Глава 5 · «Торт шоколадный (запрещенный)»
Шоколад в Валькерии — редкость.
Нет, не так. Шоколад в Валькерии — это примерно, как солнце в Валькерии: все знают, что он существует, теоретически видели пару раз, но в целом обходятся без него и не жалуются.
Я узнала это на пятнадцатый день своего пребывания в замке, когда попыталась найти хоть одну плитку шоколада в кладовой и обнаружила вместо неё ничего. Абсолютное, вызывающее ничего.
— Хельга.
— М?
— Где у вас шоколад?
— Что?
— Шоколад. Коричневый. Сладкий. Тает во рту. Делается из какао-бобов. Самый вкусный десерт.
Хельга посмотрела на меня так, будто я спросила, где у них ручной дракон.
— У нас нет шоколада. Зачем?
Зачем. Она спросила «зачем». Шоколад. Зачем.
Я села на табурет и посмотрела в потолок. Потолок был бесполезен, как обычно: закопчённые своды, пучки трав, никакого шоколада.
— Хельга, мне нужен шоколад. Много шоколада. Это не каприз, это профессиональная необходимость. Шоколад — одна из самых сильных эмоциональных специй в кулинарной магии.
— Специй? Шоколад — это специя?
— Шоколад — это всё: радость, утешение, награда, тепло, счастье, детство и смысл жизни. И мне он нужен. Вчера.
Хельга вздохнула протяжно, по-валькерийски, тем особенным вздохом, который означал «ну вот, опять южанка чего-то хочет». Но записала и передала Каэлю.
Каэль, спасибо пирожкам и миндальным пирожным, которые к этому моменту превратили сурового капитана стражи в моего личного логистического агента, пообещал разобраться.
— Ближайшая поставка из Солирена через десять дней. Могу ускорить до семи, если…
— Семь дней⁈ — я схватила его за рукав кольчуги и тут же пожалела, потому что кольчуга — это больно. — Каэль, мне нужен шоколад через три дня. Максимум.
— Рина. Мы на северном побережье. Ближайший торговый пост с южными товарами в двух днях пути. Это невозможно…
— Три дня, Каэль. Я не прошу, я умоляю. Вот этими глазами, видите? Этими глазами я вас умоляю.
Каэль посмотрел на мои глаза: большие, карие, блестящие, с той степенью отчаяния, которую испытывает повар без ключевого ингредиента. Потом на свои руки. Потом куда-то вдаль, в ту точку пространства, где капитаны стражи ищут ответы на безответные вопросы.
— Четыре, — сказал он. — Если отправлю гонца немедленно и заплачу за срочность. Четыре дня.
— Идеально!
Я подпрыгнула и чуть не обняла его, но вовремя вспомнила, что Каэль при физическом контакте каменеет сильнее обычного, а это, учитывая его базовый уровень, означает практически скалу.
— Могу я узнать, зачем вам шоколад настолько срочно? — осторожно поинтересовался он.
— Пока не могу сказать. Но это важно. Поверьте.
Каэль посмотрел на меня, кивнул коротко, по-военному, и ушёл, на ходу уже отдавая приказы.
Четыре дня. Шоколад будет через четыре дня. А день рождения Морвена через целых пять. Идеально.
О этом великом событии я узнала случайно. Настолько случайно, что, если бы не Лейра и её привычка бормотать себе под нос, я бы так и осталась в неведении, потому что в Валькерхольде об этом не говорили.
Дело было вечером, на исходе четырнадцатого дня. Я сидела у Лейры, пила её восстановительный отвар (по-прежнему обувь тролля, но я уже привыкла — организм человека адаптируется ко всему, даже к этому) и пересказывала ей результаты дня.
— Розмарин с тимьяном стабильно даёт тридцать секунд. Шафран — двадцать, но ярче. Корица — тридцать пять, если вместе с мёдом. Яблочный пирог — две минуты, но это был разовый эффект, не уверена, что повторится с такой же силой. Эмоциональная привязка к воспоминанию на самом деле мощнейший усилитель, только каждый раз нужно новое воспоминание, потому что старое теряет остроту, как нож, которым режешь камень.
Лейра слушала, кивала, делала пометки в тетради (у неё тоже была тетрадь; мы с ней — два одинаковых маньяка с блокнотами). Потом задумчиво пробормотала: «Надо бы до двадцать третьего подготовить усиленный отвар, если она опять будет вкладываться на полную…» — и я насторожилась.
— До двадцать третьего? А что двадцать третьего?
Лейра подняла голову, и на её лице мелькнуло понимание, что она сказала лишнее. И ещё что-то, печаль, может быть. Или усталость.
— Ничего.
— Лейра.
— Ничего, Рина.
— Лейра, я могу быть очень, очень, очень настойчивой. Ты это знаешь. Я неделю выбивала из Каэля информацию, а Каэль — гранитная скала. Ты не гранитная. Ты известняк. Красивый, но крошишься.
Лейра фыркнула, но сдалась.
— Двадцать третьего будет день рождения Морвена. Двадцать девять лет.
Я моргнула.
— День рождения? Через пять дней? И я об этом только узнаю⁈ Да вы с ума сошли, мне надо подготовить целый банкет, мне надо…
Лейра цыкнула на меня, посмотрев долгим, тяжёлым взглядом.
— Его не празднуют. Шесть лет не празднуют. Какой смысл? Он не чувствует радости, не чувствует благодарности, не чувствует разницы между обычным вторником и днём, когда он родился. Советники предлагали формальный приём: традиция, символ. Он отказал. «Нецелесообразно», сказал. Праздновать день рождения человека, который не может праздновать, нецелесообразно.
Нецелесообразно. Я поставила кружку с отваром. Аккуратно. Медленно. Потому что, если бы сделала это быстро, я бы её разбила.
— Шесть лет, — сказала я, и мой голос звучал странно: тихо, ровно и опасно, как кипящее молоко, которое вот-вот убежит. — Шесть лет, и ни один человек в этом замке не отметил его день рождения? Ни один? Ни разу? Ни свечи, ни подарка, ни хотя бы «поздравляю, Ваше Величество, рада, что вы живы»?
— Он сам запретил…
— Мне плевать, что он запретил! — я встала, и табурет скрипнул по каменному полу. — Он запретил? Он не чувствует? Ему нецелесообразно? Знаете, что нецелесообразно? Шесть лет делать вид, что человек не родился! Позволять проклятию отнять у него ещё и это! Проклятие забрало чувства, ладно. Но день рождения не чувство, Лейра. Это факт. Он родился. Он жив. И кто-то, хоть кто-то, должен ему об этом сказать!
Лейра смотрела на меня молча, и её тёмные глаза блестели.
— Ты собираешься, — произнесла она. Не вопросительно, утвердительно.
— Я собираюсь испечь ему торт. Шоколадный. Лучший шоколадный торт в его жизни. Поставлю двадцать девять свечей, принесу лично и скажу «с днём рождения». Если он выгонит меня, пусть выгоняет. Но сначала он попробует. Еще ни один человек не смог устоять против моего шоколадного торта. Даже без магии. А я собираюсь вложиться так, что он язык проглотит от счастья!
Лейра молчала секунд десять. Потом произнесла:
— Тебе нужен усиленный восстановительный отвар. Если ты будешь вкладываться так, как я думаю, стандартного не хватит.
— Это «да»?
— Это «я приготовлю тебе отвар и буду стоять за дверью на случай, если ты упадёшь в обморок». Ты ненормальная южанка, и я устала тебе это говорить.
Я обняла её быстро, крепко, неожиданно для нас обеих. Лейра застыла, как кошка, которую обняли без предупреждения. Потом неохотно, медленно, будто вспоминая забытый навык, положила руку мне на спину. Одну. На секунду.
— Иди, — проворчала она нежно. — И прекрати меня обнимать. У меня репутация.
В тот вечер в дневнике я составила план.
День 14. Шоколадный торт на день рождения Морвена. Двадцать третье число. Через пять дней.
Что нужно:
Шоколад. Каэль отправил гонца, четыре дня, должен успеть.
Рецепт. Разработать. Шоколад плюс что? Какой эмоциональный спектр? Радость, детская, звонкая, яркая? Или тепло? Или что-то совсем другое?
Свечи. Двадцать девять штук. Найти. Где в этом замке нормальные свечи? Тонкие, праздничные? Не факелы, СВЕЧИ.
Подготовить морально СЕБЯ. Потому что после яблочного пирога я знаю, что может произойти. И я боюсь. Не того, что не сработает, а того, что сработает. Слишком сильно.
p.s. Всё-таки радость. Пусть это будет радость. Ему нужна радость, не тоска, не память, не ностальгия. Он и так тоскует, даже если не чувствует этого. Пусть будет радость. Пусть будет свет.
p.p.s. Нужно заказать ещё корицы. И ванили. Зачем мне ваниль? Не знаю. Просто нужна.
Ладно, враньё. Знаю. Но не напишу.
Следующие четыре дня я жила в двух параллельных реальностях.
Первая — обычная. Завтраки, обеды, ужины с Морвеном. Каша с корицей, суп с шафраном, рагу с розмарином. Стабильные двадцать пять, тридцать пять секунд живых глаз. Разговоры: мои монологи, его вопросы. Мы начали обсуждать специи. Он читал о них ночами, я рассказывала днями, и где-то между «кардамон используется в восточной кухне Халифата уже много сотен лет» (он) и «кардамон пахнет как поцелуй: неожиданно, пряно и хочется ещё» (я) образовалось что-то. Не дружба, дружба подразумевает равенство, а мы были повар и король, здоровая и проклятый, чувствующая и пустой. Но что-то. Нить. Тонкая, невидимая, протянутая через стеклянную стену.
Он стал говорить больше. По местным меркам прямо разболтался. Короткие фразы, точные наблюдения. «Вы сегодня устали, у вас тени под глазами темнее, чем вчера.» «Вы поменяли рецепт хлеба, корка другого оттенка.» «Грим ждёт вас у двери кухни каждое утро. Раньше он ждал только меня.»
Последнее, произнесённое тем же ровным, мёртвым голосом, заставило меня покраснеть так, что веснушки, наверное, потерялись на фоне.
Грим — предатель. Большая милая собака-обнимашка размером с телёнка.
Вторая реальность была секретной. Операция «Торт».
По ночам, в своей комнате, при свечах, с блокнотом и остервенением учёного, которому осталась неделя до конца света, я разрабатывала рецепт. Шоколадный торт — это не просто «смешай шоколад с мукой и запеки». Шоколадный торт с кулинарной магией — это заклинание. Каждый ингредиент как нота, каждая нота должна звучать в общей мелодии. И мелодия, которую я хотела сыграть, называлась «радость».
Не взрослая, сдержанная радость, которая бывает от хорошего известия или выигранного спора. Детская. Чистая. Та, что случается, когда тебе шесть лет и тебе дают торт, и на нём свечи, и все поют, и мир сияет, и ты ещё не знаешь, что такое «горе» и «проклятие», и «пустота». Просто все хорошо.
Вот эту радость я хотела вложить в торт. Для этого мне нужно было вспомнить её самой — найти внутри себя ту шестилетнюю девочку, которая стоит на табуретке и мешает тесто, а мама рядом и улыбается.
Ингредиенты я подобрала за три бессонные ночи.
Шоколад: горький, настоящий, не меньше половины какао. Основа и глубина. Шоколад не просто сладость, шоколад — это сложность, замаскированная под простоту. Как Морвен: снаружи одно, внутри совсем другое.
Масло сливочное, щедро. Потому что радость она такая, не бывает маленькой, экономной, дозированной. Радость — это когда масла не жалко.
Сахар положила, но немного. Щепотку соли. Радость без горечи — ненастоящая. А мне нужна настоящая.
Яйца свежие, деревенские, с ярко-оранжевыми желтками. Солнце в тесте. Свет.
Муку добавила совсем чуть-чуть. Шоколадный торт не должен быть полностью из теста, он должен быть влажным, тяжёлым, тающим, чтобы ложка входила как в облако и каждый кусочек растворялся на языке.
И специи. Вот тут я думала долго.
Корица? Ностальгия, дом, тепло. Но не для этого торта. Шафран? Нет, это яркая, звонкая радость, почти агрессивная, а мне нужна мягкая.
Ваниль.
Да. Ваниль.
Мы уже обсуждали, что такое ваниль. Тепло кожи. Присутствие. «Ты не один.» И чувственность, да, но не пошлая, не грубая. Тонкая. Как прикосновение не к телу, к руке. Как пальцы, которые сплетаются. Как взгляд, который длится на секунду дольше, чем нужно.
И если быть честной, а я обещала себе быть честной, потому что кулинарная магия не терпит фальши, я добавляла ваниль не только ради магического эффекта. Этот торт был не просто заданием. Этот торт был подарком. От меня — ему. И я хотела, чтобы в нём была я. Моя ваниль, мой запах, то, что он назвал «призрак аромата» за завтраком, тысячу лет назад, на четвёртый день.
Я понимала, что делаю. И мне было страшно. Но я всё равно тянулась за стручком ванили, потому что вот что я поняла за эти недели: нельзя готовить с магией и при этом врать. Кулинарная магия не терпит фальши. Если я вложу в торт радость, но спрячу от него себя, торт это почувствует. Тесто почувствует. И не поднимется. Или поднимется криво. Или будет вкусно, но не так. Не до конца. Не по-настоящему. Соль в сладком — вот честность. А ваниль — это я.
Шоколад привезли за день до срока. Каэль, видимо, лично пообещал гонцу что-то настолько убедительное, что тот проделал двухдневный путь за полтора дня и приехал в замок на полумёртвой лошади, зато с двумя килограммами солиренского горького шоколада в седельной сумке.
Я приняла шоколад как принимают новорождённого: нежно, трепетно, проверяя каждую плитку.
— Больше половины какао, — прошептала я, ломая уголок и пробуя на язык. Горечь, глубина, маслянистое послевкусие. Идеально. — Каэль, вы умничка.
— Я капитан стражи, — сказал Каэль. — Но спасибо.
— Вы знаете, что завтра?
— Двадцать третье.
— Вы знаете, что я собираюсь делать?
Каэль помолчал.
— Лейра рассказала.
— И?
— И я не буду вас останавливать.
— Даже если он разозлится?
— Он не может разозлиться.
— Он может разозлиться, как с имбирём.
Каэль побледнел, подумал, потом сказал решительно:
— Я буду стоять за дверью. На всякий случай.
— Каэль.
— Что?
— Вы хороший друг.
Каэль посмотрел на меня долго и неловко, как человек, которому сказали что-то, к чему он не привык. Потом буркнул что-то неразборчивое и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. Но я видела: его уши покраснели.
Двадцать третье. Четыре часа утра.
Замок спал. Стража на стенах, Хельга в своей комнате, близнецы в каморке. Берта, может быть, не спала: у меня было стойкое подозрение, что Берта не спит вообще, а просто периодически закрывает глаза и притворяется, чтобы не пугать окружающих.
Кухня была пустой, тёмной, холодной. Я растопила малый очаг, бросила поленья, раздула огонь, зажгла по очереди много свечей, пока кухня не налилась тёплым, мягким, живым светом. Закатала рукава, повязала фартук, достала шоколад.
И начала.
Шоколад нужно ломать на куски: мелкие, неровные. Бросить в миску, добавить масло крупными кусками, поставить на водяную баню. Медленно, терпеливо. Шоколад не любит спешки. Шоколад, как Морвен, раскрывается постепенно, слой за слоем, и, если торопить, свернётся, станет зернистым, потеряет блеск.
Мешать деревянной ложкой, и только деревянной! Металл убивает вкус. Смотреть, как чёрное и золотое сливаются в тёмную, густую, блестящую массу. Запах разворачивался медленно, заполняя кухню: горький, глубокий, обволакивающий. Шоколад пах богатством, роскошью, удовольствием, и на секунду мне стало почти больно готовить это для человека, который не мог наслаждаться. Почти. Потому что он сможет это сделать, пусть хотя бы секунд на тридцать, а может даже на минуту. И ради этой минуты я стою тут в четыре утра.
Яйца разбила, отделила белки от желтков. Желтки надо растереть с сахаром до белой, пышной пены. Это долго, рука устаёт, плечо ноет, но растирать и растирать, пока не станет воздушным, лёгким, как облако. Влить шоколадную массу тонкой струйкой, помешивая. Тёмное в светлое, горечь в сладость.
Муку нужно немного. Просеять, добавить, мешать лопаткой снизу вверх. Не выбивать воздух, потому что воздух в шоколадном тесте — это жизнь. Без воздуха получится камень, с воздухом будет облако.
Ваниль. Стручок разрезать вдоль, ножом выскрести семена: крошечные, чёрные, как звёзды на кончике ножа. Высыпать в тесто, перемешать. Запах поплыл по кухне, сплетаясь с шоколадом, и на секунду мне стало слишком хорошо, красиво, правильно, как будто этот торт готовился всю мою жизнь, а я только сейчас об этом узнала.
Белки надо взбить в крепкую пену и ввести в тесто осторожно, нежно, складывающими движениями, пока не станет однородным, тёмным, бархатным, с пузырьками воздуха, которые поблёскивают в свете свечей.
Форму смазать маслом, залить тесто, поставить в печь. И ждать.
А пока тесто печётся сделаем ганаш. Горячие сливки надо влить в шоколад, мешать до тех пор, пока не станет гладким, блестящим, текучим, как жидкий шёлк. Попробовать и зажмуриться, потому что вот оно. Идеально: горько-сладкий, тёплый, глубокий, с тенью ванили, которая проступает в послевкусии, как голос сквозь стену.
И всё это время, пока руки работали, я вкладывала. Не как обычно, не отдельными нотами: «тепло», «уют», «ностальгия», а всем сразу. Потому что настоящие чувства не бывают по отдельности. Настоящее чувство — это суп, в котором десять ингредиентов, и ни один не лишний.
Я думала о маме. О том, как она ставила меня на табуретку. О том, как говорила «мешай медленно». О том, как я просыпалась в воскресенье от запаха булочек и знала, ещё с закрытыми глазами, что мир хороший, что всё правильно, что я дома. Я думала об этом и вкладывала это в тесто, в каждое движение рук, и магия текла из меня густая и тягучая, как мёд, и татуировка на запястье мягко пульсировала, и руки покалывало, и в какой-то момент я поняла, что по щекам текут слёзы.
Да, я плакала в тесто. Хельга была права. Но тесто от этого получалось только лучше, потому что слёзы — это тоже честность. Тоже соль в сладком.
Торт был готов к полудню.
Тёмный, влажный, тяжёлый, покрытый блестящим ганашем, который стекал по бокам, как тёмный бархат. Красивый, страшно красивый, если торт может быть страшно красивым. На тёмной поверхности ни единой трещинки, ни единого пузырька. Идеальный.
Я смотрела на него и чувствовала странное. Гордость, конечно: я была хороша, я была великолепна, этот торт был лучшим, что я когда-либо пекла, и скромность — для тех, кто печёт хуже. Но ещё и страх. Тихий, ноющий, сидящий где-то под рёбрами. А что, если не сработает? Что, если шоколад не пробьёт? Что, если ваниль тут лишняя? Что, если он посмотрит на торт пустыми глазами и скажет «нецелесообразно»?
И ещё шептало: а что, если сработает? Что тогда? Что ты будешь делать, когда он почувствует радость, когда его глаза оживут, когда он посмотрит на тебя, и ты не сможешь больше делать вид, что это просто работа?
— Заткнись, — сказала я своему страху, и Хельга, которая стояла рядом и созерцала торт с выражением священного трепета, покосилась на меня с подозрением.
— Я не с вами, — уточнила я.
— Надеюсь. — Она помолчала и добавила: — Торт хорош.
— Я знаю.
— Нет. Ты не понимаешь. Он хорош. Я тридцать лет готовлю, я видела разное. Этот торт — лучшее, что я видела на этой кухне. Когда-либо.
Я посмотрела на Хельгу, на её грубое, красное, обветренное лицо, на котором сейчас было уважение. Настоящее, тяжёлое, как кухонный нож. Уважение от человека, который не раздаёт его бесплатно.
— Спасибо, Хельга.
— Не благодари. Неси. Только переоденься сначала и умойся. Ты с ног до головы в муке и шоколаде.
Я осмотрела себя, вздохнула и побежала одеть свое праздничное желтое платье. Мама всегда говорила, что я в нем похожа на цыпленка. Ну, и пусть. Другого я все равно не взяла. Не думала, что буду вылезать с кухни. Да и это кинула просто потому, что он было тонким и занимало мало места. Тонким, замерзну. Ничего, свечи от торта согреют.
Со свечами получилась отдельная эпопея. Двадцать девять тонких праздничных свечей в замке, где «праздничное» — это когда на ужин дали второй кусок мяса, найти было непросто.
Лейра помогла. У неё, как у травницы и, по сути, ведьмы, нашлись свечи для ритуалов: тонкие, восковые, пропитанные лечебными травами. Не совсем праздничные, но подходящие.
— Они пахнут мятой, — предупредила Лейра.
— Мята — ясность ума. Пусть пахнут. Ему пригодится. И ты не представляешь, что это будет за запах: шоколадно-мятный торт. Мм, вкусняшка.
Лейра только хмыкнула, но я знала, она будет с Каэлем за дверью.
Двадцать девять мятных ритуальных свечей, воткнутых в шоколадный торт, выглядели… Ну, не идеально. Немножко торчали в разные стороны, немножко напоминали ежа. Но это были свечи, на торте, на день рождения, впервые за шесть лет, и если кто-то скажет мне, что они кривые, я этому кому-то объясню подробно, как он неправ.
Зажечь все двадцать девять. Руки дрожали, спичка тоже.
Готово. Торт стоял передо мной: тёмный, блестящий, с двадцатью девятью маленькими огоньками, которые плясали и отражались в глазури, как звёзды в ночном озере. Я подняла его — тяжёлый, тёплый от свечей, от шоколада, от всего, что я в него вложила.
И понесла.
Морвен был в малой столовой. Ужин закончился, тарелка с рагу пуста, Грим под столом. Окно, море, закат, редкий валькерийский закат, когда тучи ненадолго расступаются и небо становится алым, оранжевым, невозможным.
Он сидел и смотрел на закат. Увы, для него это была просто картинка, он не чувствовал красоты. Просто куда-то нужно было смотреть.
Я вошла. Мужчина повернул голову.
И замер.
Потому что я стояла в дверях с огромным шоколадным тортом, утыканным двадцатью девятью горящими свечами, в желтом канареечного цвета платье, и на моём лице было всё, что я не умела прятать: страх, надежда, нежность, злость, радость и ваниль. Всё.
— С днём рождения, Морвен, — сказала я.
Тишина. Грим поднял голову, виляя мне хвостом. Свечи потрескивали. За окном догорал закат.
Морвен смотрел на торт. На свечи. На меня. Его лицо: пустое, каменное, стеклянное, не менялось.
— Мне не сообщали, — сказал он ровно, — что сегодня…
— Мне тоже не сообщали, — перебила я. — Я узнала от Лейры. Случайно. Потому что никто, ни один человек в этом замке, не считает нужным упоминать, что у их короля день рождения. Потому что «нецелесообразно». Потому что вам всё равно.
Я подошла к столу, поставила торт. Свечи качнулись — маленькие огоньки, танцующие на шоколадной глади.
— Вам всё равно, — повторила я. — Я знаю. Вы не чувствуете радости, не чувствуете благодарности. Вам всё равно, что вам двадцать девять, а не двадцать восемь, а не тридцать, а не сто. Я это знаю.
Я села напротив. Посмотрела ему в глаза, в серо-голубую пустоту, в замёрзшее озеро, в зиму, которая длилась шесть лет.
— Но мне не всё равно. И поэтому торт. Шоколадный. С ванилью. Двадцать девять мятных свечей. И вы сейчас задуете свечи, и съедите кусок, и если после этого скажете мне «нецелесообразно», я… я…
Мой голос сломался. Просто сломался, как ветка под снегом. Я замолчала, сглотнула, заморгала: быстро, часто, потому что нет, нет, я не буду плакать, не перед ним, не сейчас.
Морвен смотрел на меня. Потом на торт. Потом снова на меня.
— Двадцать девять, — сказал он.
— Что?
— Свечей. Двадцать девять.
— Да. Вам двадцать девять. Сегодня.
— Вы считали?
— Лейра сказала.
— Вы запомнили.
— Я повар. Я помню все даты, связанные с едой. День рождения — это торт и еда. Дата запомнена.
Его рот дрогнул. Одна сторона. Левая. На миллиметр.
— Логика сомнительная, — сказал он.
— Моя логика вообще-то лучшая в этом замке. А теперь задувайте свечи, они мятные, капают воском на ганаш, и, если вы мне испортите глазурь, я не отвечаю за последствия.
Морвен наклонился и дунул.
Не все погасли с первого раза. Несколько свечей, упрямых, мятных, ритуальных, продержались. Он дунул снова. И ещё раз. На третий раз последний огонёк погас.
Двадцать девять тонких ниточек дыма поднялись к потолку. Запах: воск, мята, шоколад. Сумерки за окном. Тишина.
— Теперь ешьте, — прошептала я.
Я отрезала ему большой, щедрый кусок, и протянула вилку. Морвен взял, отрезал маленький, осторожный кусочек, и как всегда осторожно положил в рот, словно ожидая, что ничего не произойдёт, и готовился к этому «ничего».
Одна секунда. Две.
На третьей его глаза расширились.
Не мелькнуло, не тень, не отблеск. Расширились как окна, которые распахнули настежь, впуская свет. Серо-голубой лёд не треснул и не раскололся, он растаял. Быстро, горячо, мгновенно, как масло на раскалённой сковороде. И из-под льда хлынула радость.
Я увидела её. Не почувствовала, увидела. Как она вспыхнула в его глазах, на его лице, во всём его теле. Чистая, детская, ослепительная, как первый снег, как смех ребёнка… Его собственная, запертая шесть лет за стеной радость, которая наконец нашла выход через шоколад, ваниль и двадцать девять мятных свечей.
Морвен сглотнул и улыбнулся.
Я видела. Одна сторона рта поднялась раньше другой. Левая вверх, правая за ней, с опозданием, с заминкой. Кривая. Асимметричная. Неправильная. Та самая «волчья», о которой рассказывал Каэль. О которой я писала в дневнике: «Хочу увидеть.» О которой мечтала ночами под четырьмя одеялами и не признавалась себе.
Его улыбка была некрасивой. Нет, неправильно красивой. Как его нос, сломанный и не исправленный. Как его голос, когда в нём появлялась трещина. Как он сам весь неправильный, сломанный, проклятый и от этого невозможный.
Морвен улыбнулся, и мой мир маленький мир из кухни, специй, фартука и блокнота перевернулся вместе с ним.
Ой. Нет. Ой.
Семнадцать секунд. Всего семнадцать секунд.
Потом проклятие закрылось. Улыбка погасла, как свеча, которую задули. Его лицо стало снова камнем, стеклом, стеной. Но его рука, лежавшая рядом с тарелкой, подрагивала. И глаза, хоть и стеклянные, были влажными. Чуть-чуть. Едва заметно. Как окно, на котором дыхание. Не слёзы, след слёз, память о слезах, которые он не мог выплакать, потому что проклятие закрылось раньше.
— Рина, — сказал он. Голос ровный, но тише обычного, будто помнил улыбку, даже если лицо забыло.
— Да? — прошептала я, и собственный голос был никаким. Пустым. Не от проклятия, а оттого, что всё, что у меня было, я отдала. Торту. Ему. Этой улыбке.
— Это был шоколад, — сказал он.
— Да.
— С ванилью.
— Да.
— Я чувствовал радость. Я помню это слово. Теперь я помню не только слово. Я помню, что за ним.
У меня текло по щекам. Я не вытирала. Не могла поднять руки.
— И ещё, — продолжил Морвен, и его голос на одно мгновение, на одну секунду дрогнул, как струна, которую тронули, — я чувствовал вас. В этом торте. Вы были там. Не как специя. Как что-то другое. Я не знаю слова.
— Ваниль, — прошептала я.
— Нет. Не ваниль. Вы. Кстати, вам идет этот цвет.
Тишина. Я перестала дышать. Грим положил голову мне на ногу: тёплую, тяжёлую, как будто знал. Как будто все собаки в мире знают.
Я встала. Вытерла лицо полотенцем, висящим на стуле (Берта бы одобрила). Расправила плечи, подняла подбородок и посмотрела на Морвена, на его пустые, стеклянные, влажные глаза.
— С днём рождения, Морвен.
И ушла. Быстро. Не оглядываясь. Потому что, если бы обернулась, я бы осталась. И сказала бы что-то, от чего нельзя отказаться. Что-то настоящее. Что-то с ванилью. А я была не готова. Пока не готова.
В коридоре стоял Каэль. Как обещал. За углом быстро мелькнуло платье, мы с капитаном сделали вид, что ничего не видели. Каэль посмотрел на меня, на красные глаза, на мокрые щёки, на дрожащие руки.
— Он? — одно слово, и в нём всё.
— Улыбался, — сказала я.
Каэль не двигался, не моргал. Стоял весь такой огромный, каменный, несокрушимый, и его подбородок дрожал.
— Как? — голос сорвался.
— Кривой улыбкой. Левая сторона первая. Как ты рассказывал.
Каэль закрыл глаза. Кулаки, огромные, как кувалды, сжались. Челюсть заходила ходуном. Он не плакал — не потому, что проклят, а потому что капитан стражи, и у него репутация. Но когда открыл глаза, они были красными.
— Пирожное, — сказала я и полезла в карман фартука, где у меня всегда, на всякий случай, как оружие последнего шанса, лежало завёрнутое в салфетку миндальное пирожное. — Слегка помялось.
Каэль взял и молча съел. Не глядя на меня, потому что мы оба знали: если посмотрим друг на друга сейчас, оба развалимся. А это было бы нецелесообразно.
Дневник. Ночь. Свеча горит, руки всё ещё дрожат, отвар Лейры выпит в двойной дозе, потому что одной было мало.
День 19. Двадцать третье. День рождения Морвена.
Шоколадный торт. Ваниль. 29 свечей (мятных).
Эффект недолгий. Но. Он улыбался. Свой кривой невозможной улыбкой.
Он сказал, что чувствовал радость. Он сказал, что чувствовал меня.
Он сказал: «Не ваниль. Вы.»…И мое желтое платье. Он сказал, что мне идет.
Мой невозможный король.