Глава 20 · «Поцелуй как катастрофа»

Утром я встала с ощущением, что ночь меня не успокоила, а просто оставила наедине с мыслями без возможности дальше делать вид, будто я ничего не понимаю.

Это, если честно, было даже к лучшему.

По крайней мере, я перестала рассказывать самой себе сказки про «разумную дистанцию». Ничего она не спасала. Я просто делала хуже нам обоим и называла это осторожностью. И если Морвен, проживший шесть лет в своей проклятой внутренней пустоте, уже начал говорить мне, что рядом со мной снова становится тихо, значит, я действительно зашла куда-то совсем не туда.

Я умылась, посмотрела на своё отражение и сказала:

— Сегодня ты не будешь делать глупостей.

Подумала и честно добавила:

— Хотя бы новых.

Зеркало смотрело скептически. Я его понимала.

На кухню я пришла раньше всех, кроме Хельги. Разумеется. Иногда мне казалось, что Хельга не спит вообще. Просто существует где-то между тестом и печью.

Когда я вошла, она подняла на меня взгляд и промолчала. Вот тут я сразу насторожилась.

Потому что молчаливая Хельга — это всегда плохой знак.

— Доброе утро, — сказала я, снимая с крюка сковороду.

— Доброе.

Она смерила меня взглядом с головы до ног.

— У тебя лицо человека, который ночью много думал, а к утру решил всё окончательно доломать.

Я тяжело вздохнула.

— Почему вокруг меня все такие пугающе наблюдательные?

— Потому что у тебя весь внутренний бардак на лице, девочка.

— Какая ужасная формулировка.

— Зато честная.

Сегодня овсянки не хотелось вообще. Никаких специй и попытке вложить себя в кашу.

Хотелось чего-то простого, тяжёлого и очень северного.

Так что я достала бекон, яйца и чёрный хлеб, решив, что сегодня у нас будет завтрак людей, которым предстоит тяжёлый разговор, а не очередная эмоциональная катастрофа в кастрюле.

Сковорода зашипела почти одобрительно.

Запах жареного бекона быстро расползся по кухне: тёплый, солёный, домашний настолько, что у меня вдруг неприятно сжалось горло.

Хельга покосилась на сковороду и кивнула.

— Вот. Уже лучше.

— Что именно?

— Ты перестала готовить как человек, который собрался красиво страдать.

— Звучит весьма оскорбительно.

— Зато правда.

Я разбила яйца на сковороду и всё-таки спросила:

— Хельга, а если я опять всё испорчу?

Она даже не задумалась.

— Конечно испортишь.

Я возмущённо уставилась на неё.

— Какая потрясающая поддержка.

— Рина, люди постоянно всё портят. Особенно когда влюблены, напуганы и пытаются одновременно усидеть на всех стульях.

Я невесело хмыкнула.

— Хочешь совет? — добавила она уже мягче.

Я подозрительно покосилась на неё.

— Не пытайся сегодня запихнуть судьбу в завтрак. Это просто яйца с беконом. А разговаривать с мужчиной всё-таки лучше самой, не едой.

Я чуть не уронила лопатку.

— Что, настолько очевидно?

— Для меня — да. Для Берты тоже. За близнецов не ручаюсь, у них мыслительный процесс попроще.

Словно по заказу, в кухню вошли парни, увидели меня, переглянулись и очень быстро сделали вид, что их вообще интересует исключительно мука.

— Вот, — буркнула Хельга. — Даже эти поняли, что у тебя любовная катастрофа.

— Если ещё хоть один человек посмотрит на меня с лицом «мы всё знаем», я начну швыряться беконом.

— Это будет очень дорогая истерика, — заметила Лейра, появляясь в дверях.

Я обречённо закрыла глаза.

— Почему вас так много с утра?

— Потому что ты громко страдаешь.

Лейра подошла ближе, понюхала воздух над сковородой и одобрительно кивнула.

— О. Наконец нормальная еда.

— Спасибо, кажется.

Она посмотрела на меня внимательнее, и на этот раз без привычной насмешки.

— Поговори с ним, Рина.

Я перевернула бекон.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Иначе не ходила бы с лицом человека, который собирается одновременно признаться в любви и сбежать в лес.

Я невольно фыркнула.

— Очень конкретный образ.

— Я старалась.

Потом Лейра всё-таки вздохнула и добавила уже совсем тихо:

— Ему хуже, когда он не понимает, что происходит.

Я сжала лопатку чуть крепче.

— Мне тоже.

— Тогда тем более поговори.

Она ушла так же быстро, как появилась. Хельга молча подвинула ближе хлеб. Близнецы продолжили героически спасать мешки с мукой от собственного безделья.

А я стояла у плиты и вдруг с какой-то странной ясностью поняла, что вляпалась не только в Морвена.

Я вляпалась в целую группу людей, которым почему-то стало не всё равно.

Очень неудобно. И, если честно, очень хорошо.

Завтрак прошёл не так плохо, как вчера. Что, конечно, не делало его хорошим.

Когда я вошла в малую столовую, Морвен уже сидел за столом. Грим лежал у его ног, лениво приоткрыв один глаз при моём появлении. Мужчина поднял голову только тогда, когда я подошла ближе.

И вот это почему-то царапнуло.

Раньше он ждал меня открыто. Я видела это в том, как он смотрел на дверь, как откладывал бумаги, как поднимал голову на шаги в коридоре. А теперь — нет. Теперь он сидел спокойно, ровно, почти отстранённо.

Очень взросло с его стороны. Очень неприятно с моей.

Я поставила перед ним тарелку с яичницей, беконом и поджаренным хлебом. Перед собой — такую же. Села напротив.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Несколько секунд слышно было только потрескивание бекона и ветер за окнами.

Тишина всё ещё была между нами, но уже не такая ледяная, как вчера. Скорее осторожная. Как будто мы оба ходили вокруг одной и той же трещины в полу и пытались не наступить.

Морвен попробовал еду. Я слишком внимательно следила за его лицом и поняла это только тогда, когда он поднял на меня взгляд.

Пришлось срочно сделать вид, что меня невероятно интересует собственный хлеб.

— Сегодня лучше, — сказал он.

Я подняла голову.

— Что именно? Бекон?

— Завтрак.

— Очень вдохновляющая похвала для человека, который встал в такую рань.

В уголках его рта мелькнуло что-то почти похожее на улыбку.

— Сегодня ты хотя бы не пыталась исчезнуть прямо у меня за столом.

Вот ведь.

Я отвела взгляд к тарелке.

— Это был не самый удачный план.

— Нет.

— Спасибо за деликатность.

— Я стараюсь.

И ведь действительно старался. То есть без лишнего давления, красивых слов и попытки сделать вид, будто вчера ничего не было. От этого становилось одновременно легче и гораздо тяжелее.

Я отломила кусок хлеба, помолчала и всё-таки сказала:

— Я не хотела делать тебе больно.

Он ответил не сразу.

— Я знаю.

— Но получилось отлично, — пробормотала я.

— Да.

Господи, ну почему он всегда отвечает так честно.

Некоторое время мы ели молча. Потом Морвен отложил вилку и посмотрел на меня поверх чашки.

— Сегодня вечером.

Я замерла.

— Что сегодня вечером?

— Мы договорим.

Это прозвучало спокойно, как решение, которое он уже принял и обсуждению не подлежит.

И самое неприятное заключалось в том, что он был прав. Нельзя бесконечно прятаться за завтраками. Я медленно выдохнула.

— Хорошо.

На этот раз это слово не прозвучало как капитуляция.

И ушла на кухню, чувствуя, как сердце начинает готовиться к вечеру с тем же азартом, с каким другие люди готовятся к казни или первому балу.

День тянулся мучительно медленно.

Каждый следующий час почему-то оказывался длиннее предыдущего. Работа не спасала. Даже кухня сегодня не помогала, а это уже было плохим признаком, потому что кухня обычно спасала меня от всего: от страха, от злости, от дурных мыслей, от тоски. От любви, как выяснилось, она не работала.

Я резала овощи и думала о вечере. Проверяла запасы специи, и думала о вечере. Пробовала соус, пересолила его, выругалась, исправила, и всё равно продолжала думать о вечере.

Даже когда пришёл Каэль с новостями о людях, отправленных в Солирен, часть меня всё равно была не здесь.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросил он после моего очередного «да, конечно», сказанного совершенно мимо разговора.

Я раздражённо отложила нож.

— Слушаю. Двое ушли ещё до рассвета. Один через западную дорогу, второй через торговую цепочку. Первый доберётся быстрее, второй — надёжнее. Тарен уже устроил вокруг лавки бюрократический ад, так что теперь любой подозрительный тип рядом с домом мамы рискует внезапно познакомиться с налоговой проверкой. Я всё слышала.

Каэль посмотрел внимательнее.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который мысленно уже составил собственное завещание?

— Потому что вечером мне нужно поговорить с Морвеном.

— А, — сказал Каэль с совершенно серьёзным видом. — Тогда завещание действительно может пригодиться.

Я уставилась на него.

— Ты мог бы хотя бы соврать, что всё пройдёт нормально.

— Не люблю врать.

— Потрясающе. Просто великолепно. У меня вокруг одни честные люди. Это какая-то форма наказания.

Каэль хмыкнул и облокотился о стол.

— Мы просто уже устали смотреть, как вы оба мучаете друг друга на ровном месте.

Я подняла брови.

— Даже ты?

— Я особенно. С того момента, как король начал понимать, что ты проходила по коридору, даже если тебя там уже не было.

Нож стукнул о доску чуть громче, чем следовало.

— Что?..

Каэль замолчал ровно на ту секунду, за которую человек успевает осознать: сказал лишнее.

— Ничего.

— Каэль.

— Ничего.

— Ты сейчас опять начнёшь смотреть в стену и делать вид, что этого разговора вообще не было?

Он посмотрел в стену. Я ткнула в его сторону ножом.

— Вот. Именно это.

— Иногда я жалею, что ты слишком быстро всё понимаешь.

— Ты только что сказал, что Морвен чувствует, когда я рядом.

— Я этого не говорил.

— Практически сказал.

— Тебе показалось.

— Морвен сам рассказывал мне про «призрак аромата». Ты просто подтвердил, что это не фигура речи.

Каэль прикрыл глаза и медленно выдохнул. С выражением человека, который очень хотел прожить этот день без подобных разговоров, но судьба опять решила иначе.

— Я не должен был этого говорить.

— Но сказал.

— К сожалению.

Я смотрела на него молча. Он упорно — куда угодно, только не на меня.

И этого оказалось достаточно. Господи.

Мне пришлось опереться ладонью о стол, потому что колени вдруг стали какими-то подозрительно ненадёжными.

Каэль бросил на меня мрачный взгляд.

— Вот поэтому я обычно молчу. После таких разговоров у тебя вид, будто ты сейчас либо расплачешься, либо перестанешь дышать.

— Мне уже трудно дышать.

— Я заметил.

Несколько секунд я молча резала несчастную морковь слишком тонкими кружочками, потом всё-таки спросила тише:

— Это вообще нормально?

Каэль задумался так серьёзно, будто я спросила что-то действительно важное.

— Нет, — честно ответил он. — Но, если тебе станет легче, ты на него действуешь примерно так же. Просто он лучше умеет с этим жить.

— Очень успокаивает.

— Рад помочь.

Он кивнул на морковь под моими руками.

— А теперь режь дальше и постарайся не отхватить себе палец. Я не хочу объяснять Лейре, что главная проблема замка сегодня — не менталисты, а твоя личная романтическая катастрофа.

И ушёл.

А я осталась стоять посреди кухни с ножом, морковью и ощущением, что моя жизнь окончательно превратилась во что-то очень странное.

К вечеру я поняла, что, если продолжу так дёргаться, меня придётся либо связать, либо мариновать в успокоительных травах до весны.

Поэтому ужин я готовила почти механически. Что-то лёгкое. Не слишком интимное. Не слишком многозначительное. Никаких форелей в травяной корочке. Никаких сияющих признаний. Обычное тёплое рагу, свежий хлеб, яблоки. Съедобно. Достойно. Безопасно.

Если, конечно, вообще можно говорить о безопасности, когда собираешься вечером объяснять мужчине, которого любишь, почему внезапно начала от него отдаляться, хотя сама от этого мучилась не меньше.

Столовая была пуста, когда я вошла. Морвен подошёл через минуту и встал у окна, как в первый день, когда я увидела его в тронном зале. Светлые волосы, руки за спиной, профиль резкий на фоне серого вечернего неба.

Я стояла с тарелкой в руках и думала, что если бы художники писали картины не про «тёмного короля», а про «женщина, которая сейчас умрёт от нервов», то у меня были бы все шансы стать музой.

— Рина.

— Да?

— Иди сюда.

Я поставила тарелки на стол и подошла. Осторожно. Как будто приближалась не к мужчине, а к очень красивому и очень опасному магическому зверю.

Он повернулся ко мне.

Пауза затянулась. Опять эта его привычка молчать так, что я за это время успевала прожить целую жизнь, три смерти и один позор.

— Я бы хотела уточнить, ты меня избегаешь.

Не вопрос. Утверждение. Вот и всё. Вот и приехали.

— Да, — ответила я.

Это было единственное честное слово, которое я могла сказать первым. Он кивнул. Как будто ожидал именно этого.

— Почему?

Я медленно и глубоко вдохнула. И поняла, что либо сейчас, либо никогда.

— Потому что я испугалась.

Сказала и вдруг почувствовала, как внутри что-то разжимается. Больно, но правильно. Как тугой узел, который наконец начали развязывать. Морвен ждал и не торопил. Просто смотрел. И я продолжила.

— За маму, дом. За то, что я виновата во всем этом. И… — я отвела взгляд, потому что прямо в эти глаза говорить было почти невозможно, — я решила, что если стану тише, осторожнее, холоднее, если чуть-чуть отойду, то, может быть, это что-то изменит. Может быть, они решат, что всё не так серьёзно, и перестанут давить на тебя и семью.

Я замолчала. Потом тихо добавила:

— И ещё мне страшно, — призналась я уже совсем тихо. — Потому что это всё стало слишком настоящим. Я не понимаю, как поддерживать отношения между нами безопасными. Для всех. И решила, что смогу как-то… уменьшить это. Контролировать. Как специи в блюде.

Морвен не двигался и никак не помогал мне. И тут я решилась сказала главное. То, что болело сильнее всего.

— Я не хотела, чтобы тебе было больно. Правда, ты очень много значишь для меня, и я не ожидала, что это все будет…так… Я знаю, что сделала только хуже.

Тишина. За окном шумело море. Тихо и далеко. Потом Морвен подошёл еще ближе. Он смотрел на меня так спокойно, что от этого становилось только хуже.

— Значит, мне не показалось, — сказал он наконец. — Последние два дня ты словно пыталась оставить от себя только самое необходимое. Всё было правильно: еда, разговоры, даже взгляд. Но при этом я всё время чувствовал, что ты стоишь где-то очень далеко, хотя находишься рядом.

Я нервно усмехнулась.

— Звучит так, будто я испортила тебе не завтрак, а существование.

— Немного испортила, — невозмутимо ответил он. — И да, это было хуже, чем ты думаешь.

Я прикрыла глаза ладонью.

— Спасибо. Ты умеешь поддержать человека в трудную минуту.

— Ты сама просила честности.

— Но обычно люди хотя бы пытаются быть с ней помягче.

— Я не очень умею «помягче».

Это прозвучало так серьёзно, что я всё-таки тихо рассмеялась. Нервно, устало, почти обречённо. А Морвен после короткой паузы добавил уже тише:

— Я правда пытался понять, что изменилось. Сначала решил, что дело в письме, в усталости, в страхе за мать. Но потом понял, что не только. Ты словно начала убирать себя из всего, что между нами было. Из еды. Из разговоров. Даже из тишины. И я неожиданно понял, что больше не хочу жить как до тебя. Это больно.

У меня перехватило дыхание.

Потому что это и было признание. На его языке. В его манере. И у меня от этого внутри всё переворачивалось.

— Морвен…

— Нет. Теперь ты слушай.

И я замолчала.

Он смотрел на меня очень спокойно. Но за этим спокойствием шло что-то огромное и уже почти не помещалось внутри.

— Я не умею говорить красиво. Не умею обещать то, чего не понимаю до конца. Не умею любить так, как, вероятно, должны любить обычные люди. Но я знаю, что происходит, когда ты словно становитесь тише. Мир теряет цвет. Завтрак вкус. Дни будто длиннее. В комнате меньше воздуха. Это факт. Я не хочу так.

Каждое слово ложилось неотвратимо.

— Если ты хочешь защитить всех, кто дорог, — продолжил он, — я понимаю. Но если ты думаешь, что дистанция от меня защитит их, это ошибка. Ты уже важна абсолютно для всех. Никакое притворство уже не спасет.

Я не знала, что сказать. Потому что он взял весь мой внутренний хаос, разложил по полочкам и вернул мне обратно уже в виде страшной, понятной правды.

— Тогда что мне делать? — спросила я почти шёпотом.

Он ответил сразу:

— Не уходить от меня, если страшно.

И всё. Господи. Вот что мне с ним делать? Ну что?

Это прозвучало так, что я окончательно перестала понимать, как вообще можно жить после таких фраз и делать вид, что ты всё ещё разумная взрослая женщина.

— Это прозвучало как что-то очень личное и не похожее на тебя, — пробормотала я.

— Так и есть.

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами почти не осталось воздуха. Я сглотнула. Мы стояли так близко, что, если бы я подняла руку, могла бы коснуться его щеки. Но я не поднимала. А потом поняла, что назад дороги нет в любом случае.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Без подготовки и красивых заходов. Просто наконец произнесла вслух то, что уже давно жило между нами и, кажется, было очевидно всему замку.

У Морвена дрогнули пальцы. Совсем едва заметно. Но я всё равно увидела.

— Я знаю, — тихо ответил он.

И вот тут я всё-таки нервно выдохнула.

— Ну спасибо. Очень романтично.

— Я не пытался это обесценить.

— Надеюсь.

Он чуть качнул головой.

— Ты давно говоришь мне это едой, Рина. Я просто не сразу понял, что именно слышу.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Ненавижу, когда ты оказываешься прав.

— Нет, не ненавидишь.

— Морвен.

— Что?

— Сейчас ужасный момент для твоей прямолинейности.

И у него в глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти улыбка.

— Для неё всегда ужасный момент.

Наверное, именно тогда я окончательно перестала думать.

Просто подошла ближе и коснулась его щеки — осторожно, почти неуверенно. Кожа под пальцами была тёплой, живой, и Морвен замер так резко, словно от этого прикосновения у него внутри что-то сбилось. Но не отстранился. Только смотрел так внимательно, что у меня снова начало путаться дыхание.

— Ты можешь не отвечать мне тем же, — сказала я тихо. — Правда. Я понимаю. Но не думай больше, что я хочу уйти от тебя. Я пыталась защитить всех сразу и в итоге сделала только хуже.

Что-то в его лице дрогнуло. Очень глубоко, почти незаметно. Потом он накрыл мою руку своей и хрипло сказал:

— Тогда не уходи.

И всё.

После этого расстояние между нами как будто перестало существовать.

Не знаю, кто потянулся первым. Может, я. Может, он. Мы оба уже слишком долго ходили вокруг этого момента и наконец просто перестали притворяться.

Он поцеловал меня осторожно, почти недоверчиво, и от этого внутри всё перевернулось сильнее, чем от любого напора. Как будто мужчина до конца не верил, что ему вообще можно вот так меня касаться.

Я почувствовала, как у меня дрогнули колени, вцепилась пальцами в его жилет, чтобы удержаться на месте, и что-то в нем окончательно сорвалось с цепи. Морвен притянул меня ближе, второй рукой обнял за талию и поцеловал снова, уже совсем иначе. Так, будто слишком долго держал себя в руках и в какой-то момент просто перестал.

И вдруг мне стало очень-очень страшно. И дело уже было не в поцелуе.

Я вдруг почувствовала, как в нем словно что-то оживает под моими руками. Глубоко. Мощно. Стекло между ним и миром покрылось трещинами и затрещало.

Мы целовались долго упоенно, и Морвен отстранился первым. Медленно, с явным усилием, и несколько секунд просто смотрел на меня так, будто сам не до конца понимал, что сейчас произошло.

Я открыла глаза. И чуть не заплакала, губы задрожали.

Потому что он был живой: лицо, дыхание, руки. А его глаза. Господи, какие же красивые у него глаза сейчас. Полные страсти, слегка потемневшие от переполнявших чувств.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые.

— Рина, — сказал он.

И мой бог, каким живым был его голос.

— Да? — прошептала я.

— Я… — он замолчал, нахмурился, будто слова снова оказались слишком маленькими для того, что происходило внутри. Он дотронулся себе до груди. — Ты…еще тут.

Я моргнула.

— В смысле?

— Я чувствую тебя. Прямо сейчас.

Я застыла. Теперь мне стало ясно. Он чувствовал меня и после поцелуя. Даже когда же отступил на полшага. У меня по коже пробежали мурашки.

— Начинаем отсчет или ждем? — спросила я тихо.

Он закрыл глаза. Как будто прислушивался.

— Пока ждем.

У меня нервно вырвался смешок. Очень в тему, конечно.

— «Пока» — это не временная единица.

— Знаю.

— Ты хоть понимаешь, что мы сейчас сделали?

— Нет, — честно сказал Морвен. — Но Лейра, вероятно, поймёт. И будет орать.

Я рассмеялась: громко, нервно и ужасно счастливо. И в этот момент дверь столовой открылась.

Мы оба шарахнулись друг от друга с такой синхронностью, что это выглядело бы смешно, если бы не было так унизительно.

На пороге стояла Лейра и молча сверлила нас взглядом. Очень медленно и весьма выразительно она посмотрела сначала на меня, потом на короля.

— Ну, — сказала она через пару секунд. — Я, конечно, предполагала разные варианты развития вечера. Но такого даже мне не пришло в голову. Вы молодцы, поздравляю.

Я закрыла лицо руками.

— Уходи.

— Да, конечно. Я тут не вам мешать пришла. Быстро взяли и пошли со мной.

Морвен, который минуту назад переживал что-то на грани прорыва в человеческое, посмотрел на неё с удивительным, почти детским выражением лица.

— Зачем?

— Потому что, Ваше Величество, — сказала Лейра тем особенным голосом, которым травницы сообщают пациенту, что он идиот, — я стояла за дверью. Не подслушивала, не смотри так! Я ждала, либо что вы помиритесь, либо отпаивать Рину. И в какой-то момент магический фон столовой изменился так, что у меня волосы на затылке зашевелились. Даже Каэля проняло, а он к магии не сильно восприимчив. Так что либо вы сейчас идёте со мной, либо я начинаю считать это новым видом боевой магии.

Мы с Морвеном переглянулись. И одновременно поняли одно и то же, поцелуй действительно что-то изменил. И сильно. И теперь уже не получится сделать вид, что это просто романтическая катастрофа.

— Хорошо, — сказал Морвен.

— Да уж, — буркнула Лейра. — Хорошо. Настолько хорошо, что мне заранее страшно.

Она развернулась, и мы пошли за ней.

И пока я шла по коридору рядом с мужчиной, с которым только что целовалась, за травницей, которая уже наверняка мысленно строила пентаграммы, то думала только об одном — как хорошо, что уже ничего не будет как раньше. И как я жила без всего этого безобразия?