Глава 3 · «Пирожки с капустой (подкупные)»

За первую неделю в Валькерхольде я узнала о проклятии «Пустота» больше, чем хотела, о северной кухне больше, чем ожидала, и о самой себе больше, чем мне было комфортно.

А ещё я завела дневник.

Не обычный, девичий, в котором «дорогой дневник, сегодня король на меня посмотрел, и я чуть не уронила половник». Нет. Профессиональный. Исследовательский. С таблицами, пометками на полях и системой условных обозначений.

Выглядело это примерно так:

День 2. Завтрак. Каша овсяная с мёдом и мускатным орехом. Спектр: тепло, мягкость. Эффект: 15 секунд. Реакция: замедлил жевание. Глаза без изменений. Лёгкий тремор правой руки. Запросил вторую порцию (!!!).

День 2. Обед. Морковный крем-суп с имбирём и куркумой. Спектр: бодрость, энергия. Эффект: 25 секунд. Реакция: выпрямился. Глаза ЖИВЫЕ (кратковременно, ~10 сек из 25). Сказал: «Это другое». Не уточнил, что «другое». Типичный валькериец.

День 2. Ужин. Рагу из говядины с розмарином и чабрецом. Спектр: покой, надёжность. Эффект: 30 секунд (!!!). Реакция: положил ложку. Посмотрел на Грима. Протянул руку. Чуть дотронулся. Рука опустилась. Проклятие вернулось. Съел остальное молча. Грим скулил.

Я перечитывала записи каждый вечер, лёжа под четырьмя одеялами (пятое принёс Каэль на третий день, молча, без объяснений, просто положил у двери; у этого гранитного человека где-то глубоко внутри пряталось сердце размером с его же кулак). Одежду мне выдали чуть ранее. Практически такую же как моя, просто из более теплой ткани.

Закономерности проклятья вырисовывались медленно, как узор на запотевшем стекле.

Корица давала самый стабильный эффект: двадцать-тридцать секунд. Тепло, уют, ностальгия. Морвен реагировал каждый раз, пусть по-разному, пусть не одинаково ярко, но реагировал. Корица стала моим фундаментом, базовой нотой, от которой я строила всё остальное.

Шафран был мощнее, но короче. Пятнадцать секунд, зато каких! На третий день я подала ему шафрановое ризотто (пришлось импровизировать с местным ячменём вместо нормального риса), и Морвен впервые закрыл глаза. Не от пустоты, а от удовольствия. На пятнадцать секунд лицо тёмного короля стало лицом обычного человека, который наслаждается едой.

У меня дрогнули руки, и я чуть не выронила кувшин с водой. Чисто профессиональная реакция конечно же. Мастер наблюдает за результатом эксперимента. Всё.

Мята давала десять секунд, зато ясность. После мятного соуса к рыбе Морвен посмотрел на меня осмысленно, чётко и сказал: «У вас веснушки.» Потом проклятие вернулось, и он добавил ровным голосом: «Это было наблюдение, не комплимент.»

Спасибо, Ваше Величество. Я бы и не подумала. Совершенно точно не подумала. И щёки у меня покраснели от жара кухонного очага, а не от чего-то другого.

Розмарин приносил память. Тридцать секунд, и Морвен вспоминал. Не рассказывал, но я видела по глазам. Они становились не пустыми, а далёкими, как будто он смотрел не на меня, а в прошлое. После розмарина он всегда молчал дольше обычного, и это молчание было другого сорта. Не пустое. Полное.

А потом был имбирь.

Четвёртый день. Ужин.

Я была в прекрасном настроении. Утренние булочки с корицей дали тридцать пять секунд, рекорд. Обеденная уха с шафраном стабильные двадцать. И я решила попробовать что-то новое. Имбирь. Энергия. Бодрость. Может быть, в больших дозах, азарт, жар.

Я приготовила свинину в имбирно-медовой глазури. Положила имбиря щедро, свежего, натёртого, жгучего. Вложила энергию и радость, ту горячую, бурлящую радость, которую чувствуешь, когда всё получается, когда тесто поднимается идеально, и ты знаешь, что ты лучшая.

Поставила тарелку перед Морвеном. Отступила. Привычно приготовилась наблюдать.

Он взял вилку. Отрезал кусок. Съел.

Секунда. Всё нормально.

А потом его рука сжалась на вилке так, что побелели костяшки.

Его глаза вспыхнули. Не мягко, не тепло, не как с корицей. Полыхнули, как угли, в которые плеснули масла. Серо-голубой лёд раскололся, и из-под него хлынуло не тепло, не свет. Ярость. Чистая, первобытная, шестилетняя ярость, которая копилась за стеной проклятия и не находила выхода. И вот, нашла.

Морвен встал.

Стул отлетел к стене.

Температура в комнате рухнула. Я увидела свой выдох. Пар изо рта. В закрытом помещении. Летом.

Наконец узнала, почему все враги так боятся Темного короля. На свою бедовую голову.

Стены покрылись инеем, серебристым, тонким. Он расползался от Морвена, как живой, по камню, по дереву, по стеклу. Кубок на столе замёрз, вино внутри превратилось в бордовый лёд. Свечи погасли. Все разом.

Грим шарахнулся в угол, поджав хвост. Грим, пёс размером с телёнка, который мог загрызть медведя, поджал хвост и скулил.

Морвен стоял, и воздух вокруг гудел. Стихийная магия хлестала из него, неконтролируемая, дикая. Лёд на стенах становился толще. Окно треснуло, тонкая линия побежала по стеклу.

Я стояла в трёх шагах. Не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, а в голове билась одна мысль, тупая и яркая, как аварийный колокол: это ты натворила, Соларис, ты и твой имбирь.

Потому что я поняла, что произошло. Имбирь, специя с характером. Берёт эмоцию, усиливает, выворачивает. Я вложила радость, но, если человек несёт в себе шесть лет невыраженной, запертой ярости, имбирь не откроет дверь. Он вышибет её. Сапогом. Как судьба.

Мне было страшно. По-настоящему, до звона в ушах. Но я тоже упрямая специя, и где-то между «ноги ватные» и «он может заморозить тебя за секунду» включилось что-то, что было сильнее страха. Не знаю, как это назвать. Профессиональная ответственность? Чувство вины? Или просто то, что я видела его глаза и понимала: он сам не знает, что с ним происходит. Шесть лет ничего, и вдруг всё разом. Как плотину прорвало.

— Ваше Величество, — сказала я. Голос дрожал на каждой гласной, но я сказала. — Морвен.

Он повернул голову. Глаза горели. Там, в серо-голубой глубине, плясало что-то живое, бешеное. Он смотрел на меня и не понимал, что происходит.

— Дышите, — сказала я и заставила ватную ногу шагнуть. — Это имбирь. Он так работает. Это пройдёт. Слышите? Это пройдёт.

Морвен смотрел. Дыхание рваное, тяжёлое. Он дышал так, будто забыл, как, и вспоминал на ходу. Иней на стенах перестал расползаться. Гул стих. Чуть-чуть.

— Рина, уйдите.

— Нет.

— Я себя не контролирую…

— Я вижу. Всё равно нет.

— Я могу…

— Можете. Но не сделаете. Дышите.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Иней начал таять. Медленно, нехотя, как будто магия цеплялась за стены, не желая уходить. Ей наконец дали волю, и она не хотела обратно.

Морвен закрыл глаза. Плечи опустились. Кулаки разжались. Проклятие захлопнулось.

Когда он открыл глаза, они снова были стеклянными. Мёртвыми.

— Имбирь, — сказал он ровно.

— Да.

— Больше не надо.

— Целиком и полностью согласна.

Пауза. Он посмотрел на потёки от растаявшего инея, на трещину в окне, на опрокинутый стул.

— Я повредил столовую.

— Немножко.

— Мне следует извиниться.

— Перед столовой?

Он посмотрел на меня. И один угол его рта дрогнул. Еле заметно. На миллиметр. Мне могло показаться, свет был тусклый, свечи погасли.

Но мне не показалось.

— Перед вами, — сказал он. — Я мог вас заморозить.

— Не могли. Я слишком упрямая, чтобы замёрзнуть.

— Это не имеет биологического смысла.

— Ваше Величество, если бы я руководствовалась биологическим смыслом, я бы не поехала из тёплого Солирена в ваш ледяной замок готовить для человека, которому всё равно, что он ест. Биологический смысл не мой конёк. И в этом моя сила.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Грим осторожно вылез из угла, подошёл и ткнулся мне в ладонь мокрым носом. Я машинально почесала его за ушком. Мягким, теплым, очень большим ушком. Всем нам сейчас требовалась моральная поддержка, даже собаке. Кто бы сказал мне пару недель назад, что я, которая шарахалась от мелкой шавки соседки, буду стоять и гладить пушистого песика с внешность волка и размером с пони, назвала бы грязным лгуном. Но вот же стою, тереблю ему уши и холку. Грим по-щенячьи поскуливает и пыхтит, я успокаиваю нервы, зарываясь рукой в густой теплый мех.

— Имбирь вычеркните из меню, — сказал Морвен.

— Уже. Мысленно. Красным. И обвела. И поставила три восклицательных знака.

— Хорошо.

— И черепом с костями на полях.

— Достаточно, мастер Соларис.

Уголок рта. Опять. Я не выдумала. Не показалось.

Запись в дневнике тем вечером:

День 4. Ужин. Свинина в имбирно-медовой глазури. Спектр: энергия/жар. Эффект: ~40 секунд. Реакция: НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЙ МАГИЧЕСКИЙ ВЫБРОС. Столовая покрылась льдом. Окно треснуло. Кубок замёрз. Грим испугался. Я — еще больше.

ИМБИРЬ — НИКОГДА. БОЛЬШЕ. НИКОГДА!!!

p.s. Каэль, когда узнал, побледнел. КАЭЛЬ ПОБЛЕДНЕЛ. Я не думала, что это возможно.

p.p.s. Морвен почти улыбнулся. Не считается. Но почти.

На пятый день произошло два важных события.

Первое: я испекла пирожки.

Второе: я познакомилась с Лейрой.

Но по порядку.

Пирожки были стратегическим решением. За четыре дня я поняла простую вещь: Морвен не единственный человек в замке, с которым мне нужен общий язык. Каэль ключевая фигура. Правая рука короля, проводник между мной и всем остальным. После списка специй (шесть страниц, доставлены лично, на следующий день) мы были в состоянии вооружённого нейтралитета.

Мне нужен был не нейтралитет. Мне нужен был союзник.

И я знала, чем его купить. Секрет, который знает каждый повар: нет на свете человека, которого нельзя подкупить едой. Нет. Ни одного. Вопрос только в том, какой именно.

С Каэлем подсказка была очевидной. На третий день, когда я пекла булочки для Морвена, я заметила, что Каэль стоит в дверях и смотрит. Не на меня, не на булочки. На пирожные. Маленькие, миндальные, с сахарной пудрой, которые я готовила для себя, потому что скучала по дому. Каэль смотрел на них, как голодный волк на ягнёнка. Нет, хуже. Как голодный волк, который знает, что ягнёнок не для него, и героически отводит взгляд, и страдает.

Я предложила. Он отказался. «Я на службе.»

Ага.

Я запомнила.

На пятый день я испекла пирожки с капустой. Огромный поднос. Не для Морвена, для него отдельное меню, каждое блюдо продумано до молекулы. Для Каэля. И для всех, кто будет проходить мимо кухни и делать вид, что не принюхивается.

Тесто сдобное: на сливочном масле, мягкое, золотистое. Начинка: капуста, тушёная с луком и яйцом, чуть сахара для баланса, чуть перца для характера. Простые, честные пирожки, без кулинарной магии. Мой секретный инструмент дипломатии.

Разложила на противне, накрыла полотенцем, поставила на стол у входа в кухню. Там, где проходит каждый. Там, где запах невозможно не учуять.

И стала ждать.

Первым пришёл Эрик (или Торин, тот, что повыше). Сделал вид, что ищет воду. Потом, что проверяет огонь в очаге. Потом покосился на пирожки и сглотнул так громко, что Берта в углу вздрогнула.

— Бери, — сказала я.

Он схватил пирожок, откусил, и его лицо расплылось в блаженной улыбке. Первая искренняя эмоция, которую я видела на валькерийском лице с момента приезда. Я чуть не прослезилась от гордости.

— Это вофторг, — сказал он с набитым ртом, — мафтер Фоларис…

— Рина. И не говори с набитым ртом.

Второй близнец явился через три минуты. Телепатия, наверное, кто их этих северных разберет. Тот же маршрут: вода, тряпка, огонь, пирожок. Только этот ел молча, сосредоточенно, с видом человека, который решает важнейшую задачу в жизни. Доел, посмотрел на противень, посмотрел на меня и произнёс единственное слово:

— Ещё?

— Бери.

Он взял два. Один спрятал за пазуху. Я сделала вид, что не заметила.

Хельга пришла через десять минут. С видом женщины, которую ничто в этом мире не способно удивить, а уж тем более какие-то пирожки. Взяла один. Откусила. Пожевала медленно, придирчиво, с выражением мастера, который оценивает работу подмастерья.

— Тесто сдобное?

— На масле, с молоком.

— Мы так не печём.

— Я знаю.

— Покажешь?

— С удовольствием.

Хельга взяла второй пирожок. Это был ответ.

Берта, само собой, съела свой молча, пробормотала «в наше время капусту клали больше», продолжила чистить репу. Но следующий пирожок завернула в платок и спрятала в карман. Я видела. Берта видела, что я видела. Мы обе решили, что этого разговора не было.

И наконец, Каэль.

Каэль пришёл через полчаса. Встал в дверях, как всегда, заполняя проём целиком, и уставился на противень с выражением человека, переживающего глубокий внутренний кризис.

Я сделала вид, что не замечаю. Месила тесто для завтрашнего хлеба, напевала солиренскую песенку и совершенно, абсолютно не обращала внимания на капитана королевской стражи, который стоял в дверях и боролся с собой.

Минута. Две. Три.

Каэль откашлялся.

— Мастер Соларис.

— Рина, — поправила я, не оборачиваясь.

— Рина. Это… пирожки?

— С капустой. Угощайтесь.

— Я на…

— На службе, помню. Каэль. Вы огромный мужчина, который весь день носит на себе двадцать кило стали, тренирует солдат и стоит за дверями, пока ваш король ест. Вы тратите энергии больше, чем кузнечный мех. И отказываетесь от пирожка?

Каэль молчал.

— Это не яд. Не магия. Просто тесто и капуста. Никаких подвохов.

Его рука, размером с хорошую лопату, зависла над противнем.

— Они горячие? — спросил он, и в голосе проскользнула такая надежда, что мне захотелось его обнять. Вернее, попытаться обнять, потому что обхватить Каэля целиком у меня не хватило бы размаха рук.

— Почти. Только из печи. Накрытые остыть не успели. Но вам надо торопиться.

Каэль взял пирожок. Посмотрел на него, как воин смотрит на незнакомое оружие.

Откусил.

Закрыл глаза.

Я видела много всего за свою жизнь, но зрелище капитана стражи с закрытыми глазами и пирожком в руке превзошло всё. Суровый, страшный, вырубленный из камня человек жевал пирожок, и на его лице было написано чистое, незамутнённое, детское блаженство.

Он открыл глаза. Посмотрел на пирожок. На меня. На противень.

— Можно, — он сказал это не как вопрос, а как капитуляцию, — ещё один?

— Можно три.

Каэль взял три. Съел в тишине, каждый с тем же выражением священнодействия. Когда последний пирожок исчез, он вытер руки о штаны (я закрыла на это глаза, потому что учить капитана стражи пользоваться салфетками пока рано), посмотрел на меня и сказал:

— Рина.

— Да?

— Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится…

— Список специй на шести страницах?

— На двенадцати, — сказал Каэль серьёзно. — Если понадобится.

Я улыбнулась. Он не улыбнулся, но уголок рта дрогнул, и по валькерийским меркам это был практически истерический хохот.

Пирожки. Я же говорила. Секретное оружие.

Запись в дневнике:

День 5. Стратегическая операция «Пирожок» — успех. Каэль нейтрализован. Повторять раз в два-три дня. Тесто сдобное, начинка капуста, не экономить масло. Слабое место капитана — выпечка. Взять на вооружение.

Примечание: выяснить, любит ли он сладкое. Подозреваю, да. Подозреваю, яростно скрывает.

Второе событие пятого дня случилось вечером, когда я шла из кухни к себе. Уставшая, пахнущая капустой и корицей, с блокнотом под мышкой и остатками теста под ногтями.

Коридоры Валькерхольда вечером это отдельное удовольствие. Факелы горят через один, тени длинные, каждый шаг отдаётся эхом. Я не боялась. Слишком сильно утала для страха. Страх требует энергии, а моя ушла в пирожки, шафрановый крем для Морвена и в попытку объяснить Торину, что чеснок нужно давить плоской стороной ножа, а не колотить кулаком.

Поворот, коридор, лестница, ещё поворот, и я столкнулась нос к носу с женщиной, которая тоже не ожидала встретить живую душу. Мы обе вскрикнули, она коротко и зло, я длинно и нелепо, и отшатнулись друг от друга.

— Демоны северные. Вы кто?

Женщина была высокая, тонкая, тёмноволосая. Лицо красивое, если бы не выражение «я убью всё живое в радиусе десяти шагов».

— Лейра. Дворцовая травница. А вы та южная повариха, которая кормит короля, и у него трясутся руки?

Слухи, значит, расходятся быстро. Даже в замке, где все молчат.

— Мастер Рина Соларис, кулинарный маг. И да, это я. Руки тряслись двадцать секунд. Это прогресс.

Лейра оглядела меня с головы до ног. Медленно, оценивающе. Я знала, что она видит: невысокую девицу с взлохмаченными волосами, веснушками, фартуком в пятнах и запахом капусты.

— Хм, — сказала Лейра.

— «Хм» это хорошо или плохо?

— Это «хм». Вы та, из-за которой Каэль улыбался?

— Каэль не улыбался.

— Каэль почти улыбался. В этом замке это событие. Последний раз он почти улыбался три года назад, когда его лошадь не упала в пропасть.

Мне нравилась эта женщина. Пока осторожно, но нравилась.

— Пирожки с капустой, — сказала я. — Действуют на всех.

— На меня не подействуют, — отрезала Лейра.

— Спорим?

Лейра посмотрела на меня. Я на неё. Пауза длиною в валькерийскую зиму. Потом Лейра фыркнула, не грубо, а с неохотным одобрением. Так фыркает кошка, когда решает, что ты не совсем безнадёжен.

— Зайдите ко мне. У меня есть нормальный травяной отвар, не та бурда, которой вас поит Хельга. И мне нужно вас осмотреть.

— Осмотреть?

— Вы кулинарный маг, который каждый день вкладывает эмоциональную магию в еду. Отдаёте энергию. Кто-нибудь проверяет, сколько у вас осталось?

Я открыла рот. Закрыла. Никто. Включая меня.

— Вот именно, — сказала Лейра с мрачным удовлетворением. — Идёмте.

Комната Лейры оказалась тёплой. По валькерийским меркам практически тропики. Камин жаркий, на полках банки с травами и настойками, запах мяты, лаванды и чего-то горького, лекарственного.

— Сядьте. Руку.

Я протянула руку. Лейра взяла моё запястье, пальцы длинные, прохладные, сильные. Закрыла глаза. Я почувствовала лёгкое покалывание диагностической магии.

Лейра молчала, и пока она молчала, другой рукой машинально потянулась к ступке на столе и начала перетирать какие-то сухие листья. Привычка. Как я теребила фартук, когда нервничала, Лейра перетирала травы.

— Вы отдаёте слишком много, — сказала она наконец.

— Я мастер Гильдии. Знаю свои пределы.

— Нет. Не знаете. — Лейра открыла глаза, и в них было не раздражение, а беспокойство. Настоящее, плохо спрятанное. — Сколько раз в неделю вы готовили с магией в Солирене?

— Раз пять. Шесть. Не каждый день.

— А здесь каждый день. Трижды. Каждый раз на полную мощность. Вы тратите себя быстрее, чем восстанавливаетесь.

Она встала, пересекла комнату, сняла с полки толстую склянку, вернулась, снова села, всё это, не отпуская мою руку. Лейра не сидела на месте, я заметила. Думала в движении. Мне это было знакомо. Я так же мечусь по кухне, когда рецепт не складывается.

— Два варианта, — сказала она, поставив склянку на стол. — Первый: снизить интенсивность. Готовить с магией дважды в день. Один приём обычная еда.

— Нет. Три раза, три шанса. Я не могу у него отнять шанс. Он шесть лет…

— Я знаю, сколько он без чувств, — оборвала Лейра. Её пальцы на моём запястье сжались чуть сильнее. — Я тут была всё это время. Не рассказывайте мне, каково это.

Пауза. Тяжёлая. За колючестью Лейры пряталось не просто дурное настроение. Там были шесть лет беспомощности. Шесть лет наблюдения за человеком, которому ты не можешь помочь, хотя ты целительница, хотя это твоя работа, хотя ты каждый день проходишь мимо его двери и знаешь, что за ней пустота.

— Простите, — сказала я тихо.

Лейра махнула рукой. Резко, зло, на себя, не на меня.

— Второй вариант. — Она откупорила склянку, и запах, который из неё вырвался, заставил мои глаза заслезиться. — Восстановительный отвар. Каждый вечер. Без пропусков. Он гадкий, горький и пахнет как обувь тролля, но восполняет магический резерв процентов на шестьдесят. Достаточно, чтобы вы не свалились через месяц.

— Обувь тролля, — повторила я, принюхиваясь. Обувь тролля была комплимент этому запаху. Честно.

— Я предупредила.

— Я кулинарный маг, Лейра. Я не могу пить то, что пахнет как обувь тролля. Это противоречит всему, во что я верю.

Лейра улыбнулась. Впервые. Тонко, остро, как лезвие, но улыбнулась.

— Добавьте мёд. Будет пахнуть как обувь тролля с мёдом.

Я рассмеялась. Лейра смотрела на меня, и за колючками, за ядом, за усталостью мелькнуло что-то тёплое.

— Вы странная, — сказала она. — Южанка с веснушками, которая приехала кормить нашего короля и плачет в тесто.

— Я не плачу в тесто!

— Хельга рассказала.

— Хельга предательница.

— Хельга моя подруга. Мы тут все друг о друге знаем всё. Замок маленький, зимы длинные. Привыкайте.

Я вздохнула. Посмотрела на Лейру, на её тёмные волосы, собранные в строгий узел, на руки в пятнах от трав. И приняла решение.

— Лейра. Мне нужна ваша помощь. Не просто отвар на ночь. Мне нужен партнёр. Кто-то, кто понимает магию проклятия, кто поможет подобрать ингредиенты, кто проверит, что я не убиваю себя, пока пытаюсь его вытащить.

Лейра молчала. Встала, прошлась по комнате, переставила две банки на полке (они и так стояли ровно, но ей нужно было что-то делать руками).

— Вы знаете, что два мага, которые пытались снять проклятие, погибли?

— Знаю. Но я не снимаю. Я нахожу обходной путь.гоь Через еду. Через вкус.

Лейра повернулась ко мне. Прислонилась к полке, скрестила руки.

— Это тоже опасно. Проклятие «Пустота» не стена. Это паразит. Оно живёт в нём, питается его чувствами, не хочет, чтобы он чувствовал. Когда вы пробиваете брешь, проклятие замечает. И сопротивляется. Каждый раз сильнее.

Я похолодела. Не от климата. От её слов.

— То есть с каждым разом будет сложнее?

— С каждым разом опаснее. Для обоих. Для него, потому что каждый прорыв и захлопывание это стресс для магического ядра. Для вас, потому что проклятие может начать атаковать источник. То есть вас.

Тишина. Камин. Ветер за окном.

— Но он чувствует, — сказала я. — Двадцать секунд. Тридцать. Вы видели его глаза, Лейра? После тыквенного супа он вспомнил мать. Он сказал «ещё». Вы хотите, чтобы я остановилась?

Лейра смотрела на меня долго. Потом, тихо, почти шёпотом:

— Нет.

— Тогда помогите.

— Вы ненормальная южанка.

— Да.

— Вы можете пострадать.

— Да.

— И всё равно будете готовить.

— Три раза в день. Каждый день. Пока контракт не закончится или пока…

Я замолчала. «Или пока» что? Я не знала. Но это не останавливало.

Лейра вздохнула, достала вторую склянку (ещё хуже первой, судя по запаху), налила в кружку, протянула мне.

— Каждый вечер. Без пропусков.

Я взяла кружку. Понюхала. О боги.

— Мёд? — жалобно спросила я.

— Много мёда, — подтвердила Лейра. И добавила тихо, так тихо, что я едва расслышала: — Спасибо.

— За что?

— За то, что вы здесь. За двадцать секунд. Это больше, чем мы все вместе смогли за шесть лет.

Я посмотрела на неё. На усталое лицо, на тёмные влажные глаза. Злые от бессилия. От того, что шесть лет смотрела и не могла помочь. А теперь появился шанс, и этот шанс маленькая веснушчатая повариха с юга, которая даже не понимает, во что ввязалась.

— Лейра.

— Что ещё?

— Вы любите пирожки с капустой?

— Ненавижу.

— А с чем?

— С мясом. И чтобы тесто хрустящее.

— Завтра будут.

Лейра фыркнула. Но уголки губ дрогнули. Я это заметила, у меня уже глаз намётанный.

Два союзника за один день. Пирожки, стратегическое оружие массового подкупа. Мастер Соларис в деле.

В комнату я добралась к полуночи. Выпила отвар Лейры (три ложки мёда, и всё равно на вкус как страдание в жидкой форме), запила водой, ещё водой, ещё, села на кровать, открыла дневник.

День 5. Пирожки работают. Каэль мой. Лейра моя (и источник жизненно важных гадких отваров). Хельга предательница (полезная). Берта прячет пирожки в карман.

Морвен сегодня: завтрак, каша с мёдом и корицей (25 сек), обед, шафрановый крем-суп (20 сек), ужин, мясо с розмарином и тимьяном (30 сек). Розмарин стабильно 25–30. Шафран ярче, но короче. Корица базовая нота, надёжная.

Лейра сказала: проклятие это паразит. Сопротивляется. С каждым разом сильнее.

Я остановилась. Покусала карандаш.

Вопрос: если проклятие сопротивляется, значит, чувствует угрозу. Значит, то, что я делаю, работает. Значит, нужно не просто сильнее, а умнее. Не таран, а отмычка. Найти комбинацию, которая пробивает эффективнее с меньшей затратой.

Для этого нужно знать Морвена. Не короля, не пациента. Человека. Какие воспоминания сильнее? Какие эмоции он помнит ярче?

Для этого нужно, чтобы он мне доверял.

А для этого нужно время, терпение и много корицы.

Я закрыла дневник. Задула свечу. Легла.

За окном дул ветер, шумело море, в окно заглядывала бледная северная луна. Не моя луна. Не моё небо. Не мой дом.

Но где-то в этом замке человек, который шесть лет не чувствовал вкуса, а сегодня почувствовал. И сказал «ещё». И его рука дрожала. И его глаза были живыми.

Двадцать секунд.

Завтра будет тридцать.