Глава 12

Картофель в горчичном соусе и полет на драконе

Майя

— А что сегодня будет на обед?

Как говорила моя бабушка, хочешь успокоить взволнованную душу — займись делами. Когда трудишься, все ненужное и лишнее отступает. Я вернулась на кухню после того, как все позавтракали, села рядом со своим рабочим столом и поняла, что меня знобит от страха.

Господи, еще в пятницу вечером я была обычной разносчицей в ресторане! А теперь все изменилось так, что дышать больно. Запах моих горелых волос до сих пор плыл в ноздрях, и я сама не знала, откуда во мне вдруг взялась такая смелость, что я не побежала от нападавшего, а сама бросилась на него.

Домовые доедали чинский омлет. Один из них принес мне тарелку, но я лишь отрицательно мотнула головой. Все, что случилось этим утром, отбило у меня аппетит. Вспомнился взгляд Джона — он смотрел на меня с искренней тревогой, словно по-настоящему боялся, что со мной может случиться что-то плохое. Нет, он не сухарь, он совсем не сухарь. Ему не все равно.

От этого на душе становилось теплее.

— На обед суп с копчеными колбасками, картофель в горчичном соусе и отбивные, — ответил тот домовой, который принес мне еду. Он был мельче остальных, а на его левом боку красовался клочок рыжей шерсти.

— Не много ли картошки? — спросила я. — И суп, и второе…

— Помилуйте! — воскликнул домовой. — Как картошки может быть много? Мы же в Веренбурге!

Другие домовые поддержали его согласными писками. Жители Веренбурга испокон веков выращивали картошку, любили ее всем сердцем, и регион даже называли Картофельным раем.

— Хорошо, — согласилась я. — Мирр Холланд официально дал мне работу на кухне, так что просто скажите, что я должна делать.

Домовые весело защебетали: новость им понравилась, и я вновь почувствовала себя на своем месте — просто живи дальше и делай свое дело, бабушка всегда так говорила.

— Мы пока отдохнем, — сказал домовой с рыжей шерстью. — Потом начистим картошку, потом за суп. Ох, картофельный суп! — он мечтательно прикрыл глаза и мурлыкнул так, что сделался похож на кота. Я протянула руку, погладила домового по голове, и его мурчание сделалось еще громче.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Даракури, — откликнулся домовой. — Мы тут все даракури, то есть, домашние духи, у нас нет имен. Ты гладь, гладь, не отвлекайся.

Другие домовые тоже подошли: четверть часа я провела, заботливо скользя ладонью по черной жесткой шерсти — это было настолько мило и трогательно, что я окончательно успокоилась. Что бы там ни замышлял Арно Винтеркорн, со мной не случится ничего плохого. Ни Джон, ни Анжелина этого не допустят.

— Надо придумать вам имена, — сказала я, когда все домовые были поглажены, и градус радости на кухне поднялся до невиданных вершин. — Ты, например, будешь Рыжик, у тебя рыжая шерсть. А ты будешь Керли, у тебя кудряшка.

— Керли! — заорал Рыжик, подпрыгивая от восторга и тыча пальцем в товарища. — Ты Керли! Ну точно же, точно! Ты и есть Керли! Весь в кучеряшках!

— А ты Рыжик! — довольно воскликнул Керли, гладя шерстяные завитки на макушке. — Рыжик, и всегда им был!

На то, чтобы дать имена остальным, ушло еще полчаса. Когда довольные домовые были поименованы и приготовились браться за чистку картошки, я взяла кастрюлю с ломтями мяса и отправилась в сад, покормить дракона. Вчера это делали домовые, но сегодня мне захотелось взять это на себя.

Вчера я в первый раз увидела дракона и еще не успела на него налюбоваться.

Это было удивительное существо, и мне хотелось смотреть на него и запоминать — кто знает, когда еще я увижу Гербертова сородича? За два дня в академии мне удалось познакомиться со множеством чудес, но дракон был хорошим чудом, в отличие от всего остального.

Герберт лежал под деревьями, меланхолично жуя капустный лист. Увидев, что я иду, дракон завалился на бок и подставил пузо так же, как это делали домовые: чеши, не отвлекайся. Ты там какой-то ерундой занимаешься, а тут дракон не чесан, не обласкан, и вот как жить?

— Привет, маленький, — сказала я, поставив кастрюлю с мясом в стороне. Мне всегда казалось, что драконы холодные и скользкие, а Герберт оказался теплым, и я едва не смеялась, как ребенок. — Кто хороший мальчик?

— Гам!

— Герберт хороший мальчик! Герберт мой хороший мальчик!

— Гам! Гам!

Я не поняла, как дракон это сделал — просто меня вдруг подбросило в воздух, все кругом завертелось и закрутилось, и я обнаружила, что уже не глажу чувствительное брюхо Герберта, а сижу на его спине. Дракон весь напрягся, сжался и прянул в небо.

Кажется, я заорала во все горло, понимая, что сейчас свалюсь с его спины, и все закончится. Кажется, я размахивала руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, пока не смогла вцепиться в один из гребней на драконьей шее. Рядом со мной хлопали мощные крылья, в лицо плеснуло дождем, и неожиданно серая завеса туч разошлась, и я погрузилась в ледяную синеву осеннего неба.

Я тотчас же окоченела — здесь, наверху, было так холодно, что у меня зуб на зуб не попадал. Герберт обернулся в мою сторону, и от его спины стало подниматься тепло, а сквозь чешуйки брони проглянуло золото огня: дракон обогревал всадника своим внутренним жаром. Под нами лежало облачное одеяло, и в одной из прорех в нем вдруг показался Веренбург, похожий на россыпь детских кубиков. Я даже дышать не могла от восторга — превратилась в зрение, впитывала всем сердцем все, что видела, понимая, что это настоящее чудо, которое неожиданно положили мне в ладони. А вот и замок Королевской академии — интересно, там уже заметили, что дракон улетел? Вот Винтеркорн разозлится!

Словно поняв, что для первой прогулки достаточно, Герберт начал снижаться. Он не просто опустился в саду академии — дракон пролетел над городом так низко, что трубы домов едва не царапали его живот. Вот «Луна и Кастрюля», вот дом, где я снимала угол на чердаке, вот городская ратуша, вот парк — люди испуганно ахали, задирая головы к небу, кто-то махал руками, и я услышала восторженные возгласы. Дракон сделал почетный круг над городом и неторопливо двинулся в сторону замка. Вскоре он опустился в саду — я почти без чувств сползла с его спины, а Герберт принялся завтракать с таким видом, словно ничего особенного не произошло.

— Это, знаешь ли, наглость, — услышала я и не сразу поняла, что это Винтеркорн — и что он обращается ко мне. Моя душа звенела и пела от восторга, лицо было обожжено ветром, и я не могла взять в толк, что это за человек вышел к нам с Гербертом из-за деревьев, и чего он от меня хочет.

Ах, да. Кажется, Арно решил, что я отважилась угнать его дракона.

— Я понимаю, что ты на меня сердишься из-за того, что случилось утром, — продолжал Винтеркорн, и в его голосе шелестел лед. Я заметила, что он успел надеть щегольский платок брусничного цвета с искрой, который полностью закрывал шею. — Но красть моего дракона — это не то, что я прощу. Как это вообще пришло тебе в голову?

— Да не крала я его, — вздохнула я. Настроение сейчас было легким и светлым — мне ни с кем не хотелось ни спорить, ни ссориться. — Я пришла покормить Герберта, а он вдруг сам забросил меня себе на спину, — я провела ладонью по шее и добавила, обернувшись к Винтеркорну боком: — Видите, на капюшоне дырки от его зубов?

— Гам! — подтвердил дракон, доедая мясо. Винтеркорн покачал головой — мне показалось, что он старательно скрывает гнев, который собирался выплеснуть на меня.

— Что сегодня на обед? — спросил он.

— Суп с колбасками, картофель в горчичном соусе и отбивные, — ответила я, забирая у Герберта опустевшую кастрюлю. Дракон довольно вздохнул, положил шею на лапы и посмотрел так, что было ясно: он не даст меня в обиду даже своему хозяину, и Винтеркорн это понял.

— Готовься к конкурсу, Майя, — произнес он, давая понять, что разговор окончен. — Можешь мне не верить — но это как раз то, что тебе нужно.

* * *

Джон

Жизнь ректора Королевской академии чародейства и волшебства — это не только занятия, организация учебного процесса и решение проблем со студентами, преподавателями и бытом. Почти каждый день у меня была какая-нибудь встреча в Веренбурге или соседних городах — банкам, фабрикам, коммерческим организациям нужны новые маги для работы, и все эти замечательные места находят то, что может меня заинтересовать.

Сегодня это был профессиональный визит в компании бургомистра Веренбурга — мы посетили отделение министерства артефакторики, и его начальник, мирр Давид аль Арам, низенький, чернявый южанин, похожий на гнома, почти полтора часа рассказывал нам о новейших разработках в его сфере. Вот артефакт, который способен погружать пациента в глубочайший сон — новое слово в медицине, отличный помощник при операциях, все, что было до него, намного слабее.

— И уже есть договор о поставках с Первой королевской клиникой в столице! — с гордостью сообщил аль Арам. — Пройдемте вот сюда, уважаемые мирры, взгляните: вот этот артефакт создан для того, чтобы ускорить работу почты. Да, у нас есть ответная бумага, но ее цена слишком высока для массового потребителя. А это…

Я слушал вполуха, сохраняя сосредоточенное выражение лица, и думал о Майе Морави и том, что не могу обуздать Винтеркорна, который полон собственных планов и не собирается посвящать меня в них. Впервые за долгое время меня окутывало ощущение вязкого бессилия. Винтеркорн приехал в академию по поручению министерства и, возможно, лично короля — я ничего не смогу с ним сделать, плетью обуха не перешибешь, даже если эта плеть у меня в руках, а я все-таки не последний человек в нашей стране.

— Вот еще, взгляните! Это бытовой артефакт, на базе предыдущего: способен передавать изображение на расстояние. Допустим, вы хотите посмотреть премьеру в столичном театре. Теперь незачем туда ехать и тратить время на дорогу: усаживайтесь поудобнее у себя дома, настраивайте артефакт перед белой панелью на стене и смотрите все так, словно вы в театре.

Бургомистр оживился, заинтересовался, принялся задавать вопросы. Артефакт действительно был хорош, но я сейчас все видел и слушал будто бы со стороны. Чутье подсказывало мне, что и я, и академия, и все ее обитатели стоят на пороге грандиозных проблем, которые приволок с собой Винтеркорн. А проблем мне не хотелось.

Снова вспомнилась Майя, которая сидела на полу тренировочного зала, заливаясь слезами. Когда она подняла голову и посмотрела на меня, то этот взгляд был словно прикосновение к туго натянутой струне — и эта струна до сих пор негромко звучала в моей душе.

— А это, уважаемые мирры, улучшенный артефакт перемещения. Вам не надо прокладывать нору в пространстве, не надо искать дополнительные источники усиления магии: просто сжимаете его в руке, называете имя человека, к которому хотите попасть, и артефакт переносит вас к нему.

Бургомистр нахмурился. Его племянник владел сетью железных дорог в этой части королевства, и такой артефакт мог накрыть его дело пресловутым медным тазом.

— Но пока эта разработка не пойдет в производство, — печально произнес аль Арам. — Слишком много побочных эффектов, самый неприятный из них это сильная тошнота. Вряд ли кому-то захочется, чтобы его вырвало.

Бургомистр просиял и закивал.

— Да, железные дороги намного проще, — сказал он. Вскоре наша деловая встреча подошла к концу, бургомистр долго благодарил аль Арама за интереснейшую и познавательную встречу, пожимая его руку, а когда он наконец-то отправился по другим делам, то я попросил:

— Мирр аль Арам, продайте мне этот артефакт.

Я никогда не говорил «дайте» — хотя по протоколу министерств магии и артефакторики мог просто изъять любую нужную мне вещь магического содержания. Аль Арам недоумевающе уставился на меня.

— Вы хотите его использовать? Но… У вас крепкий желудок, мирр Холланд?

— Исключительно. И такие же крепкие нервы. Сколько вы за него просите?

Давид мялся и жался, назвал цену в триста дукатов, которая была просто непередаваемой наглостью. Я назвал пятьдесят — делая вид, что я отбираю у него хлеб и оставляю малых деток сиротами, аль Арам согласился, передал мне серебряную пластинку, покрытую неразборчивой сетью рун, и добавил:

— Все-таки не советую, мирр Холланд. Бургомистр прав, лучше воспользуйтесь поездом.

— Такая вот беда, туда не ходят поезда, — вздохнул я, пожал на прощание руку аль Арама и, выходя из мастерской, негромко произнес:

— Мирр Гектор Морави.

Все кругом пришло в движение — затрепетало, закружилось, подхватило, перебрасывая куда-то вперед, в безумный хоровод красок. К горлу подкатил ком отвратительной сухой тошноты — и исчез, когда артефакт выбросил меня в комнатенку с низким потолком.

Я осмотрелся. Комнатенка служила одновременно библиотекой и рабочим кабинетом. Были здесь и книжные шкафы, и большой письменный стол, и кресло, в которое вряд ли сможет втиснуться кто-то крупнее мышонка. Мужчина, который сидел за столом и что-то торопливо писал, удивленно посмотрел на меня и выругался.

— Вы кто? — спросил он, начал было вставать и снова опустился на стул. — Вы от Кавендиша?

Он был долговязый, с каштановыми волосами до плеч и лицом, которое хранило мрачную тайну — я даже знал, где сейчас эта тайна. Во взгляде отца Майи был страх, что я докопаюсь до истины, и желание, чтобы я это сделал. Этот человек нес на своих плечах слишком тяжкий груз.

— Не знаю никакого Кавендиша, — сказал я. Кресло было слишком узким, и я даже не стал пытаться в него сесть, просто оперся на его спинку и произнес: — Я Джон Холланд, ректор Королевской академии чародейства и волшебства. Пришел к вам, чтобы узнать о том, что произошло с вашей дочерью, когда ей было шесть.

Морави уткнулся лицом в ладони и некоторое время сидел молча, словно пытался собраться с духом. Где, интересно, мать Майи? Ушла на работу или находится в одной из комнатушек этого дома? Я бросил взгляд в окно: кабинет был примерно на втором этаже, окно выходило на угрюмую улочку — старые дома, выстроенные еще в прошлом веке, облетающие деревья, люди с такими физиономиями, что невольно хочется спрятаться подальше, не привлекая их внимания.

— Вы даже не спросите, где ваша дочь?

Морави поднял на меня глаза, и теперь в его взгляде я увидел чистую ненависть.

— Надеюсь, что сдохла, — пробормотал он. Мне снова вспомнилась Майя: тихая, робкая и в то же время отчаянно смелая там, где дело доходило до чего-то важного.

— Что она сделала, что вы так ее возненавидели?

Морави вздохнул. Поднялся из-за стола и пошел к двери. Я машинально отметил, что в академии сейчас заканчивается вторая пара — скоро будет большая перемена и обед.

— У меня есть хороший бренди, — угрюмо сообщил Морави. — Пойдемте в гостиную… всего этого все равно насухую не рассказать.

* * *

Майя

Суп деловито бурлил в огромных кастрюлях, в сковородах весело жарились отбивные, а я резала салат. Мясистые помидоры без кожицы, очищенные огурцы, зеленый лук, немного чеснока и густая сметана — просто, даже примитивно, но свежо, легко и потрясающе вкусно. Сядешь где-нибудь с большой миской и ноздреватым куском ароматного ржаного хлеба, возьмешь в руки вилку и не заметишь, как съешь все до последней капли и крошки.

— Вот этот салат в свое время признали достоянием человечества, — сказал Керли, запрыгнув на табурет и заглянув в большое блюдо. — Самый вкусный салат на свете, представляешь?

— Даже не сомневалась, что он самый вкусный, — ответила я. Домовой протянул мне банку со сметаной, и я принялась перемешивать салат.

— А самое вкусное — жижка с хлебом, — промурлыкал Керли. — Вон, уже голодные собираются. Пора разносить.

Закончив с салатом, я вымыла руки, вышла в столовую и села на свое привычное место в углу. В академии еще не стих звонок со второй пары, а студенты уже потянулись в обеденный зал. Вот пришла Кетти с неизменной стопкой учебников — увидев меня, она приветственно вскинула руку и, помахав, подошла, села за стол и сказала:

— Просто потрясающе пахнет!

— Можешь меня поздравить, — улыбнулась я. — Меня взяли на работу в академию. Официально, со всеми документами.

Кетти просияла.

— Здорово! На кухню?

Я кивнула. Домовые наполнили миски супом, и Кетти мечтательно прикрыла глаза. Суп и правда получился хорош — яркий, согревающий, как раз то, что нужно, когда за окном снова начинает моросить дождь, а синева неба лежит высоко-высоко, за тяжелыми тучами. Пришли Тао и Авенхви, уселись рядом с нами, и чинский принц сказал:

— Мы вас по запаху нашли. Майя Морави там, где пахнет вкуснее всего. Так говорят у меня на родине о талантливых поварах, — он сунул руку в карман, вынул крошечную коробочку и протянул мне. — Поздравляю с новой работой!

В коробочке оказался пакет с белым сладким перцем, и Тао объяснил:

— В Чинской империи принято дарить повару приправы.

— Спасибо, Тао, — искренне поблагодарила я. Студенты рассаживались за столы, и я заметила Веру с подругами — вся девичья стайка старательно избегала смотреть в мою сторону. Мне невольно подумалось, что они сплетничают. Строят предположения о том, каким местом я проложила себе дорогу в академию.

И это еще никто не видел, как я сегодня поцеловала Джона! Если бы видели, тут разговоров было бы до небес.

С другой стороны, что еще им предполагать? Конечно, ректор устроил меня на работу, потому что у нас, как говорил мирр Шварц, неуставные отношения.

— Представляете, я сегодня летала на Герберте! — сообщила я. Авенхви ахнул от восторга, Тао заинтересованно посмотрел на меня, а Кетти с серьезным видом сказала:

— Как? Это же очень опасно!

— Ты настоящий воин! — с восторгом произнес Авенхви. — Дракон позволит оседлать себя только бойцу, сильному духом и крепкому телом. Как он дался?

— Да никак. Я принесла ему мяса, а он взял меня зубами за капюшон, посадил себе на спину и полетел.

В столовую вошли Анжелина с Виктором. Через несколько мгновений появился Винтеркорн, и я готова была поклясться, что он нарочно задержался в коридоре, чтобы не входить вместе с ними. Тао посмотрел в сторону преподавательницы с тоской и надеждой.

— Ты отправил ей розы? — негромко спросила я. Он отрицательно мотнул головой.

— Это глупо, — сказал Авенхви, доедая суп. — Зачем вообще нужны эти розы? Чтобы их снова приняли за подарок от другого?

— А что ты предлагаешь? — Тао бросил хмурый взгляд в его сторону. Судя по широкой улыбке и энергичной жестикуляции Виктора, за столом преподавателей шла оживленная беседа. Винтеркорн что-то негромко добавлял со знанием дела, Анжелина молча ела суп, сидя с видом королевы.

Ректора не было. Я не знала, где был Джон, возможно, он не всегда обедал вместе со всеми, но на душе почему-то поселилась невнятная тревога.

— Я предлагаю совершить подвиг в ее честь, — Авенхви выпрямился, улыбнулся и вдруг сделался похожим на южного вождя, который готов вести свой народ через битвы к победам. — Так ты проявишь свою доблесть, покажешь достоинство и объявишь о своих чувствах. И это будет поведение благородного мужа, а не сопливого юнца.

Это было сказано так важно, что мы даже слов не могли подобрать для ответа.

— Ты прямо как сенатор на трибуне выступил, — сказала Кетти, принимаясь за отбивную. Джона по-прежнему не было, и мне сделалось тоскливо. Я сегодня очень старалась — готовила обед так, чтобы он не пожалел о том, что нанял меня на работу. Было видно, что еда нравится и студентам, и преподавателям. А ректор так и не пришел в обеденный зал, он не попробует то, что я приготовила.

Где же он?

Моя тревога становилась все сильнее.

— И как же его совершить, этот подвиг? — задумался Тао. Было видно, что идея пришлась ему по душе. — Пока у нас только Майя стала героиней, когда спасла нас в башне.

— Да, ты у нас в основном отвечаешь за создание интересных идей, — Кетти ела очень быстро и невероятно аккуратно: я никогда не видела, чтобы кто-то нарезал мясо такими уверенными движениями, держа нож по-врачебному. — А разгребают их другие.

— Это очень хорошая мысль, с подвигом, — Тао вновь стал смотреть на то, как Анжелина доедает суп, и его лицо обрело мечтательно-детское выражение. — Вот бы сюда прилетел чинский зеленый дракон! Я бы одолел его в честном поединке.

Я вспомнила рисунок этих драконов в учебнике — гибкие, длинные, похожие на бородатых змей, они считались разумными существами и любили задавать героям каверзные вопросы и загадки. Если герой не отвечал, то его съедали.

— А если, например, пожар в тренировочном зале? — продолжал Тао строить планы. — Допустим, вспыхнет ловушка для мышей! Огонь побежит по стенам! А я тут как тут: выхвачу прекрасную деву из пламени и признаюсь ей в своих чувствах. Вот какое сердце надо иметь, чтобы ответить отказом?

— Разумное сердце, — ответила Кетти, доедая картошку в горчичном соусе. — Если узнают, что ты сам поджег этот зал, то тебя исключат. Я уверена. И вообще, ну вас! Сидят два дурачка и придумывают себе подвиги. Мы еще вашу прошлую затею не отработали.

— Да, вы сегодня помогаете мне с ужином, — напомнила я. — Кстати, а вы не знаете, почему ректора нет?

Я спросила об этом, надеясь, что никак не выдам своего волнения. Кетти посмотрела на преподавательский стол и удивленно пожала плечами.

— Даже не знаю. Он не пропускает обеда.

— Может, что-то случилось? — встревоженно спросил Авенхви, и в этот миг перед моим внутренним взглядом проплыла картинка. Незнакомый дом, угрюмая гостиная, обставленная старой мебелью, о которой почти не заботятся, диван… На диване сидел Джон, в его руке был бокал, но он не притронулся к содержимому.

Меня бросило в холод и окатило жаром. Все в душе затрепетало, наполняясь ужасом. Сердце пропустило удар — не знаю, как я смогла остаться на месте, а не выбежала из-за стола с воплем.

Там, с Джоном, был мой отец. И он говорил обо мне с такой ненавистью, что было трудно дышать.

* * *

Джон

— Откровенно говоря, я вообще не хотел жениться на Хельге. Да, она забеременела. Ну и что? Есть же способы все прервать, правда? Старуха заставила: сказала, что отравит меня, если я не приду в церковь.

От откровений Гектора Морави веяло какой-то гнилой мерзостью. То, как он говорил, как двигался, как кривился его рот, наполняло меня отвращением. Тошнота, которая поселилась в животе после перехода через артефакт, усилилась. Я усмирил ее заклинанием и сказал:

— И вы пришли.

— Пришел. Что мне оставалось делать? Мы поженились, начали жить, потом родилась гадина, и я еще подумал: вот, вроде бы неплохо все складывается. Все нормально, как у людей.

Я не сразу понял, что гадиной он назвал Майю — а когда понял, то машинально сжал кулаки. Морави заметил это, на всякий случай сделал шаг назад, к окну, и продолжал:

— Это проснулось в ней в четыре года. Собака разорвала котенка, а гадина разревелась и подняла его. Оживила. Притащила нам, показывала, ждала, что мы похвалим… Я схватился за палку, а старуха снова тут как тут. Закрыла собой, ничего я не смог сделать.

— Вы ненавидите некромантию и некромантов, — констатировал я факт. Морави посмотрел на меня с искренним недоумением, словно не мог поверить, что я могу думать иначе. Да, некромантия была частью магии, ее не объявляли вне закона, но таким, как Гектор, этого было не доказать.

— Это мерзость перед лицом Господа, — с горячей уверенностью фанатика провозгласил Морави. — Мертвое должно оставаться мертвым. Тот, кто возвращает его к жизни, сам выполз из адских глубин. Моя дочь проклята Богом, и не говорите мне, что это не так. Это наказание нам с Хельгой за наш грех, за связь до брака.

— Что случилось в ее шесть лет? — спросил я, оборвав его излияния. Морави провел ладонями по лицу, вздохнул.

— Старуха умерла. Я сам все видел. Это был удар — у нее лицо оттянуло книзу, она не могла говорить, а я смотрел и радовался. Зароем старую тварь и выкинем из дома мелкую.

Я смотрел на него и не мог понять, откуда в человеке может взяться столько ненависти. Разве Майя была виновата в том, что родилась такой? Разве она заслужила все это?

Вопросы были риторическими. Гектор Морави ответил бы «да» в обоих случаях.

— Кажется, я знаю, что было дальше, — произнес я. — Майя оживила бабушку. А вы за это прокляли свою дочь.

Все было так, как и сказал мне Огастас. «Я вижу много смерти — и так же много любви», — вспомнил я. Значит, в шесть лет Майя вернула из мертвых единственного человека, который ее любил. Полиция и министерство магии, как и полагается по закону, изучили возвращенную и позволили ей жить дальше.

А ненависть Гектора Морави выросла во много раз. И Майя жила с этой ненавистью много лет.

— Я не жалею о том, что сделал, — с уверенным осознанием своей правоты ответил Морави. — Я убил бы их обеих, если бы Господь не послал нам ангела.

Так. Это уже было намного интереснее. Осталось узнать словесный портрет, имя и фамилию этого посланца небес.

— Он сказал, что и девка, и бабка — магические уникумы, и их надо не уничтожать, а беречь, — продолжал Морави. — Он с товарищем наложил на гадину заклинание, которое сковало в ней магию, и поручил нам с Хельгой наблюдение за ними обеими. Чеки приходили каждый месяц. Потом бабка сдохла-таки окончательно, а когда девке исполнилось восемнадцать, то чеки больше не приходили. А раз так, то зачем ее держать в доме?

Я отстраненно подумал, что могу его убить. Убить, вычистить из мира — и мне ничего за это не будет. Ректоры академий чародейства и волшебства имеют такую замечательную лицензию — мало ли, столкнутся с оборотнем… Наверно, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что Морави отступил еще, забился в угол, и за гневом и яростью в его глазах проступила мольба. Некоторое время я наслаждался ею, а потом спросил:

— Как его звали, этого вашего ангела?

— Мирр Питер Гавальдо, — охотно откликнулся Морави. Я усмехнулся — Питер Гавальдо был героем классического романа в стихах из прошлого века. Где теперь искать обладателя такого псевдонима?

— Как выглядел?

— Невысокий. Очень хорошо одет. Лысый, как колено.

Ладно, это хотя бы что-то — хотя я понимал, что человек, который взял псевдоним, наденет и личину, чтобы потом не опознали. Сражаясь с желанием поскорее вымыть руки, чтобы стереть с них дрянь общения с папашей Майи, я распрощался с ним и вышел на улицу. Судя по значкам на серебре, артефакт был одноразовым, так что возвращаться в академию мне придется обычным транспортом.

Вот и замечательно. Меня тошнило и без всякого волшебства. Можно было, конечно, проложить туннель в пространстве, но я решил этого не делать. Хотелось побыть одному и обо всем подумать.

Семейка Майи переехала в Раненсбро, подальше от Веренбурга, и поезд привез меня на станцию уже поздним вечером. Добравшись до замка и войдя под его темные сонные своды, я решил, что сейчас хочу только одного — поужинать и спать.

Обеденный зал был пуст, на кухне горел тихий свет и, войдя, я увидел Майю: она спала за своим столом, положив голову на руки. Домовые похрапывали в углу. На столе рядом с Майей стояло серебряное блюдо под крышкой — в таких приготовленная еда сохраняется горячей и свежей. Что там сейчас, интересно?

Я осторожно дотронулся до плеча Майи — встрепенувшись, она подняла голову, и в ее глазах я увидел утекающие отблески сна: мяч бежал по траве, яблоневые ветви кипели розовым цветом. Увидев меня, Майя торопливо выпрямилась, улыбнулась, и я негромко спросил:

— Заснули?

— Да, — кивнула Майя. — Да, мирр ректор, я тут… в общем, вас не было на обеде и на ужине, а я хотела, чтобы вы попробовали то, что я приготовила… ждала вас и заснула.

Это было неожиданно и непривычно. Я ощутил странное смущение и растерянность — меня, кажется, никогда не ждали вот так, чтобы накормить ужином. В Майе сейчас было что-то очень искреннее и чистое, то, чего мне не хватало в моих трудах и днях.

И родной отец называл ее гадиной… Стараясь справиться с той волной, которая поднялась в душе, я улыбнулся в ответ и сказал:

— Давайте тогда ужинать. Вы угостите меня, а я вас.

Майя подняла поднос — на блюде красовалась телятина с красным перцем и апельсинами. Я знал этот рецепт: сначала мясо надо было нарезать небольшими кусочками, замариновать в лимонном соке, а потом обжарить. После этого настанет время запекания с апельсиновым сиропом, кусочками красного перца и сельдереем.

— Отлично, — серьезно сказал я, и лицо Майи просветлело от этой скупой похвалы. — А вот мое угощение.

Из кармана пальто я извлек бумажный сверток и протянул Майе — она посмотрела на подарок так, словно там была змея, способная ее ужалить. Вполне естественная реакция, в общем-то: я сомневался, что родители дарили подарки той, которую ненавидели много лет.

— Что там? — настороженно спросила Майя.

— Разверните и увидите.

Она развязала бечевку, развернула бумагу и увидела маленький набор южных пряностей. Шафран, кардамон, анисовые звездочки, ваниль, корица и куркума были заключены в хрустальные фиалы и выглядели как причудливые украшения, а не специи. Майя зачарованно дотронулась до них кончиком пальца и едва слышно сказала:

— Спасибо. Но они же безумно дорогие…

— Не дороже денег, — ответил я. — Пусть пригодятся вам в работе. А теперь давайте ужинать. Я расскажу вам, куда съездил.