Глава 14. 14 февраля. День рождение.

Полина 

– Куда? – два грузчика, запыхавшиеся, заносили в квартиру новый, ещё пахнущий фабрикой матрас, и я открыла им дверь в спальню.

Кровать уже была собрана, тумбочки стояли на своих местах, и мне оставалось только застелить свежее, красивое постельное бельё, которое я так тщательно выбирала.

До прихода Миши оставалось всего два часа, и я понимала, что как раз успею принять душ.

После душа я надела длинный чёрный шёлковый халат, мягко скользящий по коже. Волосы оставались чуть влажными, естественно вьющимися, струящимися по плечам, и я решила не выпрямлять их – сегодня хотелось оставить всё таким, как есть: живым, настоящим, естественным.

Миша написал, что немного задерживается и будет через час. Поэтому, когда в дверь внезапно позвонили, я уже заранее знала…

Это не он.

Я подошла к двери, заглянула в глазок – и мой рот сам собой приоткрылся от неожиданности.

Я поспешно открыла дверь…

– Мама? – я была искренне удивлена, почти ошеломлена. – Что ты здесь делаешь?

– Здравствуй, милая, – у матери был уставший, потускневший взгляд. – Можно войти?

– Заходи… – я открыла дверь шире, пропуская её внутрь.

Мы прошли на кухню, где у Миши пока стояли только две табуретки и временный стол.

– Чья это квартира? – она прошла на кухню и опустилась на табурет.

– Моего парня. Но что ты здесь делаешь? Откуда узнала адрес?

– С днём рождения тебя, дочка, – мать тихо перебила меня, подняв на меня свои уставшие глаза. – Ты не отвечаешь на телефон, пришлось искать тебя вот так…

Я скрестила руки на груди, внимательно изучая, ловя каждый её взгляд, каждое нервное движение. С ней явно происходило что-то странное. Я чувствовала это по её помятому внешнему виду, по дрожащему голосу.

– Мам, что случилось?

Она резко встала, будто её подбросило, подошла к окну и распахнула створку, жадно вдыхая холодный воздух, словно ей действительно отчаянно не хватало дыхания.

– Я ушла от Влада, – тихо, почти безжизненно произнесла она.

– Хорошая шутка, – я усмехнулась, не поверив её словам.

– Я говорю серьёзно, – она обернулась, и в её глазах было слишком много боли.

– Ну тогда, наверное, ты хотела сказать, что это Влад бросил тебя? – я медленно выгнула бровь.

– Нет. Я ушла сама. Ещё две недели назад… – мать тяжело опустилась обратно на стул, будто силы внезапно покинули её.

– Что случилось, мам? – я присела рядом, осторожно кладя руки на её холодные колени.

– Прости меня, Поль… – голос матери дрогнул, едва не сорвавшись на всхлип. – Прости меня, пожалуйста…

– Что ты…

– Когда ты ушла… он начал сниться мне каждую ночь, до мельчайших подробностей… Он не давал мне покоя, не отпускал. Я просыпалась в холодном поту, вспоминая то, что сделала… что допустила

Она снова втянула воздух, будто пыталась проглотить свой собственный страх, и закрыла лицо ладонями. Её пальцы дрожали – тонко, беспомощно, как у человека, который слишком долго держал в себе невыносимую правду.

– Мам… – я мягко коснулась её плеча. – Кто… о ком ты говоришь?

Она медленно опустила руки и посмотрела на меня – взглядом человека, который прошёл через слишком тяжёлое

– Твой отец, Поль… – прошептала она, едва поднимая на меня покрасневшие глаза. – Тот кого я хотела забыть долгие годы. Его тень… его голос… Они будто ожили, вырвавшись из прошлого, которое я так отчаянно хоронила. Он преследовал меня в каждом мучительном сновидении, звал, словно требовал расплаты за свои искалеченные моей виной судьбу и жизнь.

Я застыла, не веря собственным ушам. Мать говорила тихо, сдавленно.

– Ты не понимаешь… – она попыталась улыбнуться, но её улыбка вышла хрупкой, надломленной. – В какой-то момент я перестала отличать ночь от дня. Я слышала его шёпот даже наяву, этот протяжный, тянущий изнутри голос. Он стоял за моей спиной… в отражениях, в полутьме коридоров, появляясь то в блике зеркала, то в углу комнаты. Я думала… я правда думала, что схожу с ума.

Её худые плечи затряслись, и я, поддавшись внезапному порыву, обняла её, прижимая к себе.

– Я очень виновата перед ним… – прошептала она, уткнувшись мне в шею, – и перед тобой, моя девочка. Я лишила его жизни, а тебя – родного отца. Если бы тогда я боролась… если бы не испугалась… я могла бы всё изменить. Но я не смогла, Поль. Я слабая. Я выбрала слишком лёгкий путь, путь бегства. Я думала, с Владом у нас всё будет иначе. Думала, что он сможет полюбить тебя как родного ребёнка… думала…

– Мам… – прошептала я, но она перебила меня, словно боялась замолчать и потерять смелость говорить правду.

– Прости меня, дочка… – её голос переломился. – Я уже не смогу вернуть всё назад. Но я бы отдала сейчас всё, абсолютно всё, чтобы вернуться в тот день.

Она тяжело выдохнула и закрыла глаза.

– Я бы сделала всё, – прошептала она, – чтобы он встал на ноги… чтобы твой отец снова посмотрел на меня так, как смотрел тогда… чтобы мы все снова были вместе. Целыми. Живыми.

Её слова повисли в воздухе, как густой дым, невозможно тяжёлый и обжигающий. Мать дрожала, и я прижимала её крепче, чувствуя, как между нами будто раскрывается пропасть, заполненная болью, о которой она молчала все эти годы.

– Мам, – сказала я мягко, – ты ведь была одна. Ты не знала как правильно…

– Нет. Я сделала то, что было проще. Я убежала. От него… от себя… от судьбы, которую сама же разрушила. А потом появился Влад – уверенный, сильный, такой… Он обещал защиту, обещал стабильность. И я поверила, как глупая девчонка. Мне казалось, что его уверенность спасет меня, что с ним мы начнём новую жизнь. А вышло… – она обхватила голову руками, будто пытаясь удержать свои воспоминания, не дать им разорвать её изнутри. – Вышло только хуже.

Я почувствовала, как внутри что-то тянется, тонкой болезненной нитью – жалость, гнев, непонимание. Всё смешалось.

Мать открыла глаза. В них блеснула тусклая, выжженная скорбь.

– Влад может любить только себя. Но тогда… я была слишком сломленной, чтобы это заметить. И слишком испуганной, чтобы уйти.

Она протянула руку и осторожно коснулась моей щеки.

– А ты… ты была единственным светом в той тьме, которая меня окружала. Единственным настоящим. Но я всё равно… не уберегла тебя от него.

Я вздрогнула. Спина холодно сжалась, словно по ней прошёл ледяной ветер. В груди поднялась давящая, тревожная тяжесть.

– Мам… – я сглотнула.

Она задержала дыхание, и секунду в комнате царила мёртвая, напряжённая тишина.

– Я должна была давно уйти от него… Убежать, забрать тебя, ещё тогда, когда только узнала, что он собирается выдать тебя за Федотова. Я должна была это сделать, Поль. Но я струсила… я была слишком запуганной, слишком раздавленной, чтобы решиться.

– Ты знала об этом? – мой голос дрогнул,.

– Я знала всё… – она выдохнула тяжело, с надрывом. – Да, я плохая мать. Я знаю. И знаю, что ты не простишь меня – может быть, никогда. Но я всё равно буду ждать…

Она провела рукой по виску.

– Я больше не могла жить с Владом после того, как он… выставил тебя из дома. Это была точка. Последняя точка, после которой я наконец поняла: если останусь с ним ещё хоть день – потеряю и тебя, и себя.

Она замолчала, будто слова ей внезапно стали тяжелее воздуха, и минуту в комнате слышалось только её неровное дыхание. Затем она все таки подняла глаза – наполненные той тихой, разъедающей болью, которую она слишком долго прятала.

– Поль… – едва слышно прошептала она. – Я каждый день проклинала себя за то, что позволила ему решать твою судьбу. За то, что смотрела, как он ломает тебя, как лишает тебя самого дорогого – свободы выбирать, свободы жить так, как ты хочешь. Я знала, что всё идёт к беде, чувствовала, как что-то ледяное растёт внутри дома… но у меня не хватило сил противостоять ему тогда. Я была запуганной, зависимой.

Она сделала шаг ко мне.

– Когда ты ушла… – её голос сорвался. – Я впервые за много лет почувствовала, что больше не могу закрывать глаза. Он кричал на меня, обвинял, давил, пытался вернуть всё, как было. Но когда я увидела пустую комнату, почувствовала эту звенящую тишину без тебя… я вдруг ясно поняла, что потеряла главное.

Она опустила руки, бессильно, почти покорно.

– И тогда я ушла сама. Без скандалов, без вещей, без планов. Просто ушла – в одном пальто, Ушла туда, где хотя бы могла начать жить заново… пусть и с тяжестью, что я предала тебя раньше, чем нашла в себе смелость.

Она замолчала ещё раз, но теперь её тишина была иной – наполненной страхом и надеждой одновременно.

– Я знаю, что не заслуживаю прощения… но всё равно прошу. Не за себя – за нас. Чтобы однажды мы смогли снова говорить не через боль. Чтобы ты позволила мне хоть попытаться вернуть то, что я упустила.

Она осторожно протянула к мне руку, дрожащую, тёплую, словно боялась, что прикосновение обожжёт.

– Просто скажи, что я ещё не окончательно тебя потеряла…