Глава 7 · «Банкет (на котором все пошло не так)»

Я не спала.

Всю ночь. И вовсе не потому, что волновалась (волновалась), и уж точно не потому, что ревновала (заткнись, внутренний голос), а потому что банкет на тридцать персон сам себя не приготовит. К сожалению. Если бы еда умела готовиться самостоятельно, кулинарные маги остались бы без работы, а я без смысла жизни.

Кухня Валькерхольда в четыре часа ночи — это место, где нормальный человек потерял бы рассудок. Три очага пылали, близнецы метались между столами, как светловолосые привидения, Хельга рубила мясо с сосредоточенностью женщины, которая видит перед собой личного врага, а Берта сидела в своём углу и чистила какой-то невообразимый корнеплод. Берта переживёт нас всех и будет чистить корнеплоды на наших могилах. Я в этом абсолютно уверена.

Я стояла в центре этого безумия, как дирижёр оркестра, состоящего из двух перепуганных скрипачей, одной виолончелистки с ножом и бессмертного литавриста с репой, и пыталась удержать в голове меню.

Меню, которое я разрабатывала весь вчерашний вечер. Меню, которое должно было сказать принцессе Ивелин… нет, не «убирайся». Я не мелочная. Меню должно было сказать: вот что умеет повар. Вот что может женщина без королевской крови, без дипломатического образования, без двух служанок и часовой укладки. Вот еда. И если ты думаешь, что это просто еда, ты ошибаешься.

Семь блюд. Семь, как нот. Каждое блюдо ступень. Каждое заявление.

Первое: холодная закуска. Тонкие ломтики оленины, маринованной в можжевельнике и мёде. Валькерийское блюдо, северное, суровое, честное. Чтобы принцесса поняла: мы на их территории. Я готовлю их еду. Я здесь своя. А ты гостья.

Второе: суп. Крем из белых грибов с трюфельным маслом и свежим тимьяном. Сложный, бархатистый, с послевкусием, которое длится минуту. Без кулинарной магии, чистое мастерство. Чтобы никто не посмел сказать: она берёт только колдовством.

Третье: рыба. Форель, запечённая в соляной корке с лимоном и розмарином. Зрелищно. Когда разбиваешь корку, поднимается облако ароматного пара. Красиво. Вкусно. Идеально.

Четвёртое: сорбет из северных ягод с мятой. Пауза между блюдами, очищение нёба. Хельга научила меня делать сорбет из морошки: кислый, яркий, с горчинкой. Я добавила мяту, и получилось нечто, от чего Хельга сама замерла с ложкой у рта и сказала: «Хм.» Хельгино «хм» — это высшая награда, которую может получить повар в Валькерии. Я приняла её с достоинством.

Пятое: основное блюдо. Седло барашка с розмариновой корочкой, гарнир из корнеплодов (да, тех самых, которые шевелятся, но после моей обработки превращаются в нежнейшее пюре с мускатным орехом и перестают тебе подмигивать). К нему соус из красного вина и чёрной смородины. Этот соус мой козырь. Мой фирменный, авторский, неповторимый. В Солирене за него дрались.

Шестое: сырная тарелка с мёдом и орехами. Простое, элегантное, без выпендрёжа. Чтобы показать: я умею и не выпендриваться. Когда хочу.

И седьмое: десерт. Вот здесь начиналась магия. Во всех смыслах.

Шоколадный фондан с жидким центром, с ванилью и щепоткой морской соли. Кулинарная магия в полном эмоциональном спектре: праздник. И не тот официальный дипломатический «праздник», когда все улыбаются и никто не веселится. Настоящий. Тёплый, шумный, домашний. Тот праздник, когда за столом свои, и можно смеяться громко, и расстегнуть верхнюю пуговицу, и положить локти на стол, и сказать «ещё кусочек, ну пожа-а-алуйста».

Вот такой праздник я хотела вложить в десерт. Чтобы каждый, кто попробует, даже самый чопорный дипломат, на секунду забыл о своей работе и вспомнил, что он человек.

И да. И чтобы Морвен попробовал. И почувствовал. При всех.

Это было рискованно. Я знала. Каэль предупреждал: Тарен увидит. Но я не могла подать королю обычную еду на банкете. Просто не могла. Потому что обычная еда для Морвена означала безвкусное топливо, которое он ел механически, как затачивают меч. А я отказывалась кормить его топливом, пока принцесса сидит рядом и блистает. Нет. Он будет чувствовать. Хотя бы десерт. Хотя бы тридцать секунд. Он заслуживает тридцать секунд праздника. Даже если весь мир смотрит.

Особенно если весь мир смотрит.

К полудню кухня пахла так, что Грим, привлечённый запахами из другого крыла замка, явился лично и улёгся у дверей, положив огромную морду на лапы и глядя на меня взглядом «я хороший мальчик, и я заслуживаю кусочек, нет, два кусочка, нет, три».

— Нет, — сказала я ему.

Грим вздохнул. Глубоко. Трагически. С видом пса, у которого отняли последнюю радость в жизни. Я моментально сдалась, он вертел из меня веревки.

— Ну ладно. Один.

Я бросила ему кусочек оленины. Он проглотил, не жуя, и уставился снова.

— Ты манипулятор, — сказала я.

Грим завилял хвостом. Хвост ударил по дверному косяку с грохотом, от которого Торин подпрыгнул и чуть не уронил поднос с сорбетом.

— Второй кусок после банкета, — сказала я строго.

Грим вздохнул. Опять. С видом «ты жестокая женщина, но я буду ждать, потому что я верный».

Предатель. Лохматый, четвероногий предатель. И самое обаятельное существо в этом замке. После одного конкретного двуногого, который… нет. Не думай. Готовь.

К двум часам всё было готово.

Я стояла посреди кухни и осматривала свои войска, как полководец перед битвой. Семь блюд. Каждое идеальное. Я это знала. Не из тщеславия (ладно, если только совсем немного), а потому что проверила. Каждое попробовала. Каждое одобрила.

— Рина, — сказала Хельга, и голос её звучал устало, но удовлетворённо. — Готово.

— Готово, — подтвердила я.

— Рина, — сказал Эрик (или Торин). — Мы не уронили ни одного подноса.

— Пока, — уточнил другой близнец. — Пока ни одного.

— И не уроните, — сказала я тоном, не допускающим возражений. — Если хоть один поднос упадёт, я вас обоих превращу в корнеплоды. В те, которые шевелятся.

Близнецы синхронно побледнели. Хорошо. Страх — лучшая мотивация. Особенно страх быть превращённым в шевелящийся корнеплод.

Берта подняла голову из своего угла и сказала:

— В наше время на банкетах подавали двенадцать блюд. И никто не жаловался.

— Берта, — ответила я, — когда-нибудь я попрошу вас рассказать мне о «вашем времени». Подробно. С рецептами. Но сейчас не время.

— Пф, — сказала Берта и вернулась к чистке овощей.

Я сняла рабочий фартук. Надела чистый. Свой лучший: тёмно-красный, терракотовый, с вышивкой на кармане в виде маленькой веточки розмарина. Подарок мамы на выпускной из гильдии.

Посмотрела на себя в отражение медного чайника.

Кудри торчат. Как обычно. Я их пригладила, даже попрыскала водой, бесполезно. Я вздохнула. Ладно. Кудри часть меня, как веснушки часть лица, и, если принцесса Ивелин считает, что волосы должны лежать идеально, пусть считает. Мои волосы живут. Как и я.

Веснушки на месте. Все двести (или сколько их там). Яркие от жара очагов, от волнения, от всего сразу.

Глаза блестят. Карие, с медовыми искрами. Живые. Мои.

Я не принцесса. Я повар.

И сегодня я покажу, что это значит.

Большой зал Валькерхольда, тот, который использовался для приёмов, оказался… ну, большим. Удивительно, правда? Высокие потолки, каменные стены с гобеленами (битвы, волки, сосны), длинный стол тёмного дерева, серебряная посуда, свечи, много свечей. Тёплый мягкий свет, в котором даже мрачный валькерийский камень выглядел почти уютно.

Я не сидела за столом. Повар не гость. Повар за кулисами: подаёт блюда, следит за подачей, координирует, контролирует. Моё место было у двери в кухню, откуда я видела зал, стол и гостей.

Морвен сидел во главе стола. В тёмном камзоле, без украшений, без короны (он надевал её только на коронации, по словам Каэля, и то «с выражением человека, которому на голову положили мокрую кошку»). Светлые волосы казались чуть длиннее, чем в первый день, или мне так кажется. Лицо и глаза пустые. Красивый и похожий на мраморную статую.

Справа от него расположилась принцесса Ивелин. И ладно. Ладно. Вблизи она оказалась ещё красивее, чем из окна кухни. Платье серебристо-голубое, струящееся, с открытыми плечами (как она не мёрзнет⁈ Я в трёх шалях замерзала, а она с открытыми плечами в этом дубовом замке сидит и выглядит так, будто ей идеально комфортно). Волосы убраны, но несколько прядей свободно, будто «случайно», падали на шею, длинную, белую, раздражающе элегантную.

Ивелин улыбалась. Говорила что-то Морвену тихо, наклонившись чуть ближе, чем требовал протокол. Морвен слушал. Без выражения. Отвечал коротко, ровно. Как всегда.

Слева от Морвена сидел Тарен с лицом, на котором каждая морщина говорила: «Я знаю вещи, о которых вы даже не подозреваете, и это делает меня лучше вас». Умные глаза, серые, холодные, оценивающие. На Ивелин он смотрел с одобрением. На Морвена с профессиональным расчётом. На зал как на шахматную доску.

Каэль стоял у стены за спиной Морвена. Как всегда. Как тень. Как щит. Его глаза двигались по залу, отмечали каждого, запоминали каждую деталь. На секунду его взгляд нашёл меня у двери. Кивок, короткий, незаметный. «Я здесь. Всё нормально.»

Я кивнула в ответ. И дала сигнал.

Подача.

Первое блюдо вышло безупречно. Тонкие ломтики оленины, разложенные веером, с каплями можжевелового масла и малюсенькой зеленью (Хельга вырастила специально для меня, в горшке на подоконнике; я чуть не расплакалась от благодарности, когда увидела).

Эльморские гости, десять человек свиты, дипломаты и придворные, попробовали. По залу прошёл одобрительный шёпот. Тарен кивнул. Ивелин попробовала, подняла бровь (жест, который у неё выглядел как целая рецензия) и сказала что-то Морвену.

Морвен ел. Без выражения. Оленина была без магии. Просто еда. Для него топливо. Я видела, как он жуёт: методично, механически, как заводная кукла.

Ничего. Подожди. Десерт впереди.

Второе: грибной крем-суп. Бархатный, сливочный, с трюфельным маслом, которое Каэль достал по моему списку (двенадцать страниц, как обещал; к этому моменту в списке были позиции, о которых казначей, вероятно, плакал). Суп получился идеальным. Я знала, потому что попробовала пять раз, и каждый раз он был идеальным.

Ивелин подняла уже обе брови. Повернулась к Морвену. Сказала что-то, я не слышала, но по движению губ прочитала: «Ваш повар — талант.»

Морвен ответил. Коротко. Я прочитала по губам: «Мастер.»

Не «повар». Мастер.

Мне стало горячо. В фартуке. Рядом с очагами. Жарко. Да. Поэтому.

Третье: форель. Я подала её лично, сама вынесла блюдо, сама разбила соляную корку. Потому что это было зрелище, и зрелище должен представлять автор. Корка хрустнула, пар взвился, запах лимона, розмарина и нежной рыбы поплыл по залу, и я услышала вздох. Коллективный. Даже дипломаты, которые, казалось, считали «еду» чем-то ниже своего достоинства, вздохнули.

Ивелин посмотрела на меня. Впервые прямо на меня. Зелёные глаза, оценивающие, умные, быстрые. Она увидела фартук, кудри, веснушки, руки в мелких ожогах. Увидела и запомнила. Я это почувствовала. Как взгляд хищника, не злой, но внимательный.

— Мастер Соларис? — сказала она. Голос мягкий, музыкальный, с лёгким эльморским акцентом, который придавал каждому слову особый вес. — Мне говорили, что вы из Солирена.

— Да, Ваше Высочество.

— Удивительно найти южный талант на северном дворе. Его Величество ценитель?

Она спрашивала Морвена. Но смотрела на меня. И в этом взгляде было больше, чем светский вопрос. Было любопытство. Настоящее. Острое. Принцесса Ивелин, какой бы идеальной она ни была, умела видеть то, что лежит глубже поверхности.

— Его Величество ценит качество, — сказала я. Голос ровный, профессиональный. Улыбка тоже. Внутри бушевало, снаружи штиль. Я научилась этому у Морвена. Ирония.

Ивелин чуть улыбнулась. Тонко. Понимающе.

— Надеюсь, десерт будет столь же впечатляющим, — сказала она и вернулась к форели.

Я вернулась на кухню. Прислонилась к стене. Выдохнула.

— Ну? — спросила Хельга.

— Форель — триумф. Принцесса меня заметила.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Спроси через два часа, когда подам десерт.

Четвёртое, пятое, шестое прошли как во сне. Сорбет: ахнули. Барашек: застонали. Сырная тарелка: одобрительная тишина, которая говорила больше любых слов.

Я стояла у двери и наблюдала. Не за едой. За ним.

Морвен ел каждое блюдо. Методично. Аккуратно. Без выражения. Пять блюд, и ни одной реакции. Потому что без магии. Просто еда. Топливо.

Я видела, как Ивелин поворачивалась к нему после каждого блюда, говорила что-то, улыбалась. Видела, как Тарен наблюдал за ними с удовлетворением кукловода, чьи марионетки танцуют правильный танец. Видела, как Каэль за спиной Морвена бросал на меня быстрые тревожные взгляды.

И считала минуты до десерта.

Десерт.

Я готовила его лично. Последний штрих, за минуту до подачи. Фонданы, двенадцать штук, по числу главных гостей, стояли на подносах, горячие, с хрустящей корочкой и жидким шоколадным центром, который при первом надрезе взорвётся (я знала наверняка). С ванилью. С морской солью. С магией.

Я положила ладони на поднос. Закрыла глаза.

И вложила.

Праздник. Настоящий. Домашний. Мамин день рождения: стол, заставленный едой, свечи, смех. Новый год в Солирене: фейерверки над морем, горячий шоколад, тётя Марна поёт фальшиво и громко, все смеются. Выпускной из гильдии: мастер Телорин пожимает мне руку, мама плачет, я плачу, все плачут и едят торт. Радость. Не вежливая, не дипломатическая, а настоящая, кривая, шумная, с крошками на щеках и вином на скатерти.

Магия потекла. Густая, тёплая, золотая. Татуировка пульсировала. Пальцы покалывало. Двенадцать фонданов впитали и засияли. Не буквально, нет, они не светились. Но что-то в них изменилось. Воздух вокруг стал теплее. Кухня стала ярче. Мир на секунду стал добрее.

— Подаём, — прошептала я и вытерла лоб. Слабость накатали волной.

Близнецы, с лицами солдат, идущих в бой (и с негнущимися от страха руками; я обещала превратить в корнеплоды, и они поверили), понесли подносы.

Я пошла следом. Стояла у двери. Смотрела.

Двенадцать фонданов перед двенадцатью гостями. Хрустящая корочка. Запах шоколада и ванили. Тёплый пар.

Ивелин первой надрезала фондан. Жидкий шоколадный центр потёк на тарелку. Тёмный, блестящий, как расплавленное чёрное золото. Она подняла ложку. Попробовала.

Её лицо изменилось. Не сильно, принцесса контролировала себя как никто. Но веки дрогнули. Губы приоткрылись. И на одну секунду в её зелёных прохладных дипломатических глазах мелькнуло удивление. Настоящее. Неприкрытое. Детское.

Она почувствовала. Магию. Праздник. Радость.

Эльморские дипломаты пробовали, один за другим. И один за другим их лица менялись. Тонко, на секунду, на мгновение, но менялись. Вот седой посол, строгий, с лицом, на котором не было ни одной лишней морщины, вдруг улыбнулся. Вот молодая придворная дама, ледяная, надменная, рассмеялась тихо, прикрыв рот ладонью. Вот сам Тарен поднёс ложку ко рту, и его глаза на долю секунды потеплели.

Магия работала. На всех.

Но я смотрела только на одного.

Морвен надрезал фондан. Жидкий центр потёк. Он зачерпнул ложкой шоколад, корочку. Поднёс ко рту.

Съел.

Одна секунда. Две.

На третьей я увидела его руку. Левую. Она лежала на столе рядом с тарелкой, и пальцы сжались. Медленно. Сильно. Так, что побелели костяшки. Как тогда, с тыквенным супом, в первый день, тысячу лет назад.

Его глаза ожили.

Серо-голубой лёд растаял, и из-под него хлынул свет. Тёплый, мягкий, праздничный, тот самый, который я вложила: мамин день рождения, фейерверки над морем, мастер Телорин пожимает руку, торт и смех, и радость, и жизнь.

Морвен смотрел в тарелку. Его лицо менялось. Медленно, мучительно, как рассвет (опять рассвет, мне нужны новые метафоры, но какие тут метафоры, когда вот это). Губы дрогнули. Это была ещё не улыбка. Что-то до улыбки. Предчувствие улыбки. Обещание.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Тридцать секунд, и все видели.

Потому что тридцать секунд — это долго. Достаточно долго, чтобы соседка справа, принцесса Ивелин, повернула голову. Посмотрела на Морвена. И увидела.

Увидела живые глаза. Увидела дрожащие пальцы. Увидела лицо, которое впервые, при ней, при всех, перестало быть пустым.

Её рот приоткрылся. Чуть-чуть. На миллиметр. Но я видела. С другого конца зала видела.

Тарен тоже заметил. Его взгляд метнулся от Ивелин к Морвену. Зафиксировал. Понял. Его лицо не изменилось ни на йоту. Но что-то сдвинулось за его глазами. Расчёт. И его взгляд переместился. От Морвена к тарелке. От тарелки к двери кухни. Ко мне.

Наши глаза встретились. Серые, холодные, и карие, горячие.

В ту секунду он понял всё. Что еда магическая. Что повариха не просто мастер. Что то, что происходит с королём, связано с ней. С маленькой кудрявой южанкой, которая стоит в дверях с фартуком в пятнах и глазами, которые блестят слишком ярко.

Тарен не улыбнулся. Не нахмурился. Просто запомнил. И отвёл взгляд.

А проклятие закрылось.

Тридцать четыре секунды. Я считала. И знала, что он тоже.

Морвен моргнул. Его лицо снова стало камнем. Глаза стеклом. Пальцы разжались. Он поднял ложку и продолжил есть, механически, ровно, будто ничего не произошло.

Но произошло. Все видели.

Банкет закончился к десяти вечера. Гости разошлись. Эльморская свита удалилась в гостевые покои. Тарен ушёл к себе думать, анализировать, плести; я чувствовала это, как повар чувствует, что молоко сейчас убежит. Ивелин красиво попрощалась, красиво ушла.

Я убирала кухню. Хельга мыла котлы. Близнецы спали на мешках с мукой (уснули прямо на кухне; я не стала будить; они заслужили). Берта куда-то делась, и я подозревала, что она, как обычно, просто растворилась в стенах замка, чтобы материализоваться завтра утром с репой в руках.

Каэль появился в дверях. Лицо каменное. Но я уже умела читать его.

— Он хочет тебя видеть, — сказал Каэль.

— Кто? — спросила я, хотя знала. Конечно знала.

— Морвен. В малой столовой. Сейчас.

Я сняла фартук. Хотела надеть чистый, но передумала. Хватит фартуков. Я осталась в платье, простом, терракотовом, с закатанными рукавами и пятном от ганаша на подоле. Как есть. Без щита.

Пошла.

Малая столовая. Морвен стоял у окна. Светлые волосы серебрились в лунном свете. Грим у его ног вильнул мне хвостом. Луна, кажется, подмигнула: валькерийская, бледная.

— Морвен, — сказала я.

Он обернулся.

— Сядьте, — сказал он.

Я села. Он остался стоять. Смотрел на меня сверху вниз пустыми глазами. Молчал.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Наконец снизошел.

— Вы, — сказал он, — создали мне проблему.

Мой живот сжался.

— Какую?

— Вы подали магическое блюдо на банкете. При гостях. При принцессе. При Тарене.

— Я подала десерт. Мой десерт. С моей магией. Это моя работа, Морвен. Вы наняли меня для этого.

— Я нанял вас готовить для меня. Не демонстрировать всему залу, что ваша еда действует на проклятого короля.

Его голос был ровным. Без злости. Без упрёка. Но точным. Каждое слово ложилось как скальпель.

— Они все видели, — продолжил он. — Тридцать четыре секунды, это достаточно. Ивелин заметила. Тарен заметил. Эльморские дипломаты заметили. Теперь они все знают, что ваша еда пробивает моё проклятие. И что вы ключ.

— Ключ к чему?

— Ко мне.

Тишина.

Луна. Ветер за окном. Грим у ног Морвена смотрел на меня, и в его собачьих глазах было что-то понимающее. Сочувственное. Псы знают.

— Это, — сказал Морвен, и его голос еле уловимо замедлился, — делает вас мишенью.

— Мишенью? — переспросила я, и собственный голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Морвен говорил дальше, и каждое слово ложилось точно, без лишнего веса, без эмоциональной окраски, потому что он не мог окрашивать, он мог только формулировать. Для Тарена я помеха: стою между королём и политическим браком. Для Эльмора угроза: если проклятие обратимо, Морвен становится сильнее, а сильная Валькерия не в интересах западного соседа. Для тех, кто наложил проклятие, если они ещё живы, я опасность. Потому что делаю то, что не смогли лучшие маги континента.

Он перечислял это спокойно, как пункты доклада. Как рецепт. Берём одну повариху, добавляем шоколадный фондан, получаем мишень. Подавать горячим.

Я слушала и холодела. Не от валькерийского холода, хотя и от него тоже: малая столовая промерзала по ночам так, что дыхание висело облачком. Холодела от его слов. От того, как аккуратно, как хирургически он раскладывал мою жизнь на составляющие: вот здесь вас могут убить, вот здесь использовать, вот здесь сломать. Голос был ровным. В нём не было ни тревоги, ни страха за меня, потому что он не мог тревожиться, не мог бояться. Но он говорил. Предупреждал. Тратил на это время и слова, а Морвен не тратил слова просто так, он их считал, как казначей считает кроны.

И вот это меня зацепило сильнее, чем все перечисленные угрозы.

Он заботился. Без чувств, без тепла, без того комка в горле, который у нормального человека появляется, когда он говорит «будь осторожна». Заботился, как заботился о Гриме: по привычке. Тело помнит, сказал Каэль.

А может, и не по памяти. Может, что-то новое. Что-то, чему я ещё не придумала названия, потому что оно не вмещалось в знакомые слова, как слишком много теста не вмещается в форму и лезет через край.

— Что вы предлагаете? — спросила я, и мой голос звучал ровнее, чем я ожидала. Спасибо, Морвен. Ты научил меня прятать бурю за штилем. Ирония в том, что ты научил, не зная, что учишь.

— Осторожность, — сказал он. — Больше никакой магии при посторонних. Только наедине. Только за нашим столом.

Нашим столом.

Я услышала это слово и замерла. Потому что Морвен никогда не говорил «наш». Он говорил «мой замок», «моя стража», «мой советник». Он был королём, единственным числом. И вот сейчас, в лунной полутьме малой столовой, после банкета и тридцати четырёх секунд, он сказал «наш». Наш стол. Будто этот стол принадлежал нам обоим. Будто я была не просто повар, которая накрывает, а человек, который сидит напротив.

Я проглотила это слово. Оно встало в горле, тёплое и огромное, как кусок шоколадного фондана, и не проходило. И я не хотела, чтобы проходило. Пусть стоит. Пусть греет.

— Хорошо, — сказала я. — Больше никакой магии при посторонних. Только за нашим столом.

Повторила нарочно. Чтобы он услышал, что я услышала. Чтобы слово прозвучало дважды и стало настоящим.

— Хорошо, — повторил он.

Мы замолчали. Он смотрел на меня, я на него. За окном ветер гонял облака по лунному небу, и свет то заливал комнату, то отступал, и его лицо мерцало в этих переходах, как фонарь за тонкой занавеской. Грим лежал у его ног и вздыхал тем глубоким собачьим вздохом, который означает «всё сложно, но я рядом».

— Морвен, — сказала я.

— Да?

— Десерт. Фондан. Вы почувствовали?

Молчание. Долгое. Такое долгое, что я успела сосчитать удары собственного сердца (семь) и подумать, что задала вопрос, на который лучше не знать ответ.

— Да, — сказал он наконец. И ещё тише, так тихо, что я скорее угадала по движению губ, чем услышала: — Радость. Я чувствовал радость.

Пауза. Потом:

— И что-то ещё.

— Что? — спросила я, и голос сел, стал хриплым, и я злилась на себя за эту хрипотцу, за то, что она выдавала больше, чем я хотела показать.

— Ваниль, — сказал он. — Опять ваниль. Опять вы.

И отвернулся к окну.

Ваниль: тепло кожи, «ты не один». Я знала, что добавляла не только ради магического эффекта. И Морвен знал, и мы оба молчали об этом, потому что назвать вещи вслух значило бы разрушить ту хрупкую, тонкую, невесомую конструкцию, которую мы строили из завтраков, ужинов, коротких фраз и нескольких секунд.

Я встала. Пошла к двери. Остановилась на пороге. Обернулась, потому что не смогла не обернуться. Он стоял у окна спиной, в лунном свете. Светлые волосы серебрились. Грим лежал у его ног, положив морду на лапы. Два силуэта: человек и пёс. Оба преданные. Оба одинокие. Оба ждущие чего-то, что, может быть, никогда не придёт.

Тридцать четыре секунды из двадцати четырёх часов. Вот столько ему досталось сегодня жизни. Остальные двадцать три часа пятьдесят девять минут двадцать шесть секунд он будет стеклом, камнем, мрамором. Будет дышать, говорить, управлять, существовать. Но не жить.

И я подумала: это несправедливо. Это чудовищно, нечеловечески, невозможно несправедливо. И если весь мир смирился с этим, то я не смирюсь. Я повар. У меня фартук, специи и ваниль. И я буду добавлять по секунде. Каждый день. По одной. Пока тридцать четыре не станут тридцатью пятью, потом сорока, потом минутой, потом двумя, потом часом. Пока он не сможет почувствовать мягкость Гримовой шерсти, когда захочет, а не когда позволит проклятие.

— Морвен, — сказала я.

— Да?

— Банкет. Семь блюд. Как, по вашему мнению?

Пауза. Он молчал. Я ждала. Лунный свет сместился, и тень от оконной рамы легла ему на плечо, как чья-то рука.

— По моему мнению, — сказал он, не оборачиваясь, — вы лучший повар, которого я когда-либо нанимал.

— Я единственный повар, которого вы когда-либо нанимали.

— Это не меняет оценки.

Я улыбнулась. Широко. Некрасиво. С морщинками у глаз и ямочкой на левой щеке, которую ненавидела в детстве и полюбила потом, потому что мама говорила: «Это твоя ямочка для счастья, солнышко. Туда складываешь радость на потом.» Вот сейчас я складывала. Его слова, его «наш стол», его «опять вы». Туда, в ямочку. На потом. На зиму. На тёмные дни, которые обязательно будут, потому что в Валькерии тёмные дни всегда бывают, а теперь, после банкета, после взгляда Тарена, тёмных дней будет больше.

Он не видел. Стоял спиной. Но Грим видел. И завилял хвостом. Хвост стукнул по каменному полу, гулко и тепло, как аплодисменты из одного зрителя.

В коридоре меня ждал Каэль. Как всегда. Как тень. Он привалился к стене, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто стоял здесь с момента основания замка и собирался простоять ещё четыреста лет.

— Как? — спросил он.

Я прислонилась к противоположной стене, прямо напротив него. Между нами был узкий коридор, холодный камень и запах потухших свечей. Ноги гудели. Я стояла на ногах с четырёх утра, и вот сейчас, когда адреналин банкета отпускал, тело напоминало о себе: колени дрожали, спина ныла, а руки, которые целый день держали подносы, ножи, ложки и всю свою жизнь, хотели только одного: упасть.

— Он предупредил, — сказала я. — Тарен заметил магию. Ивелин заметила, что Морвен ожил. Теперь все знают, что я ключ. И теперь я мишень.

Каэль кивнул. Без удивления, без паники. Он ожидал этого. Конечно ожидал. Каэль всегда ожидал худшего, потому что в Валькерии худшее имело привычку приходить вовремя.

— Я удвою охрану кухни, — сказал он.

— Каэль, я повар, а не политический заключённый.

— В этом замке, — сказал Каэль с тяжёлым вздохом, тем самым вздохом, который у него означал «я устал объяснять очевидное южанке, но продолжу, потому что мне не всё равно», — разница невелика. Я уже говорил.

Да. Говорил. В первый день. Тысячу лет назад. Когда я стояла на этом самом месте со специями и растерянной улыбкой, и понятия не имела, куда я попала.

Теперь имела. И мне было страшно. По-настоящему страшно, тем тихим, взрослым страхом, который не кричит и не убегает, а садится рядом и говорит: «Привет. Я с тобой теперь. Привыкай.»

— Каэль.

— Что?

— Как, на ваш военный стратегический взгляд, прошёл банкет?

Каэль помолчал. Посмотрел на меня. Я стояла на ступеньке, одной-единственной, и впервые в жизни оказалась выше его. Он смотрел снизу вверх, и на его лице, на этой гранитной скале, на этом лице, которое Создатель вырубил из камня и забыл отшлифовать, мелькнуло нечто. Уважение, может быть. Или беспокойство. Или то странное чувство, которое бывает у старшего брата, когда младшая сестра делает что-то невозможно храброе и невозможно глупое одновременно.

— На мой военный стратегический взгляд, — сказал он, — вы выиграли сражение. Но войну только начали.

— Оптимистично.

— Я реалист.

— Вы пессимист, который съел четыре пирожка и притворяется реалистом.

Каэль посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Две секунды. Три. Его лицо дрогнуло. Не улыбка, нет, до улыбки было далеко, как до Солирена, но что-то приблизилось. Что-то тёплое подобралось к краешку его губ и замерло, выжидая.

— Пять, — сказал он.

— Что пять?

— Пять пирожков. Сегодня. Я стащил один с подноса, когда вы не смотрели.

Он произнёс это с невозмутимостью человека, докладывающего о результатах военной операции. Лицо каменное. Голос ровный. Только кончики ушей порозовели, и вот это, это его выдавало, потому что Каэль мог контролировать всё: голос, руки, глаза, челюсть. Но уши жили собственной жизнью. Уши были честными. Уши знали правду.

Я рассмеялась.

Громко. В пустом каменном коридоре, в десять вечера, после банкета на тридцать персон этим своим смехом, от которого морщится нос и дрожат кудри, и на который оборачиваются в солиренских тавернах, потому что он громкий, заразительный и абсолютно некоролевский.

Каэль не засмеялся. Но его уши покраснели окончательно, до самых кончиков. И уголок рта дрогнул, левый, совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я видела. Я теперь видела миллиметры. Научилась у Морвена.

И этого было достаточно.

Моя комната. Ночь. Свеча на столе, огонёк мотается на сквозняке. Дневник раскрыт, карандаш в руке, пальцы в мозолях от ножей и ложек. Ноги наконец-то вытянуты. Одеяло натянуто до подбородка. Перчик далеко, в Солирене, на моей подушке, и я скучаю по нему так, что щиплет в носу, но сейчас не об этом.

День 27. Банкет. Семь блюд. Если бы банкеты оценивались, как бои (а Каэль, кажется, считает, что они оцениваются именно так), то счёт был бы семь к одному в нашу пользу.

Морвен: тридцать четыре секунды. При всех. И… стол «наш».

Итого: война началась. Настоящая, не понарошку, не метафорическая.

У них армии, дипломатия, магия.

У меня ваниль. Знаете что? Я ставлю на ваниль.

Спокойной ночи, дневник. Завтра новый день. Новый завтрак. Новые секунды