Глава 22 · «Вирен»

Если у Вселенной есть чувство юмора, то оно определённо чёрное.

Одной ночью ты целуешь тёмного короля, обсуждаешь с травницей, как неуместно мощно это сработало на проклятие, а на следующий день тебя зовут на допрос его мачехи, которая, возможно, разрушила его жизнь.

Но начиналось все весьма прозаично.

Я поднялась затемно, после обсуждения ритуала всё равно не спалось. На кухне было еще темно, и горели свечи. Хельга, увидев меня на пороге в пять утра, только хмыкнула и молча налила крепкий травяной отвар.

Я решила печь блинчики, потому что от каши я уже устала, яичница мне сегодня казалась слишком жирной, а блинчики я могла приготовить с закрытыми глазами и когда внутри всё дрожит. Тесто было максимально простым: мука, свежие яйца, молоко, щепотка соли. Только ритм: налить, наклонить сковороду, подождать, перевернуть. Руки делают, голова отдыхает.

— Ты чего такая злая с утра? — поинтересовалась Хельга, заглядывая через плечо. — Тесто месишь, будто оно тебе должно.

— Оно должно быть идеальным.

— Оно будет съедобным, и хватит. У тебя не экзамен.

— У меня жизнь, Хельга. Жизнь — это тоже экзамен.

Она фыркнула и ушла к своим пирожкам. А я продолжала печь. А потом положила ладони на край миски и закрыла глаза. Сегодня я могла дать ему только это — спокойную, ровную уверенность, что мы справимся, и я буду рядом. Татуировка на запястье мягко засветилась и погасла. Ровно столько, сколько нужно. Без прорывов, без сияния на ползамка. Просто обещание, вплетённое в тесто.

К тому моменту, как по замку поползли первые звуки: шаги стражи, далёкий скрип телеги во дворе, голоса, на столе уже высилась стопка блинчиков. Золотистых, кружевных по краям, с хрустящей кромкой. Я как раз растопила масло и достала прошлогоднее яблочное варенье, которое Берта хранила в кладовой как зеницу ока.

Близнецы явились, едва запах пополз по коридору. Теплый, вкусный, умопомрачительный запах свежих румяных блинов. Эрик попытался стащить один прямо из стопки и получил по пальцам половником. Торин, наученный горьким опытом, ждал, пока я отвернусь. Я, наученная тем же опытом, не отворачивалась.

— Это для короля. У него сегодня тяжёлый день.

— У нас каждый день тяжёлый, — пробормотал Эрик, потирая руку. — Мы мешки таскаем.

— Заслужите, будут и вам блинчики.

— А что значит «заслужите»? — спросил Торин с подозрением.

— Не уроните ничего сегодня. Ни одного мешка, ни одной кастрюли, ни одного подноса. И тогда испеку лично.

Они переглянулись с одинаковым выражением: «это сложнее, чем кажется». Но спорить не стали. Ушли, потирая ушибленные пальцы и оглядываясь на стопку.

Грим пришёл следом, едва блинчики остыли до съедобной температуры. Уселся у входа и смотрел на меня янтарными глазами с тем особенным выражением, которое означало: я знаю, что это не для меня, но я буду смотреть так долго, что ты сдашься. Я сдалась быстрее, чем планировала. Блинчик полетел ему через всю кухню, Грим поймал его в воздухе с грацией, неожиданной для существа размером с телёнка, и сжевал, прикрыв глаза от удовольствия. Потом еще один, и еще.

— Это уже третий, — заметила Хельга. — Он оставит короля без блинов.

— Не оставит, — я оглянулась, проверяя кухню на наличие близнецов, — у меня было их сорок три. Три для него, штук десять для короля, парочку мне, остальные вам всем. Я просто заранее убрала их в кладовую. Ну, и посмотри на эту счастливую морду, как его не угостить!

Грим вильнул хвостом. Хвост ударил по дверному косяку с грохотом.

Морвену я отнесла все еще теплые блинчики с кусочком масла, которое таяло на глазах, и ложкой варенья. Он ел молча, но я видела, что делает он это со вкусом, без обычной механической методичности, без «топливо для организма». Он макал блинчик в варенье и жевал медленно, будто пробовал на вкус не только еду, но и само утро. Наше утро.

— Вкусно, — наконец вынес вердикт он. И я просияла.

— Раз нравится, буду готовить почаще.

К концу завтрака в дверях появился Каэль.

Он редко прерывал нас во время еды. Так что, если пришел, значит, что-то серьезное.

— Ваше Величество, — сказал он, покосившись на меня. — Вирен в северном крыле. Можно начинать.

Он явно не хотел говорить при мне — не из недоверия, а из привычки оберегать всех от того, что считал сугубо королевским делом. Морвен это понял.

— Рина идёт со мной, — сказал он ровно, не спрашивая. — Это касается её так же, как и меня.

Каэль кивнул — коротко, по-военному, без возражений.

Я отставила чашку, вытерла пальцы о салфетку и встала. Внутри всё подобралось, но я не колебалась. Морвен встретил мой взгляд и коротко кивнул.

— Идёмте.

Грим выскользнул из-под стола и тоже присоединился к процессии. Возможно, единственный в замке, кто по-настоящему понимал всю серьёзность происходящего. У псов поразительных нюх на неприятности.

Я вдруг очень ясно поняла, что до этого момента мы только кружили вокруг её имени. Вирен была тенью. Фоном. Историей, о которой шептались. Она сидела в своих комнатах, вроде бы очень охраняемая пленница. Но в то же время еще королева. Меня бесило, что она сидела не в цепях, в сырой камере, с минимальным количеством мебели и максимальным количеством плесени. А просто спокойно жила себе после всего того, что натворила с Морвеном. Но нет. Для мачехи короля, даже подозреваемой в самом худшем, полагалось приличие.

Комната, куда нас привёл Каэль, была в северном крыле, которое я видела всего пару раз. Узкий коридор. Высокие узкие окна. У двери стояли два стражника. Тарен и Лейра уже ждали там же. Лейра подняла бровь, когда увидела меня, но ничего не сказала.

Внутри был небольшой зал, когда‑то, кажется, бывший гостевой гостиной: камин, несколько кресел, стол. И Вирен.

Она сидела у камина в кресле как истинная королева, повернувшись вполоборота к дверям. Вдовий чёрный шёлк, который на ней почему‑то выглядел не трауром, а изысканным нарядом. Волосы были убраны в безупречный гладкий узел. Лицо — идеальное и красивое, как маска. Женщина выглядела на годы моложе реального возраста.

И глаза. Она улыбнулась королю искренне, словно радуясь его приходу, но улыбка не коснулась холодных мертвых глаз. И если у короля было его проклятье. То у королевы ее паскудное ядовитое нутро.

— Ваше Величество, — сказала она, поднимаясь. — Какая честь.

Её голос не дрогнул ни на одной ноте. Ни капли волнения.

Мне захотелось подсунуть ей пирожок с чесноком. И наблюдать.

— Леди Вирен, — ответил Морвен. — Нам нужно поговорить.

Она села обратно. Очень плавно изящно. На мгновение мне стало завидно, я смотрелась на ее фоне убогой деревенщиной.

Морвен сел в кресло напротив, Я — чуть сбоку, ближе к камину. Лейра рядом, Тарен сел на стул у окна, Каэль встал у двери. Грим лёг у моих ног, его пушистый зад словно отгородил меня от мачехи короля.

На секунду мне стало смешно. Вот если бы кто‑то с улицы заглянул сейчас, увидел бы?

Король, его мачеха, повар, травница с тетрадкой, капитан‑скала, советник и пёс. Очень типичный северный семейный совет.

— Вы просили встречи, — начал Морвен.

— Я не просила, — поправила Вирен мягко. — Я лишь выразила желание объясниться.

— Я жду.

Она чуть наклонила голову, а я заметила, что она делает вид, что никого из нас не существует. Идеально сложенные руки на подлокотниках, неподвижная спина, пристальный взгляд на Морвена и полное игнорирование всех остальных. Как будто мы были элементами декора.

Я и не возражала.

— Я понимаю, — сказала Вирен, — что в нынешней обстановке моё положение непросто. Юная повариха из южного королевства, наивная и чужая здесь, возможно, легко стала инструментом для чьих-то игр. Но мне, как человеку, столько лет бывшему частью семьи, больно думать, что мне не доверяют.

Я чуть не поперхнулась воздухом. Юная повариха. Инструмент. Не доверяют ей.

Лейра едва заметно поставила локоть так, чтобы, если я резко дёрнусь, уткнулась им не в стол, а в её руку. Она меня знала.

— Вы хотите сказать, — спокойно спросил Морвен, — что вас оклеветали?

— Я хочу сказать, — ответила Вирен, — что в замке уже много лет плетутся интриги. Что после смерти вашего отца многие силы хотели использовать меня, вас, вашего несчастного брата… — она сделала паузу, очень искусно, — в своих целях. И что смотреть только в одну сторону было бы… недальновидно.

— В какую? — уточнила я прежде, чем смогла остановить себя.

Она впервые перевела взгляд на меня. Оценивающе.

О, да. Вот теперь мы знакомы по‑настоящему.

— В ту, откуда пришли вы, мастер Соларис, — сказала она мягко. — Иногда чужаки — не только спасение, но и удобные маски.

— Я, — сказала я, — привыкла быть прямой маской. У меня на лице всё написано без интриг.

— Это и делает вас, — сказала Вирен, — идеальным орудием в чужих руках.

Если бы взгляд убивал, она бы сейчас была запечённым лебедем.

Но я сжала зубы и ничего не ответила. Потому что это был её приём. Перевести разговор. Заставить меня оправдываться. Нет уж. Это был не мой суд.

— Вопрос не в Рине, — сказал Морвен. — Вопрос в вас. И конкретно в той ночи шесть лет назад. Когда вы заперлись в своих покоях с моим братом и двумя людьми, которых мы теперь видим в списках причастных к покушениям. Лейра, — он повернулся к травнице, — повторите.

Лейра подняла голову от тетради.

— Шесть лет назад, — сказала она ровно, как будто зачитывала диагноз, — в ночь перед вашим восхождением на трон, к лечебнице прибежала служанка леди Вирен. Кричала, что в её покоях странное, что двери заперты, что младший принц плачет, а леди Вирен не пускает никого. Я пошла. У дверей стояли двое — Рагнар и Феррел. Личные люди леди Вирен. Меня не пустили. Сказали, что она молится. Наутро на вас уже легло проклятие. Через год — загадочная болезнь вашего брата. Через шесть — эти двое оказываются замешаны в историях с подложенными подавителями для Рины и ядами.

Она захлопнула тетрадь.

— Совпадение? Возможно. Но у меня профессиональная аллергия на такие совпадения.

Вирен слушала это с ровным лицом.

— Вы хотите обвинить меня в проклятии? — сказала она. — Спустя шесть лет. Основываясь на показаниях какой-то служанки-истерички и травницы? Меня, вашу семью?

— Это лишь дало началу расследования, — сказал Морвен. Голос его чуть похолодел.

Я почувствовала, как Каэль у двери чуть напрягся.

— Основаниям для обвинения служат: структура проклятия, странный «совпадающий» набор компонентов в вашей личной аптеке, которые Лейра обнаружила при последней проверке, списки поставок артефактов к вашим людям, пересечение тех, кто работал на вас тогда, и кто участвовал в недавних покушениях… Продолжать?

— Нет необходимости, — сказала Вирен.

Секунду мне показалось, что в её глазах мелькнуло что‑то похожее на усталость.

— Вы проделали большую работу. Я впечатлена.

— Мы проделали недостаточно работы, если только сейчас пришли к тому, что должно было быть ясно раньше, — сухо заметил Тарен.

Я чуть не свалилась со стула. Он? Признал, что чего‑то не досмотрел?

Вирен слегка улыбнулась. Той самой улыбкой, которой аристократки осыпают людей, чьи трудовые усилия признают, но не ценят.

— И чего же вы хотите? — спросила она. — Признания? Что я ночью провела ритуал проклятия на вас в попытке возвести на трон своего сына? — она вскинула брови. — Как удобно было бы всем, правда?

В комнате стало тише.

— Вы это сказали, не мы, — ответил Морвен.

— Потому что именно это вы хотите услышать, — парировала она. — Но я не скажу вам ту удобную правду, которая снимет с вас ответственность. Всё было куда сложнее.

Я сжала подлокотник стула.

— Сложнее, чем «вы наложили на него Пустоту»? — не выдержала я. — Простите, но тут не так много оттенков.

Она посмотрела на меня с лёгким сожалением. Как на ребёнка, который не понимает, что мир — сложный и грязный, и так проще его использовать.

— Вы из южных мест, мастер Соларис. У вас там всё просто. Есть хороший, есть плохой. Есть любовь, есть предательство. На севере всё иначе. Здесь нет простых решений.

— Простых, может, и нет, — согласилась я. — Зато есть подлые.

— Хватит, — резко сказал Морвен.

Я прикусила язык. Практически физически. Вкус крови напомнил, что иногда полезно остановиться.

— Я хочу знать, — сказал он, глядя на Вирен, — было ли проклятие следствием вашей воли.

Она выдержала его взгляд.

И впервые за всё время в её глазах показалось что‑то, похожее на грусть. Странную. Горькую. В каком‑то извращённом смысле — искреннюю.

— Я была готова заплатить цену, — произнесла она наконец. — И заплатила.

Тишина.

— Объясните, — попросил Тарен.

Вирен посмотрела в камин. На огонь. Заговорила ровнее:

— После смерти короля Хадриана, вашего отца, — трон был слаб. Вы были молоды и слишком мягки, — на секунду она запнулась, — слишком добры для Валькерии. Но у короля был и другой сын. Мой. С вашим братом было всё просто. Он был ребёнком. Его можно было воспитать так, как требовалось королевству. Вас — нет. Вы уже были сформированы и не поддавались моему влиянию.

Я стиснула зубы. Она всерьез считала основанием для проклятия доброту и мягкость короля?

— Я видела, — продолжила Вирен, — как на нас смотрят соседи. Как Кайрат и Эльмор думают: «мы подождём, пока этот юноша вырастет, и тогда двинем свои фигуры». Вам не верили. Не считали настоящим королём. Потому что в вашей семье уже была история… мягкости.

— История вашего мужа, который устал от бесконечной войны и захотел мира? — уточнила Лейра. — Какая ужасная болезнь.

— История слабости, — отрезала Вирен. — И я не собиралась позволить повторить её. У меня был сын. Сильный. С правильной кровью. И я была готова к тому, что трон перейдёт к нему.

— Ценой моей жизни, — спокойно сказал Морвен.

Она посмотрела на него.

— Ценой одного человека ради стабильности королевства, — поправила она. — Иногда правитель выбирает не того, кого любит. А того, кто нужен.

Я смотрела на неё и понимала, что это даже не трагическая злодейка. Это человек, который по-настоящему верит, что на шахматной доске только королева играет роль. А все остальные лишь пешки.

— И вы наложили проклятие, — сказал Морвен.

Она пожала плечами.

— Не я лично, — ответила она. — Я не маг. Но я знала, кто может. И дала им всё необходимое. Сказала, что готова принять любой исход, если он приведёт к смене наследника.

Я чувствовала, как рядом со мной замирает Грим. Собаки хорошо различают, когда человек говорит о жизни и смерти.

— Вы выжили, — продолжила Вирен. — А мой сын — нет. Проклятие не должно было его коснуться вообще. Но ритуал был на крови и пошёл не так. Маги говорили, что кровная связь слишком сильна, и удар по одному наследнику задел обоих. Морвен выжил в пустоте. А мой сын был слишком мал…

На долю секунды в её голосе проскользнуло что‑то похожее на настоящую боль. Она искренне скорбила по своему сыну. И именно это было отвратительно.

Потому что означало: она не монстр из сказки. Она мать, которая делает чудовищные вещи во имя того, что считает защитой своего ребёнка. А потом теряет и его. И остаётся только с последствиями своих поступков.

Я почувствовала, как меня переполняет чувство гадливости к этой женщине.

— Проклятие не должно было быть таким, — продолжила она. — Оно должно было оборвать жизнь. Быстро. Чисто. Без мучений. Пустота… — она сложила губы тоньше, — это побочный эффект. Непредвиденный. Маги ошиблись. Как и я.

— И вы, разумеется, глубоко сожалеете, — не удержалась я.

Она посмотрела на меня холодно.

— Я сожалею о смерти своего сына.

— А о шести годах пустоты короля?

— Тем не менее это жизнь, — сказала она, глядя на Морвена. — Он жив, а мой сын мертв. Я свою ошибку уже заплатила.

Я чуть не вскочила. Только пальцы Лейры, внезапно, очень крепко сжавшие мне локоть, удержали. Я тяжело дышала, ужасно хотелось вцепиться в лицо этой мерзкой твари в обличье человека.

Морвен же очень тихо произнес:

— Моя жизнь стала такой по вашей вине. Я остался жить лишь из-за ошибки. Вы вынесли мне приговор как палач.

Она выдержала его взгляд. И в этот момент я увидела, как Морвен на миг прикрыл глаза, потому что даже ему стало больно. Настолько, насколько он сейчас способен.

Но он не дал этому прорваться. Ни на секунду.

— Зачем вы всё это рассказываете сейчас? — спросил Тарен. — Надеетесь на снисхождение?

— Надеюсь, — сказала она, — что, когда вы примете решение, сделаете это не вслепую. И поймёте, что я не была одинокой тенью, действующей в пустоте. За мной стояли люди. Вельможи. Соседи. Советники вашего отца. Те, кому было выгодно видеть на троне не вас.

— И где они сейчас? — сухо поинтересовался Тарен.

— Кто где. Многие сбежали в Эльмор.

— Очень удобно, — сказала Лейра. — Все виноваты, кроме вас.

— Нет, — возразила Вирен. — Я не отказываюсь от своей вины. Я лишь говорю, что я не единственная.

Тишина.

— Хорошо, — сказал Морвен.

И это «хорошо» было не таким как раньше. Где-то за гранью.

— Значит, — продолжил он, — Пустота привязана ко мне через ритуал, в котором использовали мою жизненную силу.

— Да.

— И, возможно, моего брата.

На долю секунды Вирен отвела взгляд.

— Выжил тот, что должно было умереть, — сказала она. — А то, кто должен было жить, умер. Это несправедливо. Но мир не спрашивает нас о справедливости.

— Мы нашли тела двух человек, — вмешалась Лейра, — Они были найдены мёртвым через неделю после проклятия. Официально в результате несчастного случая. Неофициально на них были следы резкого истощения. Но мы не связали тогда их с проклятием.

— Цена, — кивнула Вирен. — Ошибка убила не только моего сына.

— Ты знала? — спросила я Лейру.

Она покачала головой.

— Подозревала, что ритуал был жёстким. Не знала, кого именно и как жёстко привязали.

— Привязали, — повторила я. — В каком смысле?

Лейра вздохнула.

— В прямом. Маги, которые проводили ритуал, не просто наложили проклятие. Они привязали его к собственной жизни для усиления эффекта, но это сделало их уязвимыми. Когда вместо смерти короля проснулось Проклятье, оно не только сожрало жизнь брата короля, но и высосало по связи их досуха. А Морвен… Он оказался очень силен магически, так что Проклятие не смогло убитьх его сразу, а потому вцепилось в него намертво. И за шесть лет срослось с его жизненной силой. Если попытаться разорвать связь полностью — будет то же самое, что случилось с тем магом.

Комната вдруг стала тесной.

— Ты хочешь сказать… — начала я и не смогла договорить.

За меня договорила Лейра.

— Полное снятие Пустоты с высокой вероятностью убьёт Морвена.

Что ж, теперь очевидно, что наша «форточка» — не прихоть. Это единственный способ оставить ему жизнь. Я посмотрела на мужчину. Он стоял всё так же прямо. Но я видела, насколько ему сейчас нехорошо.

Шесть лет он жил, думая, что где‑то в мире может быть ответ. Что когда‑нибудь придёт великий маг, бог, чудо, и снимет с него эту стену разом. Больно, страшно, но разом. А теперь слышал: нет. Здесь не будет простого «раз и всё». Здесь только «немного лучше, чем было, и жить дальше».

И это было… жестоко.

— Вы знали об этом? — спросил он у Вирен.

Она смотрела на него долго. Потом ответила:

— Да. До своей смерти один из магов успел раскрыть мне все подробности.

Я не выдержала.

— Вы знали, что снять проклятие — значит убить его. И всё равно… — голос сорвался. — Всё равно жили рядом. Говорили «сын». Смотрели, как он… — я замолчала, потому что дальше были только ругательства.

— Мир все равно дал ему второй шанс, — сказала Вирен. — Он жив. Валькерия не только стоит, но и процветает. Мой сын мёртв. Я сделала выбор. Мне с ним жить. И вам тоже.

Она встала.

— Можете приказать меня казнить. Можете держать под стражей до конца дней. Можете игнорировать. Это уже ваше решение, Морвен. Я все сказала.

Меня трясло. От злости. От бессилия. От того, что, наверное, впервые в жизни я столкнулась с человеком, который делал чудовищные вещи, и считал их оправданными.

Морвен молчал. Долго.

Потом сказал:

— Уведите её.

Голос его звучал спокойно.

Каэль подошёл. Взял Вирен за локоть. Вежливо. Аккуратно. Тарен встал с другой стороны. Она не сопротивлялась. Только на секунду задержала взгляд на Морвене.

— Ты стал твёрже, чем я ожидала, — сказала она. — Это неплохо. Может быть, я всё‑таки сделала это всё не зря.

Я хотела броситься на неё. Реально. Пелена застлала мне глаза, и я вскочила.

Если бы не Грим, который неожиданно встал и ткнулся мне в колено, я бы, возможно, сделала что‑то очень глупое и не похожее на себя. Я вцепилась ему в загривок, стояла и дышала. Она не стоит того, Рина.

Дверь за ними закрылась.

Мы остались в комнате втроём: я, Морвен и Лейра. Плюс Грим, конечно. Он был сейчас моим островком спокойствия. Я гладила его по голове, и ярость постепенно уходила.

Некоторое время никто не говорил ни слова.

Лейра первой нарушила тишину, очень тихим, осторожным голосом:

— Я могу дать вам что‑нибудь успокоительное или расслабляющее.

— Нет, — сказал Морвен.

Она кивнула.

— Я всё равно сварю. Пригодится хотя бы Рине. Она посмотрела на меня очень серьезно.

— Не оставляй его сейчас, — сказала и вышла, как будто была уверена, что я и без её слов всё поняла.

Умная женщина, эта Лейра. Мы остались вдвоём.

Я подошла ближе. Осторожно. Как к зверю, которого ранили, но который слишком гордый, чтобы показать свою боль.

— Морвен, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Я не умру, — сказал он.

И это было сказано не ради утешения.

— Но жить вот так… — я замолчала.

— Не лучший вариант, — согласился он. — Но королева в одном права. Это лучше, чем смерть.

Я сделала шаг вперёд.

— Я с тобой.

— Знаю.

— И пока ты жив, я буду каждый день, каждый приём пищи, каждый поцелуй, каждую… — я осеклась, покраснела, но уже было поздно, — каждое наше прикосновение направлять в эту стену. Через форточку. До тех пор, пока она не станет шире. Я добьюсь этого, только верь в меня.

Он смотрел на меня долго. Его глаза были печальны. Потом очень медленно, очень тихо мужчина произнес:

— Хорошо.

И на этот раз оно значило совсем другое. Я больше не буду мечтать о чуде, мы пойдем по этому пути вместе.

Я взяла его за руку, и Морвен неожиданно крепко сжал мою ладонь.

И в этот момент я поняла, что мы нашли способ сказать этого сложному миру — «нет».

Маленький. Упрямый. Через еду, касания и эту самую форточку. И пока мы держались друг за друга, этого было достаточно.