Глава 9 · «Ночной чай (незапланированный)»

Ивелин уехала.

Красиво, разумеется. Попрощалась с Морвеном: лёгкий реверанс, дипломатическая улыбка, ни одного лишнего слова. Изящно села в карету, которая исчезла за поворотом дороги. Серебристо-лазурные знамёна Эльмора растворились в валькерийском тумане, как сахар в горячем чае. Я выдохнула.

Тарен стоял на стене и смотрел ей вслед. Лицо неподвижное, но пальцы за спиной побелели. Разочарование. Расчёт, не оправдавший себя. Но в его голове уже рождались новые сценарии.

Я почувствовала облегчение: горячее, стыдное, неприличное. И одновременно тревогу, потому что Ивелин предупредила: менталисты не отступают, и, если не через принцессу, они найдут другой путь.

Но в тот день мне было не до менталистов. Потому что свита уехала, замок опустел, и впервые за неделю я могла готовить без оглядки, без масок и без дипломатических банкетов. Просто я, он и наш стол.

Тридцать четвёртый день выдался тихим. За обедом был суп из лесных грибов с розмарином, тридцать две секунды. Морвен ел молча, и в те мгновения, когда его глаза были живыми, он смотрел не на суп, а на меня. С тем особым выражением, которое я научилась читать за эти недели, как повар читает тесто: по мельчайшим признакам, невидимым для непосвящённых.

— Тише стало, — сказал он, когда проклятие закрылось.

— Что тише?

— Замок. Без эльморской свиты. Без Ивелин.

— Вам нравилось погромче?

Он помолчал той самой паузой, в которой подбирал слова, как повар подбирает специи: внимательно, придирчиво, зная, что неправильное слово испортит всё блюдо.

— Мне всё равно. Но вы стали спокойнее. Ваши движения мягче, голос ниже. Вы не ломаете ложки.

Я подавилась хлебом.

— Вы знали про ложки⁈

— Каэль доложил. Две дубовые, одна берёзовая. И половник.

— Половник был случайностью!

— Каэль считает, что вы специально его сломали.

— Каэль — предатель!

— Каэль мой капитан стражи. Он обязан докладывать о разрушениях замкового имущества. Ложки попадают в категорию «замковое имущество».

Я уставилась на него. На его лицо: пустое, каменное, абсолютно серьёзное. Ни тени улыбки. Ни намёка.

— Вы издеваетесь, — сказала я.

— Я констатирую факты. Три ложки и половник.

Его пальцы на ложке чуть сжались так, будто тело вспомнило движение, которое делают, когда сдерживают улыбку. Тело помнило. Лицо — нет.

— Вы точно издеваетесь!

— Возможно, — сказал он. — Теоретически.

Я фыркнула в тарелку и подумала, что, если бы существовала специя «сухой юмор проклятого короля», она стоила бы дороже всего шафрана Эйнары.

На тридцать пятый день я не могла уснуть.

Это случалось всё чаще. Не только от тревоги. И не от холода: пять одеял плюс шерстяные носки от Берты («в наше время все вязали»), тёплые, колючие и некрасивые, которые я полюбила немедленно. Я не спала, потому что думала. О менталистах и проклятии. О том, что сказала Ивелин: «Если проклятие ослабнет, он станет уязвим.» О том, что говорила Лейра: «Проклятие — паразит, оно сопротивляется.» О Резонансе и как мы настраивались друг на друга, усиливая эффект.

О третьем пути. Пробить стену и построить новую — не из проклятия, а из чего-то другого.

Из чего? Я лежала и смотрела в потолок, а потолок, как обычно, был бесполезен: тёмный, каменный, безразличный.

В конце концов я встала. Накинула мамину шаль, пахнущую домом и лавандой, сунула ноги теплые ботинки и вышла из комнаты.

Валькерхольд ночью был словно из другого мира. Не мрачный, а тихий. Факелы через два на третий, тени мягкие и длинные, камень тёплый от дневного жара очагов. Тишина — не пустая, а полная: дыхание замка, скрип дерева, далёкий шум моря за стенами.

Я шла на кухню, потому что, когда не могу уснуть, я готовлю. Это мой ритуал, моя медитация, мой способ думать руками, пока голова отдыхает.

Повернула за угол, спустилась по лестнице, открыла дверь и замерла.

На кухне уже был он.

Морвен сидел на табурете у стола в тёмной расстегнутой рубашке, без камзола, с растрёпанными светлыми волосами. Он впервые выглядел не королем, а просто мужчиной: уставшим, красивым, потерянным мужчиной, который не спал, потому что зачем спать, если нет разницы.

Перед ним на столе лежала раскрытая книга. «Специи южных провинций». С закладками. С пометками на полях.

Он поднял голову и посмотрел на меня: на шаль, на шерстяные носки, на растрёпанные кудри, на лицо без той живости, которую я обычно надевала по утрам, как фартук.

— Рина, — сказал он.

— Морвен, — сказала я.

Тишина. Кухня. Ночь. Двое людей, которые не спали, каждый по своей причине.

— Вы тоже не спите, — заметила я.

— Я редко сплю. Сон не приносит отдыха. Я не чувствую усталости. Тело засыпает, когда исчерпано физически, но разум не отключается.

— Никогда?

— Почти никогда. Иногда на грани сна бывает что-то похожее на тень сна. Как ваша еда. Мгновение, и пусто.

Он говорил об этом спокойно, ровно, как о погоде. Шесть лет почти без сна, и ровный голос, будто это нормально.

Я молча зашла за стол. Зажгла огонь в малом очаге, поставила чайник, достала мяту, чабрец и мёд. Начала заваривать.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Чай. Хотите?

— Я не чувствую вкуса.

— Знаю. Но горячее чувствуете?

Пауза.

— Отчасти. Приглушённо. Как через ткань.

— Тогда возьмите. Просто держите в руках. Горячее через ткань точно лучше, чем ничего.

Я налила две чашки и поставила его перед ним. Он посмотрел на неё, потом взял обеими руками, обхватив большими сильными ладонями маленькую глиняную чашку. И замер.

— Тепло, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я чувствую тепло. Слабо, но чувствую.

Я села напротив, пила свой чай и смотрела, как он держит чашку. Его лицо не менялось, глаза оставались спокойными, но руки жили. Они обнимали чашку бережно, осторожно, как живое существо, как что-то ценное.

— Морвен, расскажите мне о себе. До проклятия.

Он не двигался, не моргал. Смотрел на чашку в своих руках и молчал.

— Зачем? — спросил он наконец.

— Затем, что я кормлю вас три раза каждый день и вкладываю эмоции. Но это мои эмоции, мои воспоминания: моя мама, моя бабушка, мой Солирен. А ваши я не знаю. Мне они нужны, чтобы готовить точнее, а не в обобщённое «тепло» и «уют». Понимаете?

— Логично.

Он помолчал, и когда заговорил, голос стал осторожнее. Медленнее. Как у человека, ступающего по тонкому льду и знающего, что под ним вода.

— Я помню факты. События, даты, лица. Помню, что происходило, но не как это ощущалось. Это разница между картой и путешествием.

— Тогда дайте мне карту. А ощущения я добавлю. Это моя работа.

Он посмотрел на меня поверх чашки: серо-голубые глаза, пустые, но направленные, только на меня, в пустой ночной кухне, где никого не было, кроме нас, огня и Грима, который спал у порога и тихо поскуливал во сне. Я не заметила, как он пришел. Эта огромная собака просто появлялась и занимала собой пространство.

— Мне было восемнадцать, когда мать умерла, — сказал Морвен. — Я помню факт смерти. Помню её лицо на подушке. Помню запах в комнате: лекарства и яблоки. Она попросила принести яблок из сада. Утром. Последним. Я принёс. Она не смогла есть, но держала яблоко в руке. Когда умерла, пальцы не разжались. Мне пришлось вынуть яблоко из её руки.

Треск поленьев в очаге. Тишина.

— Я помню это, — продолжил он, и голос оставался ровным, мёртвым, но каким-то тяжёлым, как шаги по глубокому снегу. — Помню факт, не чувство. Знаю, что горевал, потому что неделю не выходил из комнаты, потому что Каэль приносил еду и я не ел, потом вышел, и всё стало другим — тише, серьёзнее. Но как это ощущалось, горе, я не помню. Проклятие стёрло. Не факты, а чувства. Я знаю, что любил мать. Но не помню, какого это — любить.

Слеза скатилась по моей щеке. Одна, тихая. Я не вытерла, потому что руки держали чашку и дрожали.

— Ещё, — прошептала я.

Он посмотрел на мою мокрую щёку, на дрожащие руки.

— Вы плачете, — заметил он.

— Да.

— Почему?

— Потому что вы не можете.

Тишина. Глубокая, как море за стенами, которое шумело и не умолкало.

— Рина. Вы плачете за меня?

— Да.

— Зачем?

— Потому что кто-то должен.

Он молчал долго. Огонь потрескивал, Грим вздыхал во сне.

— Никто никогда не плакал за меня, — сказал Морвен. — За шесть лет.

— Каэль плакал. Когда вы попробовали яблочный пирог и ушли, Каэль пришёл ко мне, и его глаза были красными. Он не признает, но он плакал.

Морвен не двигался. Но его пальцы на чашке сжались сильнее, будто чашка была единственным тёплым предметом в мире, и он боялся её отпустить.

— Каэль, — повторил он тихо. Имя друга, которое он произносил часто, но сейчас это было иначе. Как будто впервые услышал его по-настоящему.

— И Хельга, — добавила я. — И Берта. И близнецы. Они все любят вас, Морвен. Не как короля, а как человека. Вы не чувствуете этого, но оно есть. Вокруг вас. Каждый день. Как тепло от чашки через ткань. Оно приглушённо, но есть.

Морвен медленно поставил чашку. Медленно поднял голову. Посмотрел на меня.

— А вы? — спросил он.

— Что — я?

— Вы тоже любите меня?

Мир остановился. Огонь горел, Грим спал, море шумело, но я замерла.

Он спросил. Ровным, спокойным голосом спросил то, о чём я не позволяла себе даже думать вслух. О чём писала в дневнике мелко, на полях, зачёркивая. О чём Ивелин сказала прямо, а Лейра говорила каждый день своим взглядом и полунамеками.

Он спросил. И я должна была ответить.

— Морвен, — сказала я, и голос не дрожал. Нет. Он звенел, как натянутая струна, как тишина перед музыкой. — Я повар. Кулинарный маг. Я вкладываю в еду эмоции, и эти эмоции настоящие, каждый раз, каждую тарелку, каждую ложку. Это не рецепт из книги. Это я, целиком. И если за пять недель вы не почувствовали, что именно я вкладываю в каждое ваше блюдо, то вы слепой, Морвен. Не проклятый. Слепой.

Тишина. Он смотрел на меня пустыми глазами, но пристально. Не аналитически, не «наблюдение», а прямо. Как человек, который ищет за словами правду.

— Это «да»? — спросил он тихо.

— Это «ешьте мой суп и делайте выводы». — Потому что «да», сказанное вслух человеку, который не может ответить, — это жестокость. Для него и для меня.

Ещё одна долгая пауза.

— Рина. Я не знаю, что я к вам чувствую. Не могу знать, проклятие не позволяет. Но я знаю факты. — Он говорил медленно, осторожно, подбирая каждое слово так, будто снимал его с высокой полки и разглядывал на свет. — Факт: я жду завтрака. Не еды, а вас. Я жду момента, когда вы войдёте в столовую с тарелкой и вашими кудрями и фартуком, и я жду. Раньше не было ничего. Шесть лет пустоты. А теперь я жду вас каждое утро.

Я не дышала. Не могла.

— Факт, — продолжил он. — Когда вы рядом, эффект длится дольше. Лейра говорит, что это резонанс. Наша суть усиливает друг друга. Это магическое объяснение. Но есть другой факт: когда вы уходите из столовой, мне становится тише. Не холоднее, я не чувствую холода. Тише. Как будто в комнате выключили что-то. Не звук и не свет, а что-то другое. Что-то, что существует, только когда вы рядом.

— Морвен…

— Факт. — Он не остановился, и голос его, ровный и тихий, был тише обычного и быстрее, как будто слова копились шесть лет и наконец нашли выход. — Вы пахнете корицей и ванилью. Я не чувствую запахов, но ваш чувствую. Призрак аромата, я так сказал тогда. Но это не призрак. Это вы. И я ищу этот запах в замке, в коридорах. Прохожу мимо кухни и замедляю шаг, не потому что голоден, а потому что вы там. И ваш запах — единственное, что я чувствую постоянно, без еды, без магии. Просто вы.

Тишина. Огонь. Море. Мои слёзы текли по обеим щекам, много и тихо, и я не вытирала.

— Я не знаю, что это, — сказал Морвен. И впервые, на одно слово, на одну секунду, его голос сломался. Не дрогнул, просто сломался. — Но это есть.

Я поставила чашку. Аккуратно, чтобы не разбить, потому что руки ходили ходуном. Протянула ему ладонь, просто открытую вверх ладонь.

— Можно? — спросила я, потому что нельзя трогать без разрешения. Потому что он шесть лет не чувствовал прикосновений. И я не знала, что это будет значить для него.

Морвен посмотрел на мою руку. Маленькую, с ожогами, с пятном от куркумы, с татуировкой розмарина на запястье. И медленно положил свою поверх.

Его ладонь: большая, сухая, тёплая от горячего чая, от близости очага, длинные пальцы — легла на мою и сжала. Осторожно. Как человек, который берёт в руки что-то хрупкое и боится сломать.

— Я чувствую, — прошептал он. — Вашу руку. Тепло. Кожу. Пульс на запястье. Быстрый.

— Да. Быстрый, — я сглотнула.

— Почему?

— Потому что вы держите мою руку.

Он не отпустил. Я не отняла. Мы сидели на ночной кухне, у догорающего очага, и он держал мою руку и чувствовал. Тепло. Пульс. Кожу.

Двадцать секунд. Тридцать. Минута. Полторы.

Проклятие не закрылось. Потому что проклятие блокирует эмоции, а то, что происходило, было не эмоцией. Простым прикосновением: рука в руке, тепло к теплу, кожа к коже. Проклятие не знало, что с этим делать.

Три минуты.

— Морвен, — прошептала я.

— Да?

— Не отпускайте.

— Не собираюсь.

Мы просидели так до рассвета.

В какой-то момент я пересела рядом: плечо к плечу, рука в руке. И мы молчали. Час, два, три. В этом молчании было больше, чем во всех моих монологах за пять недель, больше, чем в тыквенном супе, яблочном пироге и шоколадном торте. Больше, чем в любой специи и любом рецепте.

Он держал мою руку и чувствовал. Тепло кожи, пульс, просто мое присутствия. Для человека, который шесть лет не чувствовал ничего, это было всё.

На рассвете, сером, валькерийском, бледном, я наконец, встала и заварила ещё чай. Он держал чашку обеими руками, и мне показалось, уголок его рта, левый, на долю секунды дрогнул.

— Рина, — сказал он.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что, — сказала я. И улыбнулась: широко, с ямочкой, с веснушками, со всем, что у меня было.

— Знаете, ваш чай, — сказал он. — Без магии. Без специй. Просто чай.

— Да?

— Мне нравится.

И это «нравится», произнесённое ровным голосом, без единой эмоции, было самым живым словом, которое я слышала в жизни.