Глава 4 · «Завтрак на двоих (нежеланный)»

На девятый день Морвен вызвал меня в малую столовую.

Не к завтраку, а до. Раннее утро, серый свет за окнами, замок ещё спал. Не спали только стража на стенах и я, потому что повар встаёт раньше всех. Это закон природы.

Я пришла в фартуке, с мукой на щеке и тем выражением лица, которое бывает у человека после трёх часов сна и одной чашки отвратительного восстановительного отвара.

Морвен сидел за столом. Грим у его ног. Он поднял голову и неожиданно вильнул мне хвостом. Я подавила желание помахать в ответ.

На столе было пусто. Ни еды, ни бумаг. Просто стол, король и собака.

— Ваше Величество.

— Рина. Сядьте.

Я села напротив. Между нами два метра тёмного дерева и шесть лет проклятия.

— Я хочу обсудить расписание приёмов пищи, — сказал Морвен.

— Три раза в день. Завтрак, обед, ужин. Мы это обсуждали.

— Я хочу изменить формат.

Я насторожилась. «Изменить формат» в устах человека без интонаций могло означать что угодно. От «давайте есть четыре раза» до «давайте не есть вообще». С Морвеном никогда не знаешь.

— Слушаю.

Он помолчал. Две секунды. Пять. Восемь.

Я уже привыкла к его паузам. Морвен не тянул время. Он подбирал слова, как я подбираю специи: тщательно, придирчиво, проверяя каждое на точность. Слова без эмоций как еда без вкуса, и он это знал. Пытался компенсировать точностью то, чего не мог дать чувством.

— Когда вы рядом, эффект длится дольше, — сказал он наконец.

— В каком смысле?

— В прямом. Я заметил закономерность. Когда вы подаёте еду и остаётесь в столовой, эффект двадцать пять, тридцать секунд. Когда подаёте и уходите, пятнадцать, двадцать.

Я уставилась на него.

— Вы считали?

— Да.

— Каждый раз?

— Каждый раз. Секунды — это единственное, что у меня есть, Рина. Я их считаю.

Что-то внутри меня сжалось. Маленькое, болезненное, как ожог от брызнувшего масла. Вроде ерунда, но жжёт.

Считала не только я. Каждый раз, когда его глаза оживали на двадцать секунд, он не наслаждался, не растворялся в ощущении. Он считал. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Запомнить число, если нельзя запомнить ощущение.

— Я хочу, чтобы вы ели вместе со мной, — продолжил Морвен тем же тоном, каким наверняка обсуждал налоговые реформы. — Все три приёма пищи. Здесь, за этим столом. Ваше присутствие увеличивает длительность эффекта. Это логичное решение.

— Логичное, — повторила я.

— Да.

— Вы хотите, чтобы я, ваш повар, ела вместе с вами, королём, за одним столом. Три раза в день.

— Я не вижу проблемы.

— Проблема в том, что я повар, а вы король. Существует протокол. Этикет. Правила, которые…

— Я король. Я устанавливаю протокол.

Вот жеж… И не поспорить. Мне показалось, или Грим мне подмигнул?

— Ваше Величество…

— Морвен, — сказал он.

Я осеклась.

— Что?

— Если мы будем есть вместе трижды в день, обращение «Ваше Величество» будет занимать неоправданно много времени. Морвен. Короче и эффективнее.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Он сегодня решил меня довести.

— Вы понимаете, как это выглядит? Совместные завтраки, обеды, ужины, каждый день, еще и звать вас по имени… Люди будут говорить.

— Люди и так говорят. Что южная ведьма околдовала короля. Что вы подсыпаете приворотное зелье. Что я забираю вашу жизненную силу.

— И вас это не…

— Меня ничего не беспокоит. В этом преимущество проклятия.

Я уставилась на него. Он на меня. Его красивое лицо как обычно ничего не выражало. Но в словах «преимущество проклятия» мелькнуло что-то такое… не ирония, он не мог быть ироничным. Тень иронии. Скелет шутки, с которого сняли всё мясо.

Этот человек когда-то умел шутить. И где-то внутри, за стеной, ещё помнил как.

— Хорошо, — сказала я, потому что он прав. Тридцать секунд лучше двадцати. Для него, для тех мгновений, когда он живой. — Но у меня условия.

— Условия, — он чуть склонил голову. Я уже знала этот жест: слушает внимательно.

— Первое. Я не буду сидеть молча. Не могу. Физически. Я разговариваю, когда ем, когда готовлю и когда сплю. Лейра проходила мимо моей двери и подтвердила.

— Меня ничего не раздражает, — напомнил он.

— Второе. Я буду есть свою еду, обычную, без магии. Если я буду каждый приём хлебать собственную кулинарную магию, через неделю буду рыдать в тарелку или бросаться на людей. Кулинарный маг не ест свою магическую еду. Как врач, который не лечит сам себя.

— Разумно.

— И третье. Вы будете мне рассказывать. Что чувствуете, когда едите. Какие воспоминания приходят. Что сильнее, что слабее. Мне нужна обратная связь. Не просто «ещё» и «всё равно». Иначе я работаю вслепую.

Он молчал. Долго, даже по его меркам. Грим вздохнул у его ног.

— Я не уверен, что смогу описать. Я не помню слов для чувств. Помню, что они существовали. Что «радость» — это что-то лёгкое. Что «тоска» — тяжёлое. Но описать… как описать вкус человеку, который никогда не ел?

— Вы ели, — сказала я мягко. — Вы помните. Просто давно. Давайте попробуем.

Ещё одна пауза. Короче предыдущей. Почти незаметная.

— Хорошо.

Первый совместный завтрак был неловким.

Не катастрофой. Я ожидала чего угодно и мысленно подготовила пять сценариев отступления, включая «уронить тарелку и сбежать». Но нет. Просто неловко.

Я сидела напротив Морвена. Два прибора, две тарелки. Его: каша овсяная с мёдом, корицей и тёртым яблоком, магия на полную. Моя: та же каша, просто каша.

Он ел. Я ела. Грим лежал под столом и тыкался носом мне в колено. Я трепала его за теплое ушко и успокаивалась.

Тишина.

Я продержалась полторы минуты.

— Знаете, — сказала я, потому что полторы минуты молчания для меня это как для нормального человека полторы недели, — в Солирене есть такая традиция. За завтраком рассказывают, что снилось.

Морвен посмотрел на меня.

— Мне ничего не снится.

— Никогда?

— Сны требуют эмоций. Или воображения, замешанного на эмоциях. У меня нет ни того, ни другого.

Я на секунду представила это. Шесть лет без снов. Ложишься, закрываешь глаза, и просто темнота. Каждую ночь. Тысячу с лишним ночей подряд.

— Ладно, — сказала я бодро, потому что, если я начну думать об этом, каша встанет мне поперёк горла. — Тогда я расскажу, что снилось мне. Мне снилось, что Перчик, это мой кот, научился говорить и потребовал повышения зарплаты.

Морвен моргнул.

— У вашего кота есть зарплата?

— Еда и крыша над головой, это разве не зарплата? Но Перчик считает, что его недооценивают.

Молчание. Потом:

— Вы разговариваете с котом?

— Я разговариваю со всем. С котом, с тестом, с кастрюлями. Тесто, кстати, самый благодарный собеседник. Никогда не спорит.

Морвен ел кашу. Я болтала. И в какой-то момент заметила, что он слушает. Не просто молчит, а слушает. Поворачивает голову, когда я меняю тему. Чуть наклоняется вперёд, когда я говорю о чём-то, что его задевает.

Проблема в том, что я понятия не имела, что именно его задевает. Он реагировал одинаково на историю о Перчике и на мой рассказ о мамином рецепте варенья. То есть никак. Но слушал.

Ко второму совместному завтраку я перестала нервничать.

К третьему мы начали разговаривать.

Ну, я разговаривала как обычно много, а Морвен задавал вопросы. Короткие, точные, неожиданные. Это было похоже на фехтование: я размахивала шпагой в разные стороны, а он делал один точный укол, от которого я терялась.

На четвёртый день.

— … и вот так мастер Телорин определил, что шафран поддельный. По цвету пыльцы на пальцах. Оказалось, торговец подмешивал куркуму, а цену ставил шафрановую. Скандал был на весь рынок.

— Вы скучаете, — сказал Морвен.

Я запнулась.

— Что?

— По Солирену. По рынку. По мастеру Телорину. Когда вы рассказываете о доме, вы трогаете татуировку на запястье. Каждый раз.

Я опустила глаза. Моя правая рука действительно лежала на левом запястье, пальцы на веточке розмарина. Я даже не заметила.

— Это наблюдение? — спросила я. — Или попытка проявить участие?

— Наблюдение. Участие требует эмоций, которых у меня нет. Но я могу констатировать факт.

— И какой факт?

— Вы скучаете по дому. И всё равно здесь. Это… — он помолчал, подбирая слово, — нелогично.

— Четыреста кронов в месяц — это очень логично.

— Нет. Вы остались не из-за денег. Вы остались после первого супа. До того, как увидели первую выплату.

Я молча ела кашу и думала о том, что человек, лишённый эмоций, оказывается, может быть невыносимо проницательным. И что разговаривать с ним это как чистить лук: вроде простое занятие, а глаза почему-то мокрые.

На пятый день.

— Рина.

— М?

— Вы теребите платье.

— И что?

— Обычно это означает, что вы собираетесь сказать мне что-то, что мне не понравится.

— А вы откуда знаете, что вам не понравится? Вам же всё равно.

— Логический вывод. Вы теребите фартук, значит нервничаете. Вы нервничаете рядом со мной, только когда хотите сообщить плохие новости. Следовательно, новость плохая.

Я уставилась на него.

— Вы невозможный человек.

— Это плохая новость?

— Нет, это было вступление к плохой новости. Плохая новость в том, что запас корицы заканчивается, и новая поставка придёт только через две недели. Мне придётся экспериментировать с другими базовыми специями.

Морвен молча смотрел на меня. Потом:

— Вы нервничали из-за корицы?

— Корица — это основа всего меню! Без неё…

— Я думал, вы нервничали из-за чего-то серьёзного.

— Корица ЭТО серьёзное, Морвен!

Пауза. Его лицо не изменилось, но что-то в воздухе между нами стало легче. Как будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.

— Вы, — сказал он, — единственный человек при дворе, который кричит на меня из-за специй.

— Я не кричала.

— Ваш голос повысился на полтора тона. Для вас это крик.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. И потому что он отслеживал тон моего голоса с точностью до полутонов. И это было… я не знала, что это было. Пугающим? Трогательным? Раздражающим?

Всем сразу.

Грим начал за мной ходить на шестой день совместных завтраков.

Сначала я не заметила. Вышла из столовой после обеда, пошла на кухню, и за мной что-то зацокало. Обернулась: волкодав. Здоровенная лохматая туша на четырёх лапах, с высунутым языком и выражением «мы же куда-то идём? я тоже хочу».

— Грим, — сказала я. — Иди к хозяину.

Грим вильнул хвостом. Хвост ударил по стене с таким звуком, что из соседней комнаты выглянул испуганный слуга.

— Грим. К хозяину. Бегом.

Грим сел. Прямо посреди коридора. Сел и посмотрел на меня янтарными глазами, в которых читалось: «Ты пахнешь мясом, вкусняша. Я остаюсь.»

Я вздохнула.

— Ладно. Но на кухне сидишь в углу и не путаешься под ногами.

Грим радостно поднялся и побежал за мной, цокая когтями по камню. Хельга, увидев волкодава на пороге кухни, обомлела. Близнецы попятились. Берта даже не подняла голову от репы, только пробормотала: «В наше время собак на кухню не пускали.»

— Это не собака, — сказала я. — Это стихийное бедствие на четырёх лапах. Но он королевский, значит, имеет привилегии.

Грим лёг в углу, положил морду на лапы, вздохнул и заснул. Заняв при этом столько места, что Торину (или Эрику?) пришлось обходить его по широкой дуге, чтобы добраться до кладовой.

С того дня Грим провожал меня повсюду. Из кухни в столовую. Из столовой в комнату. Из комнаты обратно на кухню. Валькерхольд маленький замок, и скрыть присутствие пса размером с пони довольно сложно. Люди видели. Люди шептались.

Я слышала обрывки.

«…королевский пёс ходит за поварихой…»

«…говорят, она его заколдовала…»

«…не только пса…»

Последнее я предпочла не расслышать.

Каэль, увидев Грима у моей двери, остановился. Посмотрел на пса, на меня, на пса.

— Грим не уходит от Его Величества, — сказал он. — Никогда. Шесть лет.

— Ну, теперь уходит. К пирожкам и теплу, вот и вся магия.

— Нет. — Каэль смотрел на Грима с таким выражением, что мне стало неуютно. — Грим чувствует. Животные чувствуют то, чего люди не видят. Если он идёт за вами…

Он не договорил. Развернулся и ушёл. Грим проводил его взглядом, зевнул, показав зубы длиной с мой мизинец, и снова уснул.

Я стояла в коридоре и не знала, что с этим делать. С собакой, которая чувствует то, чего люди не видят. С капитаном, который смотрит на это с такой надеждой. И с собой, потому что Грим, когда спал, прижимался ко мне тёплым боком, и от него пахло хвоей и мокрой шерстью, и это было первое за две недели в Валькерхольде, от чего мне стало по-настоящему тепло.

Морвен, узнав про Грима, не сказал ничего. В смысле вообще ничего. Не удивился, не расстроился, не обрадовался. Поднял глаза от тарелки, посмотрел на Грима, который разлёгся у моего стула (у моего, не у его), и вернулся к еде.

На следующее утро на столе стояла третья миска. Для Грима.

Я не стала спрашивать, кто распорядился. Это было и так понятно.

На двенадцатый день, за обедом, я осмелилась на эксперимент.

Не с едой, с разговором.

Морвен ел телятину с розмарином (тридцать секунд, стабильно) и молчал. Я ела свой обед, обычный, без магии, и собиралась с духом.

— Морвен.

— Да?

— Расскажите мне о специях.

Он поднял глаза.

— О специях?

— Каэль упомянул, что вы читаете. В библиотеке. По ночам. Книги о специях.

Пауза. Я ждала. Морвен положил вилку, и мне показалось (а может, не показалось), что его плечи напряглись.

— Каэль слишком много рассказывает.

— Каэль рассказывает ровно столько, сколько нужно, чтобы я могла делать свою работу. Так что? Специи?

— Что именно вы хотите узнать?

— Зачем? Зачем вы читаете о специях, если не можете почувствовать ни одну из них?

Долгое молчание. Грим под столом шумно почесал ухо задней лапой.

— Потому что я помню, что они существуют, — сказал Морвен наконец. — Я помню, что еда имела вкус. Что специи его меняли. Я не помню, как, но помню что. И если я не могу чувствовать, я могу хотя бы знать.

Он говорил это ровно, без эмоций, как всегда. Но слова были… Я не знаю, как объяснить. Как будто кто-то играл мелодию на расстроенном инструменте. Ноты правильные, звук мёртвый, но мелодия всё равно пробивается. Если слушать внимательно.

— Вы знаете, что кориандр и кинза, это одно растение, — сказала я.

— Кориандр, семена. Кинза, листья.

— А что ещё знаете?

— Что шафран самая дорогая специя в мире. Что его собирают вручную, по три рыльца с каждого цветка. Что для одного грамма нужно сто пятьдесят цветков. Что он используется в кулинарной магии как проводник радости.

Он говорил это с интонацией учебника. Но он это знал. Он сидел ночами в библиотеке и читал о шафране. О корице. О ванили. О вещах, которые мог понять только теоретически, как слепой, изучающий теорию цвета.

— Шафран — это не «проводник радости», — сказала я. — Вернее, это тоже. Но это больше. Знаете, как бывает: ты выходишь утром на улицу, и первый снег, и ты ловишь снежинки ртом, и внутри всё звенит? Вот это шафран. Не концепция радости. Сама радость. Живая, звонкая, вкусная.

Морвен слушал. Неподвижно. Его каша остывала.

— А корица?

— Корица — это дом. Воскресное утро, мама печёт булочки, ты просыпаешься от запаха и ещё до того, как открыла глаза, уже счастлива. Корица — это обещание, что будет тепло, что будет сладко, что всё хорошо.

— Розмарин?

— Память. Красивая тоска. Как старая песня, которую пела бабушка. Ты знаешь, что то время прошло, но воспоминание греет, как угли в камине, когда огонь уже потух.

Тишина. Морвен смотрел на меня, и я понимала, что он пытается. Не почувствовать, этого он не мог. Вспомнить. Приложить мои слова к чему-то, что осталось в его памяти. Как подносят осколок к разбитой вазе, проверяя, подходит ли.

— А ваниль? — спросил он.

И тут я покраснела. Потому что ваниль. Потому что ваниль — это тепло кожи, близость, «ты не один». И рассказывать об этом человеку, который сидит напротив тебя и смотрит на тебя своими серо-голубыми замёрзшими глазами, это совсем не то же самое, что рассказывать о корице.

— Ваниль, — сказала я и откашлялась, — это… ну… тоже тепло. Но другое. Не камин, а… присутствие. Когда кто-то рядом, и тебе от этого хорошо. Вот.

Содержательно, Рина. Очень содержательно. На мастерском экзамене за такое описание тебя бы попросили пересдать.

— Ваш голос изменился, — сказал Морвен.

— Нет.

— Повысился на тон. И вы покраснели.

— Это от камина.

— Камин за вашей спиной.

— Значит, от камина за моей спиной! Он очень горячий! Ешьте кашу, Морвен, она остывает!

Он ел. Я ела. Грим вздыхал. И молчание между нами было другим, не пустым, не натянутым. Густым, как хороший соус. С привкусом корицы, шафрана и ванили, о которой мне точно не стоило рассказывать.

Дневник:

День 12. Совместные приёмы пищи, четвёртый день. Эффект стабильно на 5–8 секунд дольше, когда я рядом. Лейра говорит, это Резонанс. Наши магические Сути усиливают друг друга при контакте. Ремесленник плюс стихийник, редкое сочетание. Буду изучать.

Морвен читает о специях по ночам.

Я идиотка.

Нет, правда. Полная, законченная идиотка. Потому что я сижу напротив этого человека три раза в день, и каждый раз, когда он говорит что-нибудь своим ровным мёртвым голосом, у меня…

Нет. Не буду писать. Не буду.

Нужно заказать ещё корицы. Много корицы. Сосредоточиться на корице.

На четырнадцатый день всё чуть не пошло к демонам из-за пудинга.

Нет, пудинг был отличный. Рисовый, с мёдом и мятой, нежность и ясность ума в одной тарелке. Проблема была не в пудинге. Проблема сидела напротив меня в лице советника Тарена, который вошёл в столовую без стука.

Я о Тарене знала мало. Главный советник короля. Каэль упоминал его мельком, без подробностей. Лейра, когда я спросила, поморщилась и сказала: «Умный. Опасный. Не злой, что хуже.» Я тогда не поняла, почему «не злой» хуже. Теперь поняла.

Тарен был невысокий, сухой, лет пятидесяти, с аккуратной серебристой бородкой и глазами, которые улыбались, когда рот не улыбался. Или, наоборот. Его лицо работало по частям, и каждая часть врала отдельно.

Он вошёл, увидел меня за столом напротив короля, увидел Грима у моих ног, увидел два прибора, два стакана, корзинку с хлебом (мой хлеб, свежий, утренний, на который у Морвена не было ни единой реакции, но я всё равно пекла, потому что завтрак без хлеба не завтрак).

— Ваше Величество, — сказал Тарен. Голос мягкий, обходительный, как масло, в которое забыли положить соль. — Я не знал, что у вас гостья.

— Мастер Соларис обедает со мной, — сказал Морвен ровно. — У вас вопрос, Тарен?

— Документы на подпись. Торговое соглашение с Кайратом. Ничего срочного, я могу подождать, пока вы… закончите.

Он произнёс «закончите» с микропаузой перед словом. Крошечной, едва уловимой. Но я уловила. Он не сказал «закончите обедать». Он сказал «закончите» и оставил пустоту, в которую можно было вложить что угодно. «Закончите играть в дом.» «Закончите этот спектакль.» «Закончите тратить время на повариху.»

Морвен, разумеется, ничего не заметил. Или заметил и ему было всё равно. Или заметил и не показал. С ним поди разбери.

— Оставьте на столе, — сказал он. — Я подпишу после обеда.

Тарен положил документы, поклонился, бросил на меня взгляд (быстрый, оценивающий, как бросают взгляд на шахматную доску, определяя, какая фигура стоит на пути) и вышел.

Дверь закрылась. Я выдохнула.

— Я ему не понравилась, — сказала я.

— Тарен оценивает полезность. Вы пока не вписываетесь в его расчёты.

— И это плохо?

— Это зависит от того, во что он вас впишет.

Я посмотрела на дверь, за которой исчез Тарен. Потом на Морвена. Потом на свой пудинг. Пудинг, по крайней мере, не смотрел на меня как на шахматную фигуру.

— Ешьте, — сказала я Морвену. — Мятный пудинг лучше всего тёплым.

Морвен ел пудинг. Двадцать пять секунд ясности. Его глаза стали чётче, острее, и он посмотрел на меня осмысленным взглядом, который я научилась ловить, как ловят солнечные зайчики в пасмурный день.

— Мята, — сказал он. — Прохладная. Чистая. Как… утренний воздух?

— Да! — я подпрыгнула на стуле. — Да, именно! Утренний воздух, после дождя, когда всё свежее!

Он чуть склонил голову. Глаза ещё были живые, ещё несколько секунд.

— Вы радуетесь.

— Ну конечно я радуюсь! Вы только что описали вкус! Первый раз! Своими словами!

Он смотрел на меня. И мне показалось, может быть, наверное, скорее всего нет, но может быть… что уголок его рта дрогнул. Тот самый уголок. На тот самый миллиметр.

А потом проклятие захлопнулось, и свет в его глазах погас. Как задули свечу. Раз, и пустота.

— Вы сказали «утренний воздух», — проговорила я тихо. — Это было правильно. Это было точно. Вы можете, Морвен.

— Я уже не помню, что сказал, — ответил он ровным голосом. — Вернее я помню, что говорил. Но не помню, что чувствовал, когда говорил.

Я сидела, и улыбка на моём лице застыла, как застывает крем, который передержали на холоде. Потому что это и была самая жестокая часть проклятия. Не то, что он не чувствует. А то, что он помнит, что чувствовал. Три секунды назад. И не может вернуться к этому ощущению. Каждый раз. Каждый приём пищи. Вспышка, и темнота. Вспышка, и темнота.

Как жить так? Как он живёт так шесть лет?

Я убрала тарелки. Молча. Морвен смотрел в окно. Грим спал.

По дороге на кухню я столкнулась с женщиной, которую раньше не видела.

Она стояла в конце коридора, у высокого окна. Немолодая, лет пятидесяти, может чуть старше, красивая увядающей, холодной красотой. Тёмные волосы с серебром, прямая спина, платье дорогое, тёмно-зелёное, с серебряной вышивкой. Она смотрела в окно и, казалось, не замечала меня.

Но это было не так. По тому, как чуть дрогнули её пальцы, лежавшие на подоконнике. По тому, как её плечи стали чуть ровнее. Она знала, что я иду. Она ждала.

Грим, шедший за мной, остановился. Не залаял, не зарычал. Просто встал. Шерсть на загривке поднялась, медленно, как трава под ветром. И он смотрел на эту женщину молча, не мигая, и в его янтарных глазах было что-то, от чего мне захотелось отступить на шаг.

— Добрый день, — сказала я, потому что молчать было неуютнее, чем заговорить.

Женщина повернулась. Улыбнулась. Улыбка была безупречной: тёплой, приветливой, материнской.

— Вы, должно быть, мастер Соларис? Наша кулинарная волшебница с юга. Я столько о вас слышала. — Она протянула руку, тонкую, белую, с одним-единственным серебряным кольцом. — Леди Вирен. Вдовствующая королева. Мачеха Его Величества.

Я пожала её руку и склонила голову. Пальцы были холодные. Не прохладные, не свежие. Холодные. Как мясо из ледника.

— Очень приятно, леди Вирен.

— Мне говорили, ваша еда творит чудеса. Что Морвен даже стал есть с удовольствием. Это так радует. Он так давно… мы все так переживаем за него.

Каждое слово правильное. Каждая интонация на месте. Заботливая мачеха, которая переживает за пасынка. Безупречно.

Грим глухо зарычал. Низко, утробно, еле слышно. Я положила руку ему на загривок. Шерсть стояла дыбом.

— Спасибо, леди Вирен. Я стараюсь.

— Я уверена. Ну, не буду задерживать. Вас ждёт кухня.

Она снова улыбнулась, кивнула и ушла. Шаги мягкие, почти бесшумные. Запах остался: что-то цветочное, сладкое, густое. Из тех запахов, которые не выветриваются.

Я стояла в коридоре, и рука всё ещё лежала на загривке Грима. Пёс дрожал. Не от холода, не от страха. От чего-то, чему я не знала названия, но чему доверяла больше, чем безупречной улыбке вдовствующей королевы.

— Что скажешь, Грим? — спросила я тихо.

Грим смотрел в сторону, куда ушла леди Вирен. И молчал. Но шерсть на загривке не опускалась.

На кухне я нашла Хельгу и спросила, стараясь звучать как можно небрежнее:

— Хельга, расскажи мне о леди Вирен?

Хельга перестала месить тесто. Посмотрела на меня. На Грима, который втиснулся в кухню и сел у моих ног.

— Вдова старого короля. Вторая жена. Мачеха Морвена.

— И какая она?

— Заботливая, — сказала Хельга. И замолчала. Долго, выразительно. Потом добавила, вернувшись к тесту: — Очень заботливая.

Она произнесла «заботливая» так, как я произносила «сушёный укроп». С тем же количеством скрытого отвращения и профессионального неодобрения.

Я не стала расспрашивать дальше. Потому что Хельга не из тех, кого можно додавить. И потому что Грим, мой новый мохнатый друг, уже сказал мне всё, что нужно.

Дневник. День 14.

Совместные завтраки продолжаются. Морвен описал вкус мяты: «утренний воздух». Прогресс. Огромный прогресс. Хочу прыгать и кричать. Не прыгаю. Не кричу. Записываю.

Встретила леди Вирен. Мачеха. Улыбается как ангел. Грим от неё дрожит.

Тарен смотрит на меня как на помеху.

Морвен ночами читает о специях.

Грим спит у моей двери.

Я в порядке. Полностью. Совершенно. В полном порядке.

Перечитала предыдущую запись. Зачеркнула «у меня сердце делает что-то странное». Вписала «нужно больше корицы». Потом зачеркнула «нужно больше корицы» и вписала «сердце». Потом зачеркнула всё и нарисовала ступку с пестиком.

Четырнадцать дней. Четырнадцать дней я тут. Осталось сто шестьдесят шесть или около того. Вполне возможно, что за это время я разберусь с проклятием, с меню, с поставками корицы и с собственной головой.

Ладно, с головой вряд ли. Но с корицей точно.