Глава 19 · «Тишина за столом»

Утром я решила быть взрослой.

Это была ошибка с самого начала, но поняла я это только к третьей ложке каши.

План выглядел разумно. Даже достойно. Настолько, что его следовало немедленно выбросить в окно, пока не поздно.

Суть была простой: я немного отойду в сторонку. Без драмы. И даже не начну вести себя как героиня дешёвого романа, которая убегает в ночь, чтобы «спасти любимого от себя самого». Нет, всё тоньше, умнее и вроде бы безопаснее. Чуть меньше улыбок, лишних взглядов, меньше касаний, немного суше голос.

Почти незаметно. Настолько незаметно, чтобы не ранить его. И достаточно, чтобы это заметили те, кому надо. Очень умно, правда?

Даже Лейра утром спорить не стала. Вот это уже должно было меня насторожить. Когда Лейра молчит, обычно это значит либо «я устала», либо «через пару часов ты сама поймёшь, какую дурь творишь».

— Ты сегодня какая-то подозрительно спокойная, — заметила Хельга, когда я вошла на кухню.

Я уже была собрана, причёсана, застёгнута на все пуговицы и внутренне напоминала нож, который очень старается выглядеть столовым.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я поняла.

Хельга вытерла руки о передник и прищурилась.

— Ты сейчас улыбаешься так, будто собралась кого-то отравить, но исключительно из лучших побуждений.

— Какая богатая у тебя фантазия.

— Нет, это опыт. Когда женщина вдруг начинает говорить тише и перестаёт ругаться на всю кухню, значит, она придумала какую-то глупость и уже считает её мудрым решением.

Я тяжело вздохнула.

— Зачем я вообще что-то рассказываю людям?

— Чтобы мы потом могли сидеть и смотреть, как ты делаешь ерунду, — невозмутимо сказала Хельга. — После тридцати лет у плиты начинаешь хорошо различать виды человеческой глупости. Твоя сегодня особенно нарядная.

— Я не делаю ничего глупого.

— Конечно. Ты просто натянула лицо «я сейчас со всем справлюсь» и думаешь, что никто не заметит. Особенно король. Который замечает, как ты ешь.

Я резко подняла глаза.

— Это ты откуда знаешь?

Хельга даже не смутилась.

— От Каэля.

Вот же предатель.

— А Каэль откуда знает? Я не рассказывала таких деталей!

— Значит, додумал сам. У вас там уже давно коллективное помешательство.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула.

— Хельга.

— М?

— Если я скажу, что у меня всё под контролем, ты мне поверишь?

Она посмотрела на меня так спокойно, что я заранее всё поняла.

— Нет.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. Иди вари кашу. И хватит делать лицо человека, который героически несёт свою личную трагедию в массы. У тебя это плохо получается.

Я хмыкнула, взяла корицу и пошла к котлу.

Кашу я сварила идеально.

В этом и была проблема.

Слишком идеально. Корица ровно в нужной дозировке, мёд — ровно настолько, чтобы смягчить овсянку, но не превратить её в десерт. Магия вложена аккуратно, профессионально, без лишних всплесков.

Я готовила её как мастер. Не как женщина, которая всю ночь боялась.

И уже когда снимала кастрюлю с огня, поняла: получится неправильно. Всё будет на месте, и всё равно не то.

Но всё равно разлила и понесла кашу. Потому что взрослые люди, как известно, обязаны доводить свои ошибки до конца.

Малая столовая встретила меня привычным утренним полумраком: серое окно, Морвен за столом, Грим, сладко сопящий у его ног. И очень неприятным ощущением, что это уже стало нашим. И именно поэтому всё, что я делала сейчас, было так по-дурацки больно.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро.

Я поставила перед ним кашу, села напротив и вдруг начала слишком внимательно поправлять салфетку на коленях. А что, очень увлекательное занятие.

Он попробовал кашу, на секунду замер и продолжил есть как ни в чём не бывало.

Я тоже уткнулась в тарелку. Очень внимательно. Никогда в жизни овсянка не казалась мне настолько увлекательной. Просто поразительно интересная овсянка. Почти загадочная.

Тишина за столом была неправильной. Раньше она у нас была другой. Нормальной. Тёплой. Можно было молчать и всё равно чувствовать, что мы разговариваем.

А сегодня всё стало слишком аккуратным. Как кухня после уборки: столы чистые, ножи на местах, котлы блестят, вот только жизни ноль.

Морвен отложил ложку. Я почувствовала его взгляд ещё до того, как подняла голову, и немедленно сделала вид, что меня крайне волнует салфетка.

— Что случилось?

Вот так сразу. Ни тебе осторожных заходов, ни «ты сегодня тихая». Сразу по больному месту.

Я подняла глаза.

— Все хорошо.

— Неправда.

Господи. Ну почему он вообще не умеет притворяться? Почему нельзя немного походить вокруг темы, дать мне время, возможность красиво соврать, как делают нормальные люди?

Нет, конечно. Морвен всегда идёт туда, где самый тонкий лед.

— Я просто устала.

— Ты была уставшей и вчера.

— Ну вот и ответ.

Он смотрел слишком спокойно. И слишком внимательно.

— Ты снова недоговариваешь, Рина.

Я сжала ложку так, что пальцы заболели.

— И с чего ты это взял?

— Каша.

Я уставилась на него.

— Что?

— Она идеальна по вкусу, но совершенно пустая.

Сказано это было тем самым ровным голосом, которым он обычно обсуждал государственные бумаги, погоду за окном и мою нездоровую любовь к корице.

— Она не пустая, — возразила я слишком быстро. — Там корица, мёд, магия…

— Да, — перебил Морвен. — Всё есть. Кроме тебя.

И вот тут я замолчала. Возразить было нечего.

Грим поднял голову и посмотрел на нас с тем терпеливым видом, который бывает у собак, давно смирившихся с человеческой глупостью. Мне стало стыдно даже перед ним.

— Ты делаешь это специально, — сказал Морвен.

Просто констатировал. Я уставилась в тарелку.

— Что именно?

— Отдаляешься от меня.

Последнее слово прозвучало совсем тихо. Я сильнее сжала ложку. Потому что, если бы подняла глаза, могла бы не выдержать.

— Тебе кажется.

— Нет.

И ведь даже спорить нормально невозможно, когда человек говорит так спокойно. Повисла пауза.

Потом Морвен всё-таки спросил:

— Почему?

Господи. Одно слово, и внутри сразу поднялось всё разом. Мама. Дом. Письмо. Страх. Мысль о том, что теперь любой удар будет не только по мне. И ещё то, о чём я вообще старалась не думать слишком долго: я уже не могу быть для него просто поваром. Но сказать это вслух сейчас, за кашей, было бы уже выше моих сил.

— Я думаю, нам нужно быть осторожнее, — ну, вот, я смогла это произнести вслух.

Он помолчал.

— В каком смысле?

— Во всех.

Морвен смотрел на меня ещё несколько секунд.

— Это не ответ.

— Прости, другого у меня пока нет.

Мужчина снова взял ложку и спокойно доел кашу, будто разговор вообще ничего не изменил.

Потом отставил тарелку.

— Хорошо.

Вот так просто. И почему-то именно это короткое «хорошо» оказалось хуже любого спора. Потому что прозвучало оно не как согласие. Скорее, как: «я понял, что ты уже что-то решила, и мне это не нравится».

Я опустила глаза. Есть расхотелось совсем.

— Ешь, — сказал он.

Я чуть не рассмеялась. Почти.

— Это прозвучало как приказ.

— Это и был приказ. Ты съела половину.

Я заставила себя доесть. Под взглядом короля. С осознанием, что я только что испортила наше утро, и это было только начало.

К обеду все стало только сложнее.

Потому что утром ещё можно было списать всё на усталость. На письмо. На тяжёлую ночь. Но когда человек повторяет одну и ту же ошибку дважды, это уже не случайность. Это осознанный выбор.

Я приготовила суп. Хороший. Честный. Правильный. Всё в нём было на месте. Все ноты. Все оттенки. Я работала безупречно. Профессионально. Так, как меня учили в Гильдии. Так, как хвалил мастер Телорин. Так, как повар должен работать, когда хочет скрыть, что внутри у него всё трещит по швам.

Суп вышел прекрасным. И я уже заранее его ненавидела.

Лейра пришла как раз в тот момент, когда я разливала его по тарелкам. Постояла рядом. Понюхала и несколько секунд молчала.

— Идиотка.

— Это не очень профессиональный диагноз.

— Зато точный.

Я не подняла глаз.

— Я делаю как лучше.

— Нет. Ты пытаешься сделать так, чтобы было не так страшно. Это разные вещи.

— Сейчас мне не до философии.

— А мне кажется, только до неё тебе и есть дело. Рина, ты не просто «делаешь дистанцию». Ты режешь себя изнутри, а потом удивляешься, почему кровь идёт у вас обоих.

Я резко поставила половник.

— Лейра, не надо, пожалуйста!

— Надо. Потому что ты думаешь, будто он не заметит? Будто можно просто убавить себя на полщепотки, как корицу, и всё останется прежним? Нет. Он уже привязан к тебе не меньше, чем ты к нему. Просто он не может сказать тебе об этом, а ты пользуешься!

Вот за что я иногда хотела одновременно обнять её и придушить, так это за умение попадать в самое больное место.

— Я не могу рисковать мамой — сказала я тихо.

Лейра сразу стала серьёзной. Без насмешки. Без шпилек.

— Я знаю.

— И домом тоже.

— Я понимаю, Рина, правда.

— Тогда что ты от меня хочешь?

Она долго молчала. Потом ответила неожиданно мягко:

— Чтобы ты не превращала осторожность в наказание. Ты сейчас убиваешь вас обоих.

Я закрыла глаза на секунду, потому что именно это я и делала. Острая боль стала просто невыносимой.

Что ж. Обед оказался ещё хуже завтрака.

Со стороны все выглядело идеально. Суп, хлеб, мясо. Тихий разговор слуг где-то за дверью. Король за столом. Повариха напротив, которая очень старательно делает вид, будто у неё внутри сейчас не происходит маленькая личная катастрофа.

Морвен ел молча. Не торопил меня вопросами, не смотрел слишком пристально, вообще ничего не делал, и именно это было невыносимо.

Потому что я чувствовала: он ждёт. Даёт мне возможность самой остановиться. Самой объяснить, что я творю. А я продолжала сидеть напротив и делать всё только хуже.

Когда он доел, то просто положил ложку в тарелку и сказал:

— Ты так и не перестала.

Я подняла глаза.

— Что именно?

— Делать вид, что между нами ничего не происходит.

Господи. Это почему-то ударило сильнее всего. Потому что за ним наконец-то было что-то настоящее. Ему правда было плохо.

— Морвен…

— Не надо.

Он сказал это тихо и впервые за весь разговор отвёл взгляд. Просто на секунду. Будто устал смотреть на меня и не понимать, что происходит.

А потом произнёс всё тем же ровным голосом:

— Если ты решила, что так нужно, я не стану тебя удерживать.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?

— Ты меняешься не случайно. Значит, причина для тебя важнее, чем…

Он запнулся всего на мгновение.

— … чем я.

Вот тут мне действительно стало страшно. Потому что Морвен почти никогда не говорил о себе прямо. А сейчас сказал. И я, кажется, только что сделала ему больно настолько, что он всё-таки не смог промолчать.

— Это не так…

— Рина, не надо.

Он поднялся из-за стола. Я вскочила следом так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол.

— Нет, подожди. Я не это имела в виду. Я просто…

И замолчала. Потому что дальше была правда. Вся целиком.

Про маму. Про страх. Про письмо. Про то, что я уже не понимаю, как любить кого-то и не бояться каждую секунду, что этим воспользуются.

Морвен смотрел на меня молча.

И хуже всего было то, что в его взгляде не появилось ни злости, ни раздражения. Только очень тихая усталость человека, который вдруг решил, что его снова осторожно отодвигают туда, где было пусто до тебя.

— Тогда что? — спросил он.

И я не смогла ответить. Потому что если бы начала говорить сейчас, то уже не остановилась бы. Я просто стояла посреди столовой и молчала, пока между нами медленно рушилось что-то очень хрупкое и очень важное.

Морвен коротко кивнул.

— Хорошо.

Опять это его невозможное «хорошо». А потом он развернулся и вышел.

Я осталась стоять посреди столовой с опрокинутым стулом, недоеденным супом и ощущением, что кто-то только что вынул у меня внутренности и вежливо попросил продолжать жить дальше.

На кухню я вернулась в состоянии, близком к тихому бешенству.

Внешне я была совершенно спокойна. Настолько спокойна, что даже Хельга не сразу поняла, насколько всё плохо. А вот Лейра догадалась моментально.

— О, — сказала она, едва я переступила порог. — Всё ещё хуже, чем я думала.

— Я не хочу об этом говорить.

— Прекрасно. Тогда я буду говорить, а ты слушать.

Я поставила тарелку на стол.

— Лейра.

— Что?

— Если ты сейчас скажешь «я же говорила», я начну бросаться ножами.

— Я не буду говорить «я же говорила». Я скажу: ты, видимо, решила, что, если медленно и аккуратно снимать с человека кожу, он не заметит. Заметь, это уже почти новая мысль.

Я опустилась на табурет.

— Отстань, мне и так плохо.

— Отлично. Значит, ещё можешь воспринимать информацию.

Она села напротив. И на этот раз была не колючей, а жёсткой. А это у Лейры всегда значило: сейчас будет правда, от которой не увернёшься.

— Ты выбрала самый худший вариант из возможных.

— Спасибо…

— Нет, правда. Если бы ты уехала, это была бы катастрофа, но честная. Если бы всё ему рассказала, это было бы страшно, но честно. А ты выбрала путь «я буду рядом, но не совсем, и пусть он сам догадается, почему мне вдруг стало холодно». Это пытка, Рина. Ты его медленно убиваешь, а он еще и не понимает, почему.

Я смотрела в стол.

— Я не хотела делать ему больно.

— Так не хотела, что именно сейчас и делаешь.

Я сжала виски пальцами.

— Что мне было делать? Сказать: «Знаете, я решила отступить на полшага, потому что через меня полезли к маме, но не переживайте, это только из любви»? Лейра, я бы умерла прямо посреди фразы.

— Нет. Ты бы покраснела, зашипела, обозвала бы всех идиотами и всё равно сказала. А он бы понял. Потому что он, в отличие от тебя, не пытается играть в благородное недоговорённое страдание.

Я подняла голову.

— Ты почему сегодня такая жестокая?

Лейра посмотрела на меня очень спокойно.

— Потому что ты моя подруга. А подругу иногда надо не гладить по голове, а вытащить из той ямы, которую она с энтузиазмом роет себе сама.

Я молчала и смотрела на неё. На её тонкое красивое лицо, на тёмные глаза, в которых усталость всегда жила бок о бок с преданностью королю. Слезы потекли по щекам. Какая же я дура.

— Он ушёл? — спросила она уже мягче.

— Да.

— Сказал что-нибудь?

Я криво усмехнулась.

— «Хорошо».

Лейра закрыла глаза.

— Ох.

— Да. Именно «ох».

— Это плохо.

— Спасибо, я уже догадалась.

— Нет, ты не поняла. Если он сказал «хорошо» вот так, значит, решил, что ты уже всё выбрала. И не хочет давить. Он все еще под проклятьем, ты забыла?

Я почувствовала, как внутри становится вся тяжелее.

— Я не хотела сделать ему больно…

— Тогда, может быть, стоит сообщить об этом не только мне и Хельге, но и главному пострадавшему?

Хельга, которая всё это время якобы занималась тестом в другом конце кухни, очень вовремя вмешалась:

— Со стороны выглядит так, будто ты сначала приручила большого мрачного волка, а потом резко перестала его кормить и удивляешься, почему он ушёл в лес. Очень странная стратегия.

Я медленно повернулась к ней.

— Вы обе сегодня решили меня добить?

— Нет, — сказала Хельга. — Мы просто устали смотреть, как ты мучаешься и мучаешь нашего короля.

Иногда я правда не знала, за что мне достались эти женщины. За особые заслуги или за грехи.

Вечером ужин был раздельным. Вот так просто.

Морвен прислал через Каэля сухое: «Сегодня буду позже. Ешьте без меня.»

И это сообщение добило меня окончательно.

Потому что в нём не было ни упрёка, ни холода, ни обиды. Только дистанция. Та самая, которую я так старательно пыталась создать сама. И теперь, когда он послушно сделал шаг назад, мне захотелось взвыть.

— Ну? — спросила Лейра, когда я в третий раз перечитала записку, будто там могли появиться новые слова.

— Что «ну»?

— Нравится результат?

— Нет.

— Поразительно.

Я швырнула записку на стол.

— Лейра, я тебя люблю, но если ты сейчас ещё раз начнёшь умничать, я пойду и отравлюсь твоим отваром.

— Это невозможно. Только станешь более энергичной. Так что пей на здоровье. Могу сварить еще.

Я застонала и уронила голову на руки.

Есть без Морвена было… странно. Конечно, я не пошла в столовую и сидела на кухне с миской супа, а вокруг была привычная жизнь. Хельга ворчала на близнецов, Берта что-то чистила, Грим лежал у ног, тихо вздыхал и с укором поглядывал на меня из-под лохматых бровей. А я не могла спокойно есть и ерзала на стуле.

Мы за эти недели незаметно выстроили свой ритм. Завтрак, обед, ужин. Его взгляд, моя тарелка, моя язвительность, его сухое замечание, Грим под столом. И теперь ужин без него ощущался, как если бы из песни выдернули целый куплет. Формально музыка идёт, а по факту — провал.

Я поела через силу. Совсем немного. Грим посмотрел с таким осуждением, будто понимал: хозяйка дурит, и это нехорошо.

— Даже не начинай, — сказала я ему.

Грим вздохнул. Очень выразительно. Тоже мне, советчик.

Ночь я встретила в своей комнате. На кухню в этот раз не пошла, хотя тянуло туда так, что я несколько раз ловила себя на мысли: а может, всё-таки спуститься? Потом представляла, что там сидит Морвен, и сразу передумывала.

После обеда я уже не понимала, что хуже — увидеть его или не увидеть вообще.

Если бы он оказался там, пришлось бы либо опять молчать, либо наконец сказать правду. А молчание у нас сегодня и так вышло… выдающееся.

Если бы кухня оказалась пустой, я бы просто сидела одна со своей дурью в голове и чувствовала себя максимально жалко. Так что осталась в комнате.

Села на кровать, взяла мамино письмо и минут десять тупо перечитывала одни и те же строчки, как будто там внезапно мог появиться другой конец. Более жизнерадостный. Желательно без менталистов. Не появился.

И чем дольше я думала обо всём этом, тем хуже понимала, кого именно сейчас пытаюсь обмануть своей «осторожностью». Врагов? Морвена? Себя?

Пока выходило только портить людям жизнь с очень умным лицом.

Я долго не могла улечься. То садилась, то снова вставала, то шла к окну. В какой-то момент поймала себя на том, что всерьёз думаю, спит ли Морвен вообще или тоже сидит где-нибудь мрачный и злой.

Проклятье.

Стук в дверь прозвучал так тихо, что сначала я решила — показалось.

Нет. Я открыла. На пороге сидел Грим и смотрел на меня с выражением существа, которое уже давно всё поняло про людей и теперь просто ждёт, когда до них самих наконец дойдёт.

— Даже ты пришёл меня воспитывать? — пробормотала я.

Грим молча прошёл в комнату, ткнулся носом мне в руку. Бедное животное, он теперь вынужден бегать между мной и Морвеном. И успокаивать обоих.

На секунду мне захотелось просто сорваться с места и пойти к королю. Без плана. Без красивых разговоров. Сесть напротив и честно сказать: «Мне страшно. За маму страшно. За тебя страшно. Я вообще не понимаю, как теперь нормально жить с тем, что чувствую».

Я даже дошла до двери. И не открыла её. Потому что в таком состоянии не разговаривают. В таком состоянии ревут, несут чушь и пугают людей среди ночи.

Так что я вернулась обратно в постель.

Грим тут же развалился у меня в ногах с видом собаки, которая лично проследит, чтобы я больше не принимала судьбоносных решений до утра.

Некоторое время я просто сидела молча, чесала его за пушистым ухом и смотрела в темноту.

А потом тихо сказала:

— Ну, ты и влипла, Рина Соларис.

Грим не отреагировал. Подозреваю, он давно уже был в курсе.