Глава 2 · «Суп тыквенный с корицей»

Моя комната оказалась лучше, чем я ожидала, и немного хуже, чем хотелось.

Лучше, потому что кровать была огромной, с тяжёлым балдахином из тёмно-зелёной ткани, а матрас оказался настоящим, набитым шерстью и перьями. Камин горел. Окно выходило на море, и, если прижаться лбом к стеклу, можно было увидеть, как волны бьются о скалы, седые от пены. Красиво. Мрачновато, но красиво.

Хуже, потому что холодно. Камин старался, но тепло от него расходилось по комнате примерно так же эффективно, как доброта по лицу Каэля. Каменные стены впитывали жар и просили ещё, как бездонная бочка.

Я распаковала сумку, расставила коробки со специями на столе (чтобы видеть и знать, что в безопасности), завернулась во все три шали, накинула сверху одеяло и села у камина.

Хорошо. Подведём итоги.

Я в замке тёмного короля, у которого глаза как у мёртвой рыбы (прости, Ваше Величество, но правда), и которому всё равно, что он ест. Контракт подписан: Каэль принёс его по дороге в комнату. Я прочитала: всё стандартно, четыреста кронов, полгода, без подводных камней. Деньги за первый месяц переведут маме завтра.

Мама. При мысли о ней в груди сжалось что-то горячее. Я представила, как она получит деньги, как вздохнёт, как скажет: «Глупая моя девочка, зачем…» И заплачет. И пойдёт к целителю. И ей станет лучше.

Ради этого можно потерпеть и холод, и камни, и короля с пустыми глазами.

Я встала, подтянула волосы (бесполезно), расправила фартук — свой, родной, с пятном от гранатового соуса, которое не отстирывалось третий год, — и вышла из комнаты.

Пора увидеть кухню.

Кухня располагалась в нижнем ярусе замка. Винтовая лестница, коридор, ещё коридор, поворот, тяжёлая дубовая дверь. Хорошо, что от меня не шарахались и показали направление. бджь

Я остановилась на пороге.

Вдохнула. Выдохнула. Вдохнула ещё раз, медленно, как учила мама, когда я в шесть лет уронила праздничный торт. «Дыши, солнышко. Торт можно испечь заново. Дыши.»

Торт-то как раз можно.

Но вот это…

Кухня была огромной. Это плюс. Три очага — было тепло, тоже плюс. Для меня огромный. А еще были высокие каменные своды и рабочие столы размером с палубу. Место хватило бы на армейский лагерь.

Собственно, для армейского лагеря она и была устроена.

Котлы размером с ванну. Ножи в пол-руки, скорее для разделки медведя, чем для шинковки лука. Чугунные сковороды, которые я не факт, что подниму одной рукой. Всё функциональное, прочное, рассчитанное на кашу для двухсот солдат, а не на что-то, хоть отдалённо напоминающее кулинарию.

Но это полбеды.

Беда стояла на полке у стены. Три глиняных горшка. Три. Я подошла, открыла первый. Соль. Открыла второй. Перец. Чёрный, молотый, судя по запаху, примерно в прошлом столетии.

Открыла третий.

Закрыла.

Открыла снова.

Нет. Не показалось.

— Это, — сказала я в пустоту кухни голосом, которым целители сообщают о неизлечимых болезнях, — сушёный укроп. Кто это сделал? Кто обидел укроп?

Стены не ответили. Видимо, им тоже было стыдно.

Я повернулась к Каэлю, который стоял в дверях, заполняя собой весь проём, как пробка бутылку.

— Капитан.

— Мастер Соларис.

— Это все ваши специи?

— Да.

— Соль, перец и сушёный укроп.

— Да.

— И этим вы готовили? Для короля?

Каэль выдержал паузу, потом произнёс с достоинством:

— Мы военный народ, мастер Соларис. Наша еда…

— Ваша еда — это преступление. Это не кухня, это пыточная камера для продуктов. Вы берёте ни в чём не повинное мясо и варите его в воде. С солью и перцем. И всё?

— Иногда добавляем укроп, — сказал Каэль.

Я уставилась на него. Если бы не знала, что этот человек неспособен шутить, подумала бы, что он издевается.

— Ладно, — я закрыла глаза. Открыла. Кухня никуда не делась. Три горшка тоже. — Ладно, Рина. Ты мастер. Ты справишься. Но сначала мне нужен список.

Я вытащила из кармана фартука блокнот, огрызок карандаша и начала писать.

Список получился на шести страницах.

Шафран. Куркума. Кориандр. Кардамон. Корица: палочки и молотая. Мускатный орех. Гвоздика. Имбирь свежий и сушёный. Розмарин, только свежий, потому что сушёный розмарин — это мёртвый розмарин. Тимьян. Базилик. Мята трёх сортов. Ваниль стручковая. Паприка сладкая и копчёная. Перец нормальный: чёрный горошком, белый, розовый, зелёный. Лавровый лист. Зира.

И это только специи.

Отдельный список на продукты: масло сливочное и оливковое (доставка из Солирена, да, я знаю, что дорого, но вы же предложили четыреста кронов). Сливки. Мёд. Мука нормальная, а не то серое нечто из кладовой, больше подходящее для штукатурки. Шоколад, если найдётся на этом суровом севере хоть плитка. И много чего еще.

Третий список на утварь: кастрюли нормального размера, сотейник, ступка с пестиком, венчик, формы для выпечки, сито тонкое. И доски разделочные, отдельно для мяса, отдельно для овощей, отдельно для теста. Если кто-нибудь спросит «зачем отдельно», я не отвечаю за последствия.

Я протянула список Каэлю. Он взял. Посмотрел на первую страницу. Перевернул. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.

Поднял глаза.

— Это всё обязательно?

— Капитан. Вы ведь не идёте в бой без меча?

— Нет.

— Без щита?

— Нет.

— Вот куркума, это мой меч. Шафран, это мой щит. А корица, — я подняла палец, — корица — это мои доспехи. Без них я так же беспомощна, как вы голый и безоружный посреди поля боя.

Каэль моргнул. Возможно, он представил себя голым посреди поля боя. Возможно, меня в доспехах из корицы. В любом случае, его невозмутимость на мгновение дала трещину.

— Я передам список казначею, — сказал он.

— Сегодня. Не завтра, не послезавтра. Часть специй у меня с собой, хватит на первое время. Но мне нужно пополнение.

Каэль вышел, унося список так осторожно, будто тот мог взорваться.

Начало положено.

Кухонный персонал состоял из четырёх человек.

Повар Хельга: крупная, рыжая, с руками размером с мои бёдра и молчаливым неодобрением во взгляде. Двое помощников: парни лет двадцати, одинаково белобрысые, одинаково испуганные, похоже, что близнецы. И старая кухарка Берта, которая, судя по виду, помнила ещё отца нынешнего короля и с тех пор не обновляла ни рецепты, ни выражение лица.

Они стояли передо мной в ряд и смотрели так, будто я экзотическое чудовище, привезённое с юга для развлечения.

— Доброе утро, — сказала я. — Я мастер Рина Соларис, кулинарный маг. Буду готовить для Его Величества. Мне понадобится ваша помощь.

Молчание. Четыре пары глаз. Четыре разных оттенка «зачем ты здесь».

— Я знаю, что вы думаете. Южанка. Чужачка. Приехала и будет командовать. Но вот что я скажу: мне плевать, откуда вы и откуда я. Мне не плевать на еду. Если мы можем договориться на этом, мы поладим.

Хельга скрестила руки на груди. Внушительное зрелище.

— Мы тут тридцать лет готовим. Что нам может рассказать девчонка с юга?

— Хельга, я не собираюсь вас учить. Я собираюсь у вас учиться. Вы знаете местные продукты лучше меня. Вы знаете эту кухню, этот замок. Мне нужны ваши знания. А я дам вам свои.

Хельга смотрела на меня долго, оценивающе.

— Местный грунт, — сказала она наконец. — Пробовала?

— Пробовала. Он шевелился.

Уголок рта Хельги дрогнул. Не улыбка, а её далёкий родственник. Троюродный.

— Все южанки так визжат от грунта?

— Я не визжала. Я выразила обоснованное удивление. И пока он варился, добавила кориандр и тмин. Ваш грунт стал вполне приличной основой для похлёбки.

Теперь Хельга смотрела иначе. Не теплее, но с профессиональным интересом.

— Кориандр, — повторила она. — Мы не используем кориандр.

— Я знаю. Вы используете соль, перец и сушёный укроп. Это мы будем исправлять.

Хельга хмыкнула. Берта пробормотала «в наше время обходились луковицей». Близнецы переглянулись с одинаковым выражением «кажется, будет интересно».

Не дружба, но перемирие. Для первого дня сойдёт.

К полудню я обжила кухню.

Мои специи заняли отдельную полку, застеленную чистой тканью и объявленную неприкосновенной. Кто тронет без разрешения, будет иметь дело со мной. А я, когда дело касается специй, страшнее любого тёмного короля.

Близнецов звали Эрик и Торин. Эрик чуть выше, Торин чуть шире, и оба разглядывали мои банки как колдовские артефакты.

— Это что? — Эрик ткнул пальцем в шафран.

— Шафран. Осторожнее, он стоит дороже серебра.

Эрик отдёрнул палец, как от огня.

— А вот это?

— Куркума. Она окрашивает всё, к чему прикасается, в жёлтый цвет. Пальцы, одежду, будущее.

Торин хихикнул. Быстро, тихо, тут же подавил. Но я заметила.

Берта сидела в углу и чистила репу молча, методично. Иногда поднимала голову, смотрела на меня, шевелила губами. То ли молитва, то ли проклятие.

Я решила начать с обеда.

Тыквенный суп с корицей. Простое блюдо, базовое, но с кулинарной магией невероятно мощное. Корица — это тепло, уют, ностальгия. Самая «домашняя» из специй. Если хоть что-то может пробиться через стену, за которой спрятался этот король, то корица.

Если нет, ну хотя бы будет вкусный суп.

Тыкву нашла в кладовой. Бледную, северную, не такую сладкую, как солиренская, но сойдёт. Лук, чеснок, сливки пожиже, чем хотелось бы, масло сливочное пресноватое, но настоящее.

И корица. Моя корица. Палочка золотисто-коричневого цвета. Я поднесла её к носу, вдохнула, и на секунду оказалась дома. Мамина кухня. Воскресное утро. Запах коричных булочек. Тёплое молоко с мёдом и щепоткой корицы: «От всех бед, солнышко.»

Я положила палочку на стол, закатала рукава и начала.

Готовка для кулинарного мага — это ритуал. Каждое движение, часть заклинания. Каждый ингредиент, нота в мелодии. Я не произношу слов, не черчу рун. Я готовлю, и магия течёт через руки в еду, как тепло в тесто.

Лук мелко, тонко, на масле, на медленном огне, пока не станет золотым. Первая нота.

Тыква крупными кубиками, к луку, щедрый кусок масла. Тыква не любит жадных поваров.

Я положила ладони на край кастрюли, закрыла глаза и начала вкладывать себя.

Тепло. Мамины руки. Камин в гостиной, когда за окном дождь. Горячий чай с мёдом. Бабушкина шаль, колючая, но тёплая, пахнущая лавандой. Кот на коленях, тяжёлый, мурчащий.

Уют. Своя комната. Своя кровать. Книжка на ночь, затрёпанная, читанная двадцать раз. Дождь по крыше. Тишина, полная звуков дома.

Ностальгия. Тоска по тому, что было хорошо. По детству. По простоте. По времени, когда самая большая проблема — это пригоревшая каша.

Татуировка на запястье, веточка розмарина, мягко засветилась. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, тепло в груди, тихий гул в воздухе. Кухня дышала вместе со мной.

Бульон, залить тыкву, варить медленно. Корица палочкой, целиком, пусть отдаёт аромат постепенно. Корица не терпит спешки.

Я помешивала суп и думала о короле. О его пустых глазах. О ровном голосе. О том, как он сказал «мне всё равно» без боли, без сожаления. Как будто не чувствовать вкус еды — это нормально.

Что-то плохое с ним случилось. Я пока не знала что. Но суп уже почти готов, и это первый шаг.

Снять с огня. Протереть в сито ложкой, терпеливо, пока не станет гладким. Сливки. Щепотка соли. Щепотка мускатного ореха для глубины.

Попробовать.

Я зачерпнула ложку, подула, попробовала.

Да. Вот оно. Тепло, сладость тыквы, мягкость сливок, и корица как объятие. Магия гудела в каждой капле.

Хельга стояла у стола и принюхивалась. Впервые на её лице не было неодобрения.

— Попробуйте. — Я протянула ей ложку.

Хельга посмотрела на ложку, на меня, на суп. Взяла. Попробовала.

Её лицо изменилось. Медленно, как тает лёд. Что-то дрогнуло в глазах, мягкое, глубокое, спрятанное за тридцатью годами кухни, где еда просто топливо.

— Это… Что за колдовство?

— Кулинарная магия. Корица. Тепло и уют. Что вы вспомнили?

Хельга поставила ложку. Аккуратно.

— Мать. Свою мать. Она пекла хлеб по утрам.

И отвернулась. Быстро, резко.

Берта в углу шмыгнула носом. Близнецы таращились.

Я налила суп в тарелку, накрыла крышкой.

— Отнесите Его Величеству, — сказала я Эрику.

— Нет, — голос из дверей. Каэль. Стоял, судя по позе, уже давно. Принюхивался, как медведь к мёду. — Вы отнесёте сами. Его Величество обедает в малой столовой.

— Я повар, а не подавальщица.

— Его Величество хочет, чтобы еду подавали вы.

Я хотела возразить, но что-то в голосе Каэля подсказывало: это не каприз, а часть чего-то большего.

— Хорошо. — Я взяла тарелку, остановилась. — Капитан.

— Да?

— Хотите попробовать?

Каэль посмотрел на тарелку. Лицо каменное. Глаза голодные.

— Я на службе.

— Это суп, капитан. Не государственная измена.

Борьба на его лице была мучительной и прекрасной.

— Может быть, когда вернётесь. Если останется.

— Оставлю целую кастрюлю.

Клянусь, Каэль ускорил шаг.

Малая столовая. Каменная комната, длинный стол, камин, окно на море. «Малая» по валькерийским меркам, то есть моя лавка поместилась бы целиком.

Морвен сидел за столом. Один. Перед ним пусто. Ни приборов, ни салфетки. Просто сидел и смотрел в окно. Неподвижный, как статуя.

Рядом, у ног, лежало нечто огромное и лохматое. Я приняла это за медвежью шкуру, но потом шкура подняла голову и уставилась на меня янтарными глазами.

Пёс. Нет, волкодав. Северный волкодав размером с телёнка, серо-бурый, с мордой, которая говорила: «Могу откусить тебе руку, но мне лень.»

— Это Грим. Он не кусается, — сказал Морвен, не оборачиваясь.

Утешительно. Учитывая, что он размером с меня.

Я поставила тарелку, сняла крышку.

Запах поплыл по комнате. Тыква, корица, сливки, тепло. Мягкий, густой, обволакивающий. Я вложила в этот суп всё, что умела.

Морвен повернул голову. Посмотрел на тарелку. Потом на меня.

— Суп тыквенный с корицей и сливками. Кулинарная магия, эмоциональный спектр: тепло, уют, ностальгия.

— Я не знаю, что такое ностальгия, — сказал он. Не жалуясь. Констатируя. Как «сегодня вторник».

Я стиснула зубы.

— Попробуйте. Пожалуйста.

Он взял ложку (я положила её рядом с тарелкой, потому что здесь ему, видимо, даже приборы не подавали, зачем, он же всё равно не чувствует, какая разница чем есть, мне хотелось кого-нибудь ударить). Зачерпнул суп. Проглотил.

Ничего.

Пустое лицо. Стеклянные глаза.

Внутри что-то оборвалось. Не сработало. Я — лучший кулинарный маг нашего города знаю, что нескромно, но даже наставник говорил нечто подобное). А еще я вложила всё… И не сработало. Может, Телорин ошибся. Может, я переоценила…

Морвен зачерпнул вторую ложку.

И замер.

Его рука задрожала. Мелко, еле заметно, как рябь на воде. Пальцы, сжимавшие ложку, побелели.

Он медленно положил ложку. Медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Его глаза.

Боги.

Серо-голубая пустота раскололась, и из-под неё хлынуло что-то живое, горячее, больное. Как вода из-подо льда. Как свет из-под запертой двери. На одну секунду человек, который шесть лет стоял за стеклянной стеной, прижался к ней изнутри.

Его губы дрогнули.

— Что… — и голос был не ровным. Впервые не ровным. В нём была трещина. — Что это?

— Суп, — прошептала я, потому что нормальный голос куда-то делся. — Тыквенный. С корицей.

— Нет. Что я… — он замолчал. Мышцы лица двигались, будто забыли, как работать. — Я чувствую тепло. И что-то… я знаю это. Кухня. Запах. Мать. Она варила…

Он замолчал.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

И свет погас. Как задули свечу. Серо-голубая пустота затянулась, заледенела.

Морвен моргнул. Лицо снова ничего не выражало.

Он посмотрел на суп. На меня.

— Ещё.

— Вам понравилось?

— Я не знаю. Я забыл, как это, «нравится». Но хочу ещё.

Он взял ложку и ел. Методично, аккуратно, и каждые несколько ложек его рука начинала подрагивать, и тень чего-то живого пробегала по лицу, и гасла, и снова тень, и снова пустота.

Грим поднял голову. Тихо заскулил, тонко, по-щенячьи. От пса размером с телёнка это звучало нелепо и пронзительно одновременно.

Морвен доел. Отставил тарелку.

— Как вас зовут?

— Рина. Мастер Рина Соларис. Я вам уже говорила. Вчера.

— Рина, — повторил он. Просто имя, без интонации. Но вчера он говорил «мастер Соларис». Сегодня просто Рина. — Сколько длилось?

— Что длилось?

— Я чувствовал вкус. Несколько секунд. Потом перестал. Сколько?

Я сглотнула. Откуда он знал, что я считала…

— Секунд двадцать. Может, двадцать пять.

Король кивнул. Двадцать пять секунд за шесть лет. Я ещё не знала подробностей, не знала, что с ним случилось. Но двадцать пять секунд, в которые его глаза были живыми, а потом погасли, этого было достаточно.

— Я буду готовить вам три раза в день, — сказала я. Голос звучал твёрдо, руки не дрожали. — Завтрак, обед, ужин. Буду пробовать разные специи, разные сочетания, пока не найду то, что работает лучше всего. Эти двадцать секунд станут тридцатью. Потом сорока. Потом минутой. Я не знаю, что с вами случилось, и вы не обязаны мне рассказывать. Но мне сказали «всё равно», и я приняла это как личное оскорбление.

Морвен посмотрел на меня. Долго. Молча. Грим положил свою лохматую голову на лапы и как-то по-человечески вздохнул.

— Хорошо.

И отвернулся к окну.

Каэль ждал за дверью. По его лицу я поняла: он знает. Каждый раз стоит здесь, когда Морвен ест. Каждый раз надеется.

— Он почувствовал, — сказала я.

Каэль не двинулся. Не моргнул. Но его кадык дёрнулся.

— Двадцать секунд. Может, двадцать пять. Почувствовал вкус и вспомнил что-то. Свою мать, кажется.

Каэль молчал. Долго.

Потом сказал, тихо, совсем не так, как говорил до этого. Не голосом капитана стражи, а голосом человека, который шесть лет смотрит, как его друг превращается в камень:

— Ваш список на пяти страницах…

— На шести.

— Я прослежу лично.

— Спасибо, капитан.

— Каэль, — сказал он. — Просто Каэль. Если это… если это работает.

Я кивнула. Не доверяла голосу.

Каэль кивнул в ответ, коротко, по-военному, и ушёл быстрым шагом. Не оборачиваясь.

В кухню я вернулась на подгибающихся ногах. Хельга, Берта и близнецы молча смотрели на меня. Наверное, у меня было интересное лицо.

— Суп сработал. Мне нужна ещё тыква. Хельга, какие местные овощи сладкие? Морковь? Свёкла? Пастернак?

Хельга посмотрела на мои трясущиеся руки, на мои блестящие глаза.

— Сядь, — сказала она. Не «мастер Соларис». Не «девчонка с юга». Просто «сядь».

Она подвинула мне табурет. Поставила кружку горячего отвара, пахнущего чабрецом и мятой. Местный чай. Не мой, но горячий.

— Пей.

Я пила. Горячее, горькое, живое.

— Хельга. Расскажите мне о нём. О том, что с ним произошло. Мне нужно знать.

Хельга молчала. Посмотрела на Берту. Берта подняла голову от репы и кивнула.

— Проклятие, — сказала Хельга. — Шесть лет назад. Называется «Пустота». Кто наложил, неизвестно. Или не говорят. Он не чувствует ничего. Ни вкуса, ни запаха, ни боли, ни радости, ничего. Живёт, правит, решает, думает, всё как обычно. Но внутри пусто. Как выжженный дом. Стены стоят, а жить некому.

Я поставила кружку.

— Кто-нибудь пытался снять?

— Двое магов погибли при попытке. Он запретил дальнейшие эксперименты.

— И вы все эти шесть лет просто…

— А что нам делать, девочка? — В голосе Хельги не было грубости. Была усталость. Старая, въевшаяся. — Мы кормим его. Он ест, хоть и не чувствует голода. Потому что знает, что тело нуждается в пище. Ест как затачивает меч, потому что надо. И мы готовим, потому что надо.

Она замолчала. Потом тише:

— Он хороший король. Ты это знай. Справедливый. При нём спокойно. Просто…

— Просто он не живёт.

Хельга кивнула.

Берта шмыгнула носом. У одного из близнецов покраснели глаза.

Я встала. Расправила фартук.

— Хельга.

— Что?

— Мне нужна морковь. Много моркови. И свёкла. И мёд. И яблоки. У вас есть яблоки?

Хельга смотрела на меня, на мой курносый нос, на мои руки, пахнущие корицей, и на её лице медленно проступило что-то похожее на надежду.

— Яблоки есть. Зимние. Кислые.

— Кислые с мёдом и корицей, это идеально. Тащите всё, что найдёте. Мне нужно больше двадцати секунд.

Хельга встала. Берта встала. Близнецы рванули к кладовой, толкаясь на ходу.

И впервые за долгое, очень долгое время в кухне замка Валькерхольд стало шумно. Не от приказов, не от рутины. От того, что четыре человека одновременно пытались помочь невысокой кудрявой девчонке с юга, которая решила, что может накормить короля так, чтобы он почувствовал.

Я достала блокнот. Открыла чистую страницу.

«Король. Проклятие 'Пустота". Суп тыквенный с корицей — эффект 20–25 секунд. Вспомнил мать. Руки дрожали. Глаза живые (кратковременно). Запросил добавку.»

Подумала. Дописала:

«Мне нужно больше корицы.»

И ещё, совсем мелко, на полях:

«Интересно, как он улыбается. Если вообще умеет.»

Я закрыла блокнот, сунула его в карман фартука, вытерла глаза рукавом (пыль, северные замки, что вы хотите) и пошла за яблоками.

Двадцать секунд — это только начало. Я обещаю.