Глава 8 · «Дипломатия женская (без масок)»

Принцесса Ивелин осталась в Валькерхольде на неделю.

Семь дней. Семь бесконечных, невыносимых, изматывающих дней, на протяжении которых я улыбалась так широко и так часто, что у меня начали болеть скулы. Вы когда-нибудь пробовали улыбаться семь дней подряд, когда внутри всё горит? Не рекомендую. Это как пытаться замесить тесто, когда руки трясутся от злости, результат получается комковатый и несъедобный.

За эту неделю Тарен организовал четыре официальных обеда, два ужина и одну конную прогулку. Морвен ездил верхом безупречно, потому что не чувствовал ни страха, ни усталости, и конечно сидел в седле как влитой. Ивелин ездила верхом изящно, потому что была принцессой. А еще ей ужасно шла оливковая амазонка и кокетливая шляпка с вуялью. Я не ездила верхом никак, и наблюдала из окна кухни, сжимая нож для разделки мяса с несколько избыточной силой. Хельга молча забрала у меня нож. Вероятно, правильно сделала.

За эту неделю я узнала о принцессе Ивелин больше, чем хотела. И, к своему глубочайшему, яростному, несправедливому раздражению, не нашла в ней ни единого изъяна.

Нет, давайте я объясню, почему это было проблемой.

Если бы Ивелин оказалась глупой, я бы легко успокоилась: красивая пустышка, ему будет скучно, проехали. Но Ивелин была умна. Остро, быстро, изящно, как хороший нож. Она говорила на трёх языках, цитировала валькерийских поэтов, которых я сама не читала, и задавала Морвену вопросы о торговой политике, от которых даже Тарен поднимал бровь.

Если бы она оказалась злой, я бы ненавидела её с чистой совестью: змея, он заслуживает лучшего, точка. Но Ивелин не была злой. Она была безупречно, идеально, невыносимо вежливой и приятной в общении. Благодарила слуг по имени. Здоровалась со стражей. Однажды задержалась у дверей кухни, заглянула внутрь и сказала Хельге: «Какой чудесный аромат. Вы настоящие мастера.» Хельга, тридцатилетний ветеран кухонных войн, женщина, которую я ни разу не видела смущённой, покраснела.

Если бы Ивелин была холодной, я бы утешалась: ему и без неё хватает льда. Но она была не холодной, а сдержанной, а это другое. Холодный человек не чувствует. Сдержанный чувствует, но контролирует. Каждый жест, каждая улыбка, каждый взгляд у Ивелин были выверены с точностью аптекарских весов. Идеальная дипломатия. Идеальная маска.

И вот что бесило больше всего: она была добра к Морвену.

Не показушно. Не фальшиво. Она разговаривала с ним нормально, не как с больным, не как с чудовищем, не как с политическим инструментом. Задавала вопросы и слушала ответы. Не вздрагивала от его пустых глаз. Не отводила взгляд от его ровного безэмоционального лица. Принимала таким, какой есть. Спокойно. Достойно. Без ужаса и жалости.

Я ненавидела её за это. Нет, не ненавидела. Ревновала. И ненавидела себя за ревность. На каком основании? Он — король, она — принцесса, я — повар. Арифметика проще некуда, и результат был явно не в мою пользу.

Лейра, разумеется, видела всё.

— Ты опять сломала ложку, — сообщила она, заглядывая на кухню на третий день визита.

— Ложка была старая.

— Ложка была дубовая. Ты сломала дубовую ложку голыми руками. Это одновременно впечатляет и пугает. Особенно от крошки повара с милыми веснушками.

— Я просто мешала тесто слишком энергично.

— Ты мешала тесто с лицом убийцы. Торин спрятался за мешок с мукой. Эрик вышел «подышать воздухом» и не вернулся.

— Они трусы.

— Они здравомыслящие люди, которые не хотят оказаться между женщиной и её ревностью.

— Я не ревную!

— Рина. Дорогая. Милая. Послушай. — Лейра насильно посадила меня на высокий стул и села напротив, посмотрев в глаза серьёзно и прямо, без привычных колючек. — Ты ревнуешь. Это нормально. Это понятно. Ты три недели кормишь человека, возвращаешь ему чувства, сидишь с ним за одним столом, слушаешь его голос, смотришь, как его глаза оживают, гаснут, и оживают снова. Ты вложила в него себя: свою магию, свои эмоции, свою ваниль. А теперь приезжает женщина, которая красивее, знатнее, уместнее, и садится рядом с ним. Конечно, ты ревнуешь. Это больно, но это нормально.

Я молчала, потому что Лейра была права. Как всегда.

— Но ты должна понимать одну вещь, — продолжила она, и голос стал жёстче, как отвар, который кипятишь слишком долго. — Ревность отравляет еду. Ты кулинарный маг, твои эмоции в каждом блюде. Если готовишь с ревностью, еда будет горчить. Если готовишь со злостью, будет жечь. Если готовишь с тоской, получится варенье из инжира, но Морвену ты не можешь подавать варенье из инжира три раза в день.

Я вздохнула: глубоко, протяжно, по-валькерийски.

— Что ты предлагаешь?

— Поговори с ней.

— С Ивелин⁈ Зачем⁈

— Затем, что ты три дня ненавидишь женщину, которую не знаешь. Ненавидишь идею — «принцесса, которая может стать его женой». Но ты не знаешь её саму. И пока не узнаешь, твоя ревность будет расти, как тесто на дрожжах, и в какой-то момент убежит.

Кажется, я испортила подругу, она стала разговаривать моими словами.

— Я не хочу с ней общаться, — буркнула я и насупилась.

— Конечно не хочешь. Ненавидеть значительно проще. Но, Рина. Ты мастер. И ты выше этого.

Я посмотрела на Лейру. На её тонкое лицо, с которого сейчас сняли все колючки, и под ними обнаружилась усталая, упрямая нежность, спрятанная так глубоко, что мало кто мог бы её найти.

— Ладно. Поговорю.

— Вот и умница.

— Но, если она окажется ужасной, я имею полное право сломать ещё одну ложку.

— Договорились.

Случай представился на пятый день визита. Ивелин пришла на кухню.

Это был не визит, не инспекция, не «позвольте осмотреть ваши владения, мастер Соларис». Она пришла одна, без свиты, без служанок, без дипломатической улыбки. В простом платье, конечно по меркам принцессы, то есть таком, которое стоило больше моей лавки. Ивелин остановилась в дверях и сказала:

— Мастер Соларис? Я хотела поговорить с вами. Если вы не заняты.

Я месила тесто для хлеба. Обычного хлеба, без магии. Иногда мне нужно было месить что-то простое, чтобы думать. Тесто — лучший собеседник: не спорит, не задаёт вопросов и не приезжает из Эльмора с идеальной причёской.

— Я всегда занята, — ответила я, — но тесто подождёт.

Вытерла руки, указала на табурет. Ивелин посмотрела на него: деревянный, грубый, с пятном от пролитого бульона на сиденье, и села. Спина прямая, осанка королевская, будто табурет с пятном — это трон.

Я предложила чай и пирожное, потому что я повар, и мой инстинкт кормить работает даже на потенциальных соперниц. Налила ей мятный, с чабрецом и мёдом, местный рецепт, который Хельга научила заваривать. Ивелин пригубила его, надкусила пирожное, подняла бровь и сказала просто, без дипломатии: «Вкусно.» Честное слово нормального человека нормальному повару. Без расчёта, без двойного дна.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые кухонным столом с рассыпанной мукой, и пили чай. Грим лежал у наших ног, вяло помахивая хвостом, вежливо, но без энтузиазма. «Я тебя вижу, но моя хозяйка — вот та, с мукой на щеке».

— Рина, — сказала Ивелин (мы быстро перешли на имена если уж разговаривать, то без масок). — Я не враг вам. А еще я очень наблюдательна, это мой талант. Не магический, просто привычка. Эльморская привычка. Мы наблюдаем и делаем выводы.

— И какие выводы вы сделали? — Мой голос был ровнее, чем я ожидала. Внутри бушевал шторм, но снаружи был штиль. Спасибо, Морвен, научил.

Ивелин поставила чашку. Посмотрела на меня прямо, без маски, без дипломатии, как одна женщина смотрит на другую, когда собирается сказать правду, которую обе предпочли бы не слышать.

— Выводы такие. Его Величество ест вашу еду три раза в день. Его проклятие отступает, когда он ест. Эффект сильнее, когда вы рядом и сидите с ним за одним столом. На банкете, когда он попробовал ваш десерт, его лицо стало живым надолго, и все это время он смотрел в тарелку, но я видела его глаза. В них были вы.

Тишина. Грим поднял голову, посмотрел на меня и положил обратно.

— Вы ошибаетесь, — сказала я, и голос всё-таки дрогнул, будь он неладен. — Он не может чувствовать. К кому-то. Ко мне, к вам, к кому бы то ни было. Проклятие…

— Проклятие отнимает чувства, я знаю, — мягко перебила Ивелин. — Тарен объяснил. Подробно. С диаграммами. Тарен любит диаграммы. Но, Рина, я видела ваш банкет. Видела семь блюд. Видела, как вы стояли у двери и смотрели на него, и ваши глаза горели. Не от жара кухни, от другого жара. И я видела, как он ел ваш десерт, и его рука дрожала. Вечером я спросила Тарена: «Что это за повар?» И советник сказал: ' Временный контракт на полгода. Ничего серьёзного.' И я подумала: вот в этом он ошибается.

— В чём именно?

— В том, что это «ничего серьёзного». — Ивелин наклонилась чуть вперёд, и её голос стал тише, серьёзнее, без единой капли светской любезности. — Рина, вы влюбились в короля.

Мир остановился.

Очаг горел, Грим дышал, тесто на столе поднималось. Но я остановилась. Внутри всё застыло, как вода, которую заморозили мгновенно, одним ударом.

— Я его кормлю своей магией, всего лишь кормлю… — начала я и осеклась.

Ивелин улыбнулась. Не тонко, не дипломатично. Грустно. Мягкой, тёплой, человеческой улыбкой, которая совершенно не вязалась с её идеальным лицом и идеальной причёской, и от которой она на секунду стала обычной. Не принцессой. Женщиной. Которая понимает.

— Рина, я видела, как вы готовите для Морвена. Да, подглядывала, мне не стыдно. И видела, как вы стоите у плиты, ваши руки двигаются, а лицо светится. Вы ставите его тарелку осторожно, нежно, будто на тарелке не еда, а сердце. Вы кладёте его на тарелку три раза в день, и отдаёте ему. А потом говорите: «Это просто работа.»

Она замолчала, допила чай. Я не могла пошевелиться.

— Это одно и то же, — сказала Ивелин тихо. — Кормить и любить. Для вас. Для кулинарного мага. Вы готовите с любовью, не с профессионализмом, и еда это чувствует. И он это чувствует, даже через проклятие.

Горло пересохло. Глаза жгло. Я сглотнула, пытаясь собрать голос в кулак.

— И что с того? Он — король, вы — принцесса, я — повар. Все просто.

— Не просто, — возразила Ивелин. — Потому что я его не люблю. И он меня не любит. И даже если мы поженимся, это будет политический брак, контракт, сделка. Я получу статус, Валькерия получит союз с Эльмором, страна получит наследника. Все в выигрыше.

— Так в чём проблема?

И тут её лицо изменилось. Что-то сдвинулось за зелёными глазами, что-то тревожное, настоящее. Из «женского разговора» мы перешли на совсем другую территорию.

— Проблема в том, что за мной стоят люди, которые хотят не только союза, — сказала Ивелин, понизив голос и бросив взгляд на дверь, будто проверяя, нет ли лишних ушей. — Эльморский королевский совет. Менталисты. Маги разума. Они стоят за этим визитом. Мой отец согласился отправить меня, но инициатор не он. Совет хочет доступ к Валькерии. К вашим ресурсам, к вашим рунам, к вашей стихийной магии. Брак всего лишь предлог, союз — прикрытие.

Я похолодела.

— Прикрытие для чего?

— Для контроля. Менталисты управляют через разум. Внушение, влияние, манипуляция. Если я стану королевой Валькерии, они получат прямой доступ к Морвену. К его разуму.

— Но его проклятие…

— Его проклятие защищает его, — кивнула Ивелин. — Парадокс. «Пустота» отсекает не только чувства, но и ментальное воздействие. Пока Морвен проклят, Менталисты не могут до него добраться. Он неуязвим. Но если проклятие ослабнет…

Она не закончила. Если проклятие ослабнет. Если я ослаблю его. Своей едой, своей магией, своей ванилью. Если пробью стену, менталисты смогут войти.

Осознание ударило как ведро ледяной воды.

— Вы говорите мне это… зачем? — спросила я тихо, холодными руками обхватив чашку. — Вы могли промолчать. Выйти за него. Стать королевой. Жить в безопасности.

Ивелин долго молчала. За окном серело валькерийское небо, и Грим вздыхал у наших ног.

— Потому что я не хочу быть этой королевой, — сказала она наконец, и в её голосе не осталось ничего дипломатического, только усталость двадцатичетырёхлетней девушки, которой надоели маски. — Королевой, которую подсунули как пешку в партии. Через которую уничтожат человека, который ей ничего не сделал. Который ест без вкуса и считает секунды. И читает о специях по ночам.

Я моргнула.

— Вы знаете про специи?

— Я вчера не спала. Бессонница. Вышла в библиотеку и нашла на столе раскрытую книгу. «Специи южных провинций: свойства и применение». С закладками. С пометками на полях. Его почерком.

Она замолчала. Её зелёные глаза: умные, красивые, чуть роскосые, были влажными. Чуть-чуть, почти незаметно, но я видела.

— Он читает о специях, которые не может попробовать, — повторила Ивелин, и голос дрогнул. — Делает пометки. И я не буду инструментом тех, кто хочет уничтожить это.

Повисла тишина. Горькая и тёплая одновременно, как ромашковый чай без мёда.

— Ивелин, — сказала я. — Я ошибалась на ваш счёт.

— Вы ревновали. Это нормально.

— Я не рев… — я осеклась. Посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. — Ладно. Ревновала. Яростно. Бессмысленно. Сломала две дубовые ложки и один половник.

— Дубовые? Впечатляет.

— Хельга тоже так сказала.

Мы смотрели друг на друга. Принцесса на табурете с пятном от бульона и повариха в фартуке с пятном от ганаша. И между нами было то странное понимание, которое бывает только между женщинами, когда маски наконец сняты, и под ними обнаруживается, что мы не так уж отличаемся друг от друга.

— Что мне делать? — спросила я.

— Продолжать. Кормить его. Пробивать проклятие. Но осторожно. Не при менталистах, не при моей свите. Они наблюдают и отчитываются совету.

— А вы?

Ивелин встала, расправила юбку и вернула на лицо маску: идеальную, дипломатическую. Но глаза оставила живыми. На секунду. Для меня.

— Я уеду через два дня. Скажу отцу, что Морвен — плохая партия, что проклятие непривлекательно, что Валькерия слишком холодная. Придумаю что-нибудь. Тарен будет разочарован. Совет будет в ярости. Но мне не привыкать.

Она повернулась к двери и остановилась.

— Рина. Я не буду вашим врагом. Мне не нужна его любовь. Мне нужна была корона, но не такой ценой.

Она смотрела на меня, и в её взгляде была печаль. Не за себя, за него. За человека, которого она знала пять дней, и который за это время ни разу не улыбнулся ей.

— Но те, кто стоит за мной, не такие гибкие, — добавила Ивелин тихо. — Будьте готовы, Рина. Менталисты не отступают. Если не через меня, они найдут другой путь. Они всегда находят.

И ушла. Тихо, элегантно, с прямой спиной и развевающимися волосами, которые каким-то чудом оставались идеальными даже на местном сквозняке.

Грим проводил её взглядом, потом повернулся ко мне и положил тяжёлую лохматую олову на моё колено.

— Грим, — сказала я тихо. — Мы в беде.

Грим вздохнул с видом «да, я знаю, но мне бы мяса». Я почесала его за пушистым ухом, и на секунду мне стало легче. Потому что собака. Потому что тёплая. Потому что простая. В мире, где проклятия, менталисты, принцессы и советники плетут свои сети, собака — единственное существо без двойного дна.

Вечером за ужином за нашим столом, без магии при посторонних, я подала рагу с розмарином и тимьяном. Тридцать секунд. Его глаза ожили, посмотрели на меня, и тридцать секунд мы были вместе. По-настоящему. Не король и повар, а два человека за одним столом, которые видят друг друга.

Потом проклятие закрылось. Стекло. Камень. Стена.

— Морвен, — сказала я, решившись. — Принцесса Ивелин приходила ко мне. На кухню. Поговорить.

Его голова чуть склонилась, тот самый жест внимания, который я уже знала наизусть.

— О чём?

— О вас. Она сказала, что не будет моим врагом. Что ей нужен политический брак, но не такой ценой. И что те, кто стоит за ней, менее гибкие.

Морвен не двигался и не моргал. Смотрел на меня своими невозможными глазами и думал, пальцы чуть сжались на ложке. Он анализировал, просчитывал, строил в голове карту угроз быстрее, чем я успевала моргнуть.

— Менталисты, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Я замерла.

— Вы знали?

— Я предполагал. Эльморский совет не отправляет принцессу без причины. Союз с Валькерией экономически невыгоден Эльмору, значит, есть другая выгода. Менталисты хотят доступ к стихийной магии, ко мне.

— Вы знали и все равно пригласили их сюда⁈

— Я не чувствую тревоги или срочности. Побочный эффект проклятия. Логика работает, эмоции нет. Я знал, что менталисты опасны, но не торопился.

Я уставилась на него.

— Морвен. Вы совершенно невыносимы.

— Вы уже говорили.

— Скажу ещё. Вы знали, что за Ивелин стоят менталисты, и не торопились⁈

— Проклятие защищает от ментального воздействия. Пока я проклят, они бессильны. Угрозы нет.

— Пока вы проклят, — повторила я, и сердце сжалось. — А если проклятие ослабнет? Если я его ослаблю?

Морвен посмотрел на меня. Долго. Тихо. Глаза — спокойные и внимательные, как всегда.

— Тогда я стану уязвим. Впервые за шесть лет.

— И это вас не тревожит?

— Нет. Я не могу тревожиться. Но я могу думать, планировать, защищаться. Для этого мне нужно знать, насколько ослабнет проклятие, как быстро и в какой момент я стану доступен для менталистов.

Он помолчал, и его голос стал тише на полтона, что для короля было почти шёпотом.

— А для этого мне нужны вы. Ваша магия. Ваша еда. Ваши специи. Я не могу защититься один. Мне нужен тот, кто чувствует. За меня.

Я не дышала.

Мне нужен тот, кто чувствует. За меня.

Он не говорил «мне нужны вы». Говорил «мне нужен тот, кто чувствует». Логично. Рационально. Но смысл был тот же. И мы оба знали.

— Хорошо, — сказала я, и голос был твёрдым. Потому что это было решение, а не порыв. — Я буду чувствовать за вас. Буду готовить, пробивать, защищать. Но вы должны мне довериться. Полностью, без оговорок. Договорились?

Морвен смотрел на меня, не мигая.

— Договорились.

Наша маленькая тайная война против менталистов началась.