Глава 18 · «Письмо, которое не должно было прийти»

На следующее утро я проснулась с ощущением, что спала в обнимку не с подушкой, а с тревогой. Причём тревога была крупная, костлявая и воняла мокрой шерстью.

Нет, это был не Грим. Хотя от него я бы как раз не отказалась, он был теплым и надёжным. Нет, это была самая обычная человеческая тревога: липкая, настойчивая, с привычкой лезть в голову ровно в ту секунду, когда ты открываешь глаза и ещё не успела сделать вид, будто у тебя всё под контролем.

Контролем тут и не пахло.

Эльмор пошел в атаку. Ивелин, судя по письму, влипла серьёзнее, чем мы надеялись. В замке кто-то играл против меня не только через кухню, но и через почту. А ещё Морвен вчера сказал, что завтрак не отменяется, и я, как последняя идиотка, уснула с мыслью о каше так, будто это была самая важная вещь на свете.

Иногда я сама себе поражалась.

— Ты удивительное существо, Соларис, — сказала я потолку, натягивая чулки. — Мир разваливается, а ты думаешь, как не пересолить овсянку.

Потолок не ответил. Как всегда. Очень неблагодарный собеседник.

Я спустилась на кухню рано. Даже для меня. Хотелось занять руки, пока голова окончательно не разойдётся и не начнёт придумывать сценарии один хуже другого.

На кухне, к моему облегчению, всё было на месте. Очаги, столы, ножи, Хельга, уже месившая тесто с тем выражением лица, которое говорило: если кто-то ещё раз полезет в мои запасы, я его закопаю тут же, в муке. Близнецы носились тише обычного, потому что после недавних событий даже они начали понимать разницу между рабочим хаосом и настоящей опасностью. Берта, разумеется, чистила репу. Я всё больше подозревала, что в момент конца света она тоже будет чистить репу и просто буркнет: «В наше время апокалипсис был тише».

— Живая, значит, утро задалось, — сказала Хельга, не отрываясь от теста.

— И тебе доброе утро.

— Сегодня без обмороков?

— Постараюсь.

— Постарайся. Я не люблю, когда хорошие повара падают в овощи.

Это, в переводе с хельгиного, значило «я волновалась». Приятно, конечно, но сообщать об этом можно было бы и менее романтично.

Каша сегодня получилась без происшествий. Я помешивала её так сосредоточенно, будто готовила не завтрак, а магический артефакт высшего порядка. Впрочем, для Морвена любая каша в последнее время и была артефактом. Особенно если за ней стояла я.

Обычная магия. Чуть-чуть корицы. Чуть-чуть мёда. Никаких прорывов, никаких эмоциональных откровений на полкастрюли. Только мягкое утро. Только «я рядом». Этого пока было достаточно.

Я как раз разливала кашу по тарелкам, когда в кухню вошёл Каэль.

И вот тут я сразу поняла: что-то случилось.

Потому что обычно Каэль входил как стена. Молча, тяжело, уверенно. А сегодня он вошёл как человек, который уже принял решение, но очень хотел бы не быть тем, кто его озвучит.

— Рина.

У меня внутри всё сжалось.

— Нет, — сказала я сразу.

Он даже моргнул.

— Что «нет»?

— Не говори только, что опять что-то случилось.

Каэль молчал. А его молчание — вещь очень красноречивая.

Я поставила половник. Медленно. Очень аккуратно. Потому что, если бы бросила, он либо сломал бы стол, либо выдал бы меня с головой.

— Все, давай сюда свою плохую новость.

— Это письмо.

Он достал из-за пазухи сложенный лист. Просто письмо, уже вскрытое. Бумага солиренская. Тонкая, светлая. Узнаваемая.

У меня похолодели пальцы.

— Почему вскрыто? — спросила я так тихо, что сама едва услышала.

Каэль посмотрел на письмо. Потом на меня.

— Потому что его вскрывали до меня.

Тишина на кухне стала плотной. Даже Хельга перестала месить тесто. Берта подняла голову. Близнецы замерли у полки с банками. Когда на кухне одновременно замолкают все, это уже почти траурный колокол.

Я взяла письмо.

Бумага была знакомая. Почерк — тоже. Мамина рука. Но на сгибе я сразу увидела то, чего быть не должно: тонкий сероватый след, как будто кто-то касался бумаги влажным пальцем в перчатке. И ещё один знак, письмо сложили не так, как складывала мама. Она всегда подгибала уголок внутрь. Здесь уголок торчал наружу.

Мелочь. Но именно из таких мелочей и складывается ужас.

Я развернула лист.

'Солнышко,

не хочу тебя пугать раньше времени, но у нас тут происходят странные вещи. Два дня назад приходили люди. Очень вежливые, хорошо одетые, сказали, что из городской канцелярии, и задавали вопросы о тебе. Где ты сейчас, надолго ли уехала, работаешь ли при дворе официально или по частному контракту. Один из них особенно интересовался твоей магией. Сказал, что для налоговых бумаг нужно уточнить категорию дара. Мне это не понравилось.

Я, конечно, ничего лишнего не сказала. Тётя Марна тоже. Но вчера целитель вдруг перенёс приём, а сегодня к лавке подходил незнакомый мужчина и спрашивал, когда ты вернёшься. Не грубил, не угрожал, но смотрел так, что Перчик шипел, как чайник на огне.

Пока всё в порядке. Лечение продолжаем. Я стараюсь не тревожиться, но, знаешь, я ведь твоя мать. Поэтому тревожусь. Если сможешь, напиши, что происходит. И скажи честно, ты там влезла во что-нибудь опасное?

Мама'

Ниже была приписка от Тёти Марны:

'Если влезла — даже не вздумай врать. По твоему почерку сразу видно, когда врёшь. И если кто-то ещё раз начнёт крутиться около лавки, я отобью ему ноги метлой.

Т. Марна'

Я стояла с письмом в руках и очень ясно ощущала, как у меня внутри что-то холодеет, твердеет и становится тяжёлым. Коленки затряслись, голова закружилась.

Так вот как выглядит страх, когда он перестаёт быть теорией.

Не яд в сахарнице. Не подмешанная в ваниль дрянь. Не даже письмо Совета с красивой печатью. Вот это действительно страшно. Письмо от мамы, которое вскрыли чужие руки. Я постаралась взять себя в руки, хотя бы чтобы спросить:

— Когда пришло? — спросила я.

— Утром. Через внутреннюю почту.

— Кто вскрывал?

— Не знаю. Мы проверяем.

Я перечитала письмо ещё раз. Медленно. Вглядываясь в каждую строчку, как будто там мог быть ещё какой-то тайный смысл, который я пока не увидела.

Нет. Всё было и так достаточно ясно. Они добрались до моего дома.

Пока только ощупывают. Спрашивают. Давят вежливостью и незнакомыми мужчинами у лавки. Но это уже был не замок. Не Валькерхольд. Не мой рабочий круг. Это была мама. Мой дом. Перчик. Тётя Марна с её метлой. Люди, которые не просили быть частью этой войны.

Я вдруг очень отчётливо поняла, как легко их можно раздавить.

И от этого меня затошнило сильнее, чем от яда. Головокружение стало просто невыносимым. Мир стал стеклянным и звонким.

— Сядь, — сказала Хельга.

Я не заметила, как она подошла. Её большая тяжёлая ладонь легла мне на плечо и нажала вниз. Я села.

Лейра появилась откуда-то сбоку, как всегда, когда была жизненно необходима.

— Дай сюда.

Я молча протянула ей письмо.

Она прочла. Очень быстро. Потом ещё раз, медленнее.

— Эти заразы добрались до твоего дома, — сказала она негромко.

— Да, — ответила я. И голос мой звучал чужим.

— Сколько народу в замке знали о твоей матери?

— Все, кому я сама говорила. Немного. Что она болеет. Что я отправляю деньги. Ничего особенного.

— Про Солирен знали все. Через письма, которые ты не скрывала, могли отследить адрес. Через казначейство узнать переводы. Через рынок начать расспросы. Тут даже менталистом быть не надо, — сказала Лейра.

— Спасибо, очень обнадёживает.

— Я раскладываю по полочкам.

— Мне сейчас кажется, что все вокруг меня разваливается…

Лейра присела рядом на корточки и посмотрела мне в лицо. Очень внимательно и жестко.

— Рина. Слушай меня внимательно. Сейчас ты сделаешь одну из двух глупостей. Либо побежишь в Солирен сама. Либо начнёшь отталкивать Морвена, решив, что так кого-то спасёшь. Я права?

Я смотрела на неё молча.

Потому что да. Конечно права. Именно эти две мысли и били в голове с той секунды, как я увидела мамино письмо.

Бежать домой.

Или исчезнуть отсюда подальше, пока за мной не потянулись туда, где ему не смогут навредить, используя меня как приманку.

— Ты права, — сказала я тихо.

— Вот и замечательно. Значит, хотя бы не будем тратить время на ложь.

— Лейра, там моя мать.

— Я знаю.

— И если они через меня…

— Я знаю.

Она повторяла это спокойно, без раздражения, и именно поэтому я не сорвалась. Если бы она сейчас начала меня успокаивать, убеждать, что всё будет хорошо, я бы, наверное, швырнула в стену первую попавшуюся тарелку. А так — только стиснула письмо в руке так, что бумага опасно хрустнула.

— Мне надо домой.

— Нет.

У меня задрожали губы. Хельга молча отодвинула Лейру, сунула мне в руки кружку горячего ромашкового отвара и только после этого мрачно буркнула:

— Продолжайте, — буркнула она. — И не дави на нее, смотри, она сейчас снова в обморок шлепнется.

— Мне надо домой, — повторила я, уже жёстче.

— Нет, — так же жёстко сказала Лейра. — Тебе сейчас нельзя ехать домой. Во-первых, ты не успеешь быстрее, чем это станет известно всем, кому не надо. Во-вторых, если тебя там ждут, ты приедешь прямо в расставленную ловушку. В-третьих, если уезжаешь без плана, ты не защищаешь мать, а просто даёшь врагу повод двигаться быстрее.

Я закрыла глаза. Потому что она была права. Проклятая, правильная, умная Лейра.

— Тогда что мне делать?

— Не принимать решения в первые десять минут после письма.

Очень разумный совет. Очень полезный. Очень хотелось с ним поспорить.

Но я не успела. В дверях кухни появился Морвен. И вот это было плохо. Очень.

Потому что я ещё не успела ни взять себя в руки, ни спрятать письмо, ни решить, что я собираюсь ему говорить.

Он вошёл, посмотрел на всех нас, на моё лицо, на письмо в руке, на Лейру у моего стула, на Хельгу, которая стояла рядом слишком неподвижно для себя, и понял всё за секунду.

— Что случилось? — спросил он обманчиво спокойным тоном.

Я не смогла ответить. Просто не смогла. Горло сдавило. Каэль забрал из моей дрожащей руки письмо и протянул королю. Тот прочёл. Медленно. Потом ещё раз. Потом поднял взгляд на меня.

Вот за что я уважал его, он никогда не начинал с лишних слов. Никаких тебе — «успокойся», «всё решим», «не бойся». Это бы сейчас не помогло, и он знал.

Морвен просто подошёл ко мне, отдал письмо и протянул руку.

— Идём, — сказал он.

Я моргнула.

— Куда?

— Просто доверься.

Я встала. Потому что он сказал это таким тоном, будто уже всё решил, и в этот момент мне самой очень хотелось, чтобы хоть кто-то что-то решил за меня.

Мы вышли из кухни. Я шла рядом, с письмом в руке, с ледяной пустотой под рёбрами. Он шёл молча. Не торопил. Не задавал вопросов. И только когда мы дошли до малой столовой, закрыл дверь и повернулся ко мне.

— Сядись.

Я села. Он остался стоять.

Очень хотелось сказать, что, когда король стоит над тобой, а ты сидишь с письмом от матери, вскрытым чужими руками, это психологически не самый комфортный формат разговора. Но сил на юмор не осталось даже у меня.

Он снова пробежал письмо глазами, дольше задержавшись на строчках про маму. Потом аккуратно сложил лист и только после этого заговорил:

— Они проверяют, как далеко могут зайти.

— Пока.

— Пока, — согласился он. — Но это значит, что у нас ещё есть время.

Я подняла на него взгляд.

— У нас?

— Да, — сказал Морвен спокойно. — Ты больше не одна, Рина.

И вот тут внутри опасно дрогнуло что-то совсем не связанное ни с письмом, ни с Эльмором. Я ведь испугалась не менталистов. Меня испугало это его спокойное «у нас».

То, как естественно, он это сказал. Будто давно уже решил за нас обоих, что теперь всё делится пополам: проблемы, страхи, удары. И самое опасное было в том, что часть меня немедленно захотела в это поверить. Довериться полностью. Перестать держать всё на себе хотя бы ненадолго.

А я слишком хорошо понимала: если однажды придётся уехать, после такого будет уже не просто больно. А уйти, как мне тогда казалось, всё равно придётся. Потому что, если через меня уже добрались до мамы, дальше будет только хуже.

— Морвен.

— Да?

— Я должна… — Я запнулась, внезапно поняв, насколько тяжело это вообще произнести вслух. — Нам, наверное, лучше немного отдалиться.

Он даже не дрогнул. Просто посмотрел внимательнее, и от этого спокойного взгляда мне почему-то стало ещё труднее.

— Почему?

— Потому что всё зашло слишком далеко. Если они полезли уже к моей семье и дому, значит, я подошла слишком близко ко всему этому.

Слова застряли в горле.

— Значит, я уже…

— Стала важной? — тихо подсказал он.

Разумеется, он уловил именно то, что я пыталась не произносить.

— Да.

— Это не причина уходить.

— Нет, Морвен, как раз причина!

Я вскочила так резко, что стул качнулся и жалобно скрипнул по камню.

— Они уже не просто лезут в мои специи. Они добрались до Солирена. До мамы. Ты вообще понимаешь, что это значит? Если я останусь рядом с тобой так, как сейчас, они начнут давить сильнее. И бить будут не по мне.

Голос всё-таки дрогнул.

— Потому что я выдержу. А она — нет.

После этого в комнате стало очень тихо.

Он слушал меня молча. Спокойно. Настолько спокойно, что мне в какой-то момент почти захотелось схватить его за плечи и встряхнуть. Потому что я тут разваливалась на куски, а он всё ещё стоял ровно, будто уже удерживал нас обоих.

— Рина, — сказал он наконец.

— Что?

— Ты уже не сможешь стать менее важной.

И именно это ударило сильнее всего. Он не спорил. Не уговаривал остаться. Просто спокойно сказал то, что я и сама уже понимала, но до последнего пыталась не произносить вслух.

Поздно.

Я медленно села обратно. Потому что он был прав. Даже если я перестану приходить к нему по утрам. Даже если уйду с кухни. Даже если вообще уеду в Солирен — поздно. Они уже всё увидели. Поняли, куда смотреть. Поздно снова становиться просто поваром.

Я закрыла лицо руками.

— Тогда я не знаю, что делать.

Несколько секунд было слышно только море за окнами и моё сбившееся дыхание.

Потом я почувствовала его руку на своём запястье. Осторожное прикосновение, лёгкое, почти невесомое.

— Зато я знаю, что, — тихо сказал он.

Я убрала руки от лица и посмотрела на мужчину.

— Каэль тайно отправит людей в Солирен сегодня же. Лейра составит список того, что нужно проверить у целителя и лавки. Тарен даст прикрытие через свои каналы, если понадобится.

Он говорил спокойно, размеренно, будто раскладывал этот хаос по местам.

— Твой дом и семья будут под наблюдением.

Я смотрела на него: на спокойное, слишком собранное для такого разговора лицо, на руку у меня на запястье, на пальцы, которые даже сейчас не дрожали. Думаю, и до проклятия он сначала думал, потом действовал, а потом только позволял себе чувствовать. И вот в этом между нами была огромная разница. Пока я сгорала изнутри, он уже успевал выстроить план.

Я смотрела на него и одновременно хотела то ли обнять, то ли стукнуть чем-нибудь тяжёлым.

— Ты уже всё решил, — сказала я с каким-то почти обиженным восхищением.

— Да.

— Когда успел?

— Пока шёл сюда.

Я нервно выдохнула.

— Это нечестно.

Он чуть склонил голову:

— Почему?

— Потому что я только начала бояться, а ты уже придумал, что со всем этим делать.

На этот раз он ответил не сразу.

— Паника редко помогает делу.

И ведь сказал спокойно, без попытки казаться мудрым. Просто как факт.

Я всё-таки всхлипнула и тут же вытерла лицо ладонью.

— Это прозвучало слишком красиво для человека, который уверяет, что говорит только практические вещи.

В уголках его губ мелькнуло что-то почти похожее на улыбку.

— Иногда у меня случайно получается.

И вот тут я всё-таки рассмеялась — коротко, со всхлипом, вытирая глаза ладонью. Наверное, меня отпустило в ту секунду, когда Морвен начал спокойно раскладывать весь этот кошмар по полочкам.

Мужчина смотрел на меня внимательно, всё так же спокойно. Но его следующий вопрос выбил дух:

— Ты всё ещё хочешь отдалиться?

И вот тут я замолчала. Потому что не знала. Если сказать «да», это будет неправдой. Потому что уход от Морвена уже ничего не менял. Будет только хуже. А сказать «нет» оказалось страшно совсем по другой причине. Слишком многое тогда пришлось бы признать. Даже себе.

— Я не хочу, чтобы с мамой что-то случилось, — прошептала я наконец.

— Не случится, — ответил Морвен.

Я подняла голову.

Он сказал это спокойно, без громких обещаний и попытки меня успокоить. Просто так, будто уже принял это как задачу, которую собирается решить. Но в глазах, на дне, там, где последние недели всё чаще проступала жизнь, сейчас было что-то очень для меня важное. С каждым днём становилось всё труднее не любить его ещё сильнее.

— Хорошо, — тихо сказала я.

Он убрал руку только когда почувствовал, что я перестала дрожать.

— Значит, так и сделаем.

Я посмотрела на него и устало выдохнула:

— Ты невозможный человек.

— Знаю.

Помолчав, я всё-таки спросила:

— А если они не остановятся? — вырвалось у меня.

— Тогда мы начнем действовать жестче.

Именно после этих слов мне впервые за день стало чуть спокойнее.

Когда мы вышли из малой столовой, в коридоре оказалось неожиданно холодно.

Где-то дальше по замку хлопнула дверь, пробежал слуга с корзиной белья, из кухни тянуло дрожжевым тестом и жареным луком. Мир почему-то продолжал жить как обычно, и это казалось ужасно неправильным.

Когда мы вернулись, на кухне уже всё кипело в прямом и переносном смысле. А еще стало очень людно. Если до этого помещение казалось мне большим, то сейчас, заполненное людьми, оно стало меньше, но никак не уютнее.

Каэль отдавал распоряжения двум незнакомым мужчинам в простой дорожной одежде: самым незаметным и обычным. Именно те, кого не свяжут с Валькерхольдом с первого взгляда.

Тарен, к моему глубокому изумлению, тоже был там. Стоял у стола с таким лицом, будто кухня — последнее место, где он хотел бы находится, но судьба опять всё испортила.

Лейра уже писала записку. Быстро, чётко, своим угловатым почерком.

— Вот, — сказала она, не поднимая головы. — Это целителю. Что проверять. Чем интересовались. Если у него есть хоть капля мозгов, он поймёт, что нужно держать язык за зубами.

— У него есть, — сказала я. — Вопрос, есть ли у него мужество.

— Тогда проверим оба качества сразу, — буркнула Лейра.

Каэль подошёл к нам.

— Эти двое уйдут через западную калитку через четверть часа. До рассвета будут за пределами поместья. Через три дня — в Солирене.

— Три дня, — повторила я.

— Быстрее не выйдет.

— Я знаю.

Он помолчал.

— Я могу отправить ещё одного человека отдельно. Другой дорогой. Если за первыми попробуют проследить, этот доберется точно.

Я посмотрела на него.

— Да. Отправь. Спасибо, Каэль.

Он кивнул. Без лишних слов. Тарен откашлялся.

— Я тоже внесу посильный вклад.

Мы все повернулись к нему. Он выглядел не очень довольным тем, что приходится стоять на кухне и участвовать в чем-то подобном. Но он был здесь, и я прониклась к нему толикой уважения.

— Через западный торговый канал я отправлю официальный запрос на имя наместника Солирена, — сказал Тарен. — Формально это будет проверка налоговых реестров торговых лавок.

Для Тарена это, похоже, уже превратилось в задачу, которую нужно решить максимально эффективно.

— И поднимет вокруг района достаточно официальной суеты. Если кто-то сейчас крутится возле дома Рины тихо и без документов, ему станет гораздо труднее не привлекать внимание.

Я моргнула.

— Вы решили защитить мою мать налоговой проверкой?

— Нет, — сухо сказал Тарен. — Я решил сделать так, чтобы любому чужаку возле её дома резко стало неуютно.

Я уставилась на него.

— Знаете, в вашей голове творится что-то очень странное, но сейчас я почти благодарна.

— Не советую привыкать.

— Уже поздно.

Тарен устало прикрыл глаза и посмотрел на меня так, будто жалел, что вообще решил во все это ввязаться. Я прикусила язык, человек помогает, а я тут язвлю. Но не объяснять же ему, что, когда нервничаю, болтаю еще больше обычного.

Вечером, когда кухня наконец успокоилась, а замок немного притих, я поняла одну очень неприятную вещь: уйти уже не получится. Поздно.

Я больше не была просто поваром из Солирена, который однажды уедет домой. Слишком многое успело измениться. Слишком заметной стала связь между мной и Морвеном. И, наверное, именно это испугало меня сильнее всего. Потому что, если разорвать эту связь уже невозможно, значит, оставалось хотя бы попытаться сделать её менее заметной.

Тише.

Поэтому вечером за ужином я была очень, очень осторожна. Я говорила меньше. Смотрела больше в пол. Улыбалась не так открыто. Готовила, наоборот, еще лучше, потому что мои руки, когда так страшно, начинают выдавать шедевры. Всё было безупречно. Суп, мясо, гарнир. Магия вложена правильно, аккуратно, ровно.

И всё равно что-то ушло. Я это почувствовала сразу. И король тоже.

Морвен ел молча. Дольше обычного. Как будто между нами натянули тонкую, почти невидимую ткань. Через неё всё ещё проходил вкус. Тепло. Его взгляд. Мой голос. Но уже приглушённо.

Он отложил ложку.

— Что случилось?

— Ничего.

Морвен несколько секунд смотрел на меня, потом тихо сказал:

— Ты весь вечер пытаешься держаться от меня подальше.

У меня сжалось горло. Потому что он был прав.

— Я не знаю, как теперь вести себя, чтобы никто не пострадал, — призналась я.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня этим своим невозможным спокойным взглядом, от которого становилось только тяжелее. Потому что в нём не было ни упрёка, ни раздражения. Только понимание. А это иногда ранит сильнее всего.

Той ночью я долго не могла уснуть.

Письмо лежало на столе. Я читала его уже в пятый раз, хотя знала наизусть. Потом сложила. Потом развернула снова. Потом заставила себя убрать в ящик, потому что ещё немного — и я бы протёрла в бумаге дыру одним взглядом.

Наконец я достала дневник, потому что если не писать, то что вертится в голове, я, кажется, начну ходить по комнате и грызть мебель.

Дорогой дневник.

Сегодня выяснилось, что менталисты добрались до мамы.

Нет, пока без похищений, пыток и драматичных пожаров. Просто вежливые люди у лавки, вскрытое письмо и ощущение, что мой дом вдруг перестал быть моим.

Морвен, разумеется, уже успел организовать половину военной операции, пока я сидела и пыталась не развалиться прямо на кухне.

Я вляпалась по самые уши. И мне страшно. За него страшно. Я вдруг слишком ясно поняла, насколько меня можно использовать против него в этой игре, в которой я мало что понимаю.

Боюсь, мне все же придётся отдалиться. И это будет больно. Очень больно. Кажется, завтра я попробую сделать самую большую глупость в своей жизни, спокойную, взрослую глупость.

Посмотрим, заметит ли Морвен, если я стану чуть менее собой.