дернуться

— убью, сволочь.