Глава 18

Чинская свинина и долгая ночь

Джон

— Жаль, что мы не можем взять этого мерзавца прямо сейчас. Вот как мне платят за мою доброту!

Это была моя вторая личная встреча с королем и принцем. Его величество Джереми пил суспензию от изжоги, Хенрик старательно уделял внимание южному полусухому. Я сидел с ними за одним столом, и чашка кофе передо мной была нетронута.

— У нас есть нити его остаточной магии в заклинаниях, которые опутывают миррин Морави. Модест Бинья их засвидетельствовал, — я протянул королю подписанные показания моего друга; Джереми вздохнул и, машинально дотронувшись до живота, убрал бумаги во внутренний карман темно-синего сюртука.

— Так в чем тогда загвоздка? — Хенрик весело улыбнулся, его взгляд был затуманенным и мягким. Принц отлично проводил время, и его совершенно не волновало то, что для них с отцом приготовил кузен. — Давайте просто возьмем мерзавца за жабры, да и все.

— Загвоздок две, ваше высочество, — уважительно ответил я. — Первая в том, что мирр Дастин может заявить, что его оклеветали. Вы и сами знаете, как его любят в народе. Вашего отца и вас будут обвинять в том, что вы просто решили избавиться от деятельного и энергичного родственника, а это не пойдет вам на пользу. Нельзя сбрасывать со счетов мнение жителей королевства.

Король вздохнул и кивнул, соглашаясь. Хенрик отпил из бокала и спросил:

— А вторая загвоздка?

— Миррин Морави, — сказал я. — Путы, которые ее оковывают, начали разрушаться. Как-то закрепить их или наложить новые я не могу — как теперь выяснилось, это ее убьет. А я не хочу, чтобы она умирала.

Глаза Хенрика энергично сверкнули, он заулыбался с таким видом, словно понял, что здесь имеет место любовная интрижка. Иначе с чего бы мне так переживать за какую-то девчонку? Я не стал убеждать его в том, что это не так — это сейчас не имело значения.

— Он во всем прав, — коротко произнес король, и Хенрик понимающе кивнул. — Нам остается только есть приготовленное. А потом… Джон, вы уверены, что все пойдет так, как надо? Потому что я, сто бесов побери, не уверен. Вся эта магия-шмагия — это… — он пощелкал пальцами, и я сказал:

— Уверен, ваше величество. И вы тоже не сомневайтесь.

На следующий день начался второй этап конкурса. Повар, который бросал колпак на пол, сошел с дистанции после истерического приступа и почечной колики. Гости, которые вчера наелись супов, сегодня планировали, какое именно блюдо отведать. Повара, видно, решили превзойти самих себя. Один трудился над филе косули с ароматным сыром и гусиной печенью, второй жарил стейк из семги с морковью и имбирем, третий готовил лобстеров в яичном белке, четвертый укладывал на тарелку кальмаров с фенхелем, серыми лисичками и черной колбасой. Винтеркорн, который по-прежнему сидел рядом со мной, заметил:

— Вот такое карпаччо с гребешком и трюфелем подают в «Золотом вороне». Обязательно попробуйте, весь высший свет просто с ума сходит по этому блюду.

Кажется, Арно держался поближе ко мне, чтобы нейтрализовать, когда все начнется.

Майя со своей чинской свининой выглядела бедной родственницей в заплатанном платье на роскошном балу. По сравнению с остальными, ее блюдо выглядело незатейливым, почти примитивным, хоть я и не сомневался, что все выйдет исключительно вкусно.

Сперва она тщательно промыла и высушила свиную вырезку, потом нарезала ее брусочками и принялась готовить смесь для обжаривания из яиц, соли и крахмала. Каждый кусочек отправлялся в нее, а потом шел на разогретую сковороду. Повар за соседним столом, который готовил равиоли с пастой из брокколи и муссом из веенского краба, косился на Майю с презрительным сочувствием — дескать, куда ж ты лезешь, бедняжка, тут работают серьезные и солидные люди.

Обжарив мясо, Майя взялась за овощи: нарезала лук полукольцами, чеснок пропустила через пресс и отправила на сковороду обжариваться до золотистого цвета. Изредка она смотрела в мою сторону так, словно проверяла, здесь ли я еще или уже куда-то подевался. Огненный цветок в ее груди был небольшим, но плотным, его пламя горело сильно и ровно, и я видел, как медленно, но верно разрушаются цепи сдерживающего заклинания. Дастин о чем-то негромко говорил с королем, кивая в сторону Майи: видно, советовал уделить внимание простому народному блюду, а не затейливой высокой кухне.

В свою смесь Майя добавила мякоть нескольких помидоров и, убавив огонь, отправила в варево уксус, сахар и немного соли. Винтеркорн, который не сводил с нее глаз, негромко произнес:

— Думаю, ее пропустят в следующий этап. Принц Хенрик любит свинину.

— Замечательно, — кивнул я. — Пусть берет побольше.

Теперь мясо тушилось вместе со смесью. Повар, который укладывал на блюдо равиоли, что-то промолвил с нескрываемой язвительностью — Майя не ответила, но цветок в ней развернул лепестки еще шире. Специально провоцирует? Вряд ли, просто недоумевает. Артефакт ректора Сомерсета налился тяжестью в моем кармане, напоминая, что он здесь и готов к работе.

Прозвенел колокольчик, обозначая завершение этапа. Майя аккуратно выложила на блюдо рис, добавила к нему свинину и сделала шаг назад. Я ободряюще улыбнулся ей, показал большой палец — Майя улыбнулась в ответ.

Ничего. Не все так страшно. Однажды она будет рассказывать об этом конкурсе своим друзьям, не скрывая гордости и радости.

— Столько всего! — одобрительно произнес его величество, выходя к участникам, и я увидел, что Винтеркорн напрягся так, словно именно сейчас цепи Майи должны были разорваться. — Миррин Морави, вижу, у вас тут что-то несложное, но вкусное?

Майя залилась румянцем и кивнула. Кто бы мог подумать, что эта девушка — некромант, и в любую минуту она способна выплеснуть ту тьму, которая клубится в глубине ее души.

— Это чинская свинина, ваше величество, — негромко, но уверенно сказала она и снова бросила быстрый взгляд в мою сторону, словно по-прежнему испытывала страх и хотела убедиться в том, что я рядом. — Старинный рецепт, готовится быстро и просто. Свинина очень нежная, нисколько не острая. Попробуйте!

* * *

Майя

— Завтра будут десерты. Финал.

Мы с Джоном стояли на мосту, который перебегал через одну из бесчисленных столичных рек и речушек. Я удивленно думала: надо же, такой большой город, а в нем столько мест, где ты можешь остаться наедине со своими мыслями. Парки, сады, узкие улочки с фонариками над вывесками бесчисленных винных и кофейных погребков — все это было похоже на декорации спектакля. Шел снег, с каждой минутой становясь все гуще, город укутался в него, словно в пушистую шубу, нахохлился — пришла зима, и надо было дожить до весны.

Я верила, что доживу. И в то же время не верила. Его величество сегодня похвалил мою чинскую свинину, остальные повара язвительно улыбались, видно, строя предположения о том, кто я такая и как пролезла на конкурс, раз король настолько со мной добр, и я страшно боялась, что Дастин подойдет, скажет что-то непринужденное и спокойное, и это будет, словно взрыв, который сорвет мои оковы и выплеснет тьму. Я смотрела в его лицо — энергичное, живое, с каким-то доброжелательно цепким выражением — но не различала черт. Стоило закрыть глаза, и я видела лишь фигуру принца с серым туманом на месте лица.

Это было жуткое, призрачное ощущение. Я заглядывала в глаза своей смерти и не могла отвести взгляда, понимая: это не только моя смерть, и я должна сделать все так, как скажет Джон, чтобы ее крылья не расплескались над людьми.

Змея, которая по словам Анжелины, была у всех некромантов, ворочалась в груди, не давая дышать. Змея негромко, но уверенно твердила, что я должна слушать свою природу. Подчиняться тому, что меня наполняет — потому что это и есть моя настоящая жизнь.

Иногда мне хотелось заткнуть уши. Просто заткнуть уши и не слушать этот вкрадчивый мягкий голос, липкий, словно туман над болотами.

— Испечешь пончики? — спросил Джон. Я кивнула. Лучше думать о пончиках — если у тебя есть хороший пончик, то и все остальное постепенно пойдет на лад.

— Да. С клубничной начинкой. Как вы думаете, король меня жалеет?

Все это время Джон держался с несокрушимым спокойствием. Он, кажется, нисколько не сомневался в том, что все закончится без крови и жертв. Когда я была рядом, то это спокойствие передавалось и мне — поэтому не хотелось уходить. Не хотелось расставаться.

— Конечно. Его величество добрый человек. Он тронут твоей историей, — Джон неожиданно извлек из кармана пальто шоколадное печенье в золотистой упаковке и протянул мне. — Обещал тебя щедро наградить после всего этого.

— Завтра, — сказала я, чувствуя, как тело наполняется противным простудным ознобом и становится каким-то чужим. Сломанным, а потом починенным. — Завтра все это случится. Потому что когда же еще? Последний этап… — печенье задрожало в моих пальцах и едва не улетело вниз, в темную воду. Там плавали утки, оценивающе глядя в нашу сторону. Судя по тому, какими они были жирными, их здесь отлично кормили и без нас. — Как это все будет?

Джон ободряюще улыбнулся. Приобнял меня за плечи, и я подумала: уволюсь из академии. Открою свое дело, маленькую пекарню или ресторанчик. Тогда мы с ним сможем быть вместе без всеобщего осуждения.

Быть с Джоном… Сказал бы мне кто об этом месяц назад, когда я бегала по Веренбургу с коробом доставки за плечами — я лишь рассмеялась бы. А теперь… теперь все изменилось. Теперь я могла думать только об этом и надеяться, всем сердцем надеяться, что однажды…

Это не имело отношения к той любви, о которой пишут в книгах с желтыми обложками. Это было намного глубже, важнее и чище.

— Мы с Модестом полагаем, что все начнется после дегустации, — негромко ответил Джон так, словно разговаривал с самим собой и в очередной раз пытался все прояснить и разложить по полочкам. — Когда король и принц отведают твои пончики, то Дастин снимет цепи, и твоя тьма освободится и убьет их. После этого в заклинаниях, которые ты используешь, окончательно проявятся нити заказчика.

— Свидетельство, — задумчиво откликнулась я. Джон утвердительно качнул головой. Снег шел все гуще и гуще, и мне вдруг захотелось обнять мирра ректора — так, чтобы никогда не разжимать рук.

— Совершенно верно, — кивнул Джон. — Видишь ли, убить кого-то, чтобы занять трон — это нормальная, я бы сказал, традиция. Не осуждаемая. К тому же, в королевстве многие хотят видеть на престоле Дастина, а не Хенрика. Другое дело, что наши убитые не будут убиты. Когда нити его высочества проявятся в твоих заклинаниях, они оживут. Дастину будет просто некуда деваться.

Я улыбнулась. Правда восторжествует? Похоже на то. Должно же быть на свете место для правды и для любви.

— И Дастина возьмут с поличным, — сказала я. — А в том пузырьке, который вы мне показывали, как раз находится лекарство. То, которое позволит его величеству выжить.

Джон улыбнулся. И как я раньше думала, что он безжизненный и бесчувственный сухарь? Или он изменился потому, что у него теперь тоже тепло на душе?

— Вот видишь, — произнес он. — Ничего страшного не случится. Меня беспокоит только Винтеркорн. Думаю, он система безопасности для принца.

— Им не нравится, что вы здесь, — пробормотала я. Неудивительно — кому понравится сильный и опытный волшебник, который готов в любую минуту смешать все планы? — Дастин готовит какую-нибудь дрянь.

Джон снова кивнул. Я взяла его под руку, и мы неторопливо побрели прочь. Снег шел и шел, но снежные лебеди больше не появлялись. Город утопал в белых сумерках и наполнялся запахом вина с пряностями, кофе и надежд.

— Готовит, я в этом уверен, — неожиданно беспечно ответил он. — Не волнуйся. Я тоже сижу не с пустыми руками.

* * *

Джон

Этой ночью нам снова не удалось заснуть.

К двум часам ночи обитатели дворца все-таки затихли и уснули. До этого случился скандал, который разразился сразу же после ужина: двое поваров открыто выразили организаторам возмущение по поводу соплячки, которая участвует в конкурсе наравне с профессионалами, готовит какую-то деревенскую еду и еще смеет улыбаться, когда ее хвалят, в то время как ей следует и головы не поднимать перед порядочными людьми. Я невольно обрадовался тому, что мы с Майей зашли в крошечное кафе у парка и поужинали там — незачем ей было слушать гадости.

Майю сперва сочли любовницей принца Хенрика — вон как он улыбается, потом назвали родственницей Просперо Конти — вон как он обжирается, после этого решили, что она моя протеже — а иначе зачем мне сюда притаскиваться в середине учебного года, и в итоге сошлись на том, что она греет постель старой сволочи Винтеркорна — уж очень довольным он выглядит все эти дни.

Старая сволочь приключилась рядом и вкрадчиво поинтересовалась, в каких именно боевых заклинаниях хорош господин сплетник, потому что Винтеркорн немедленно вызывает его на дуэль, дабы восстановить честь и достоинство. Я стоял в стороне рядом со статуей античного бога хорошей погоды и с трудом сдерживал смех. Кажется, после общения с принцем Тао Винтеркорн открыл все очарование дуэлей и вошел во вкус.

На счастье незадачливого повара подоспела поддержка в лице еще двоих организаторов, Винтеркорна убедили уйти, но скандал не улегся, а перетек на третий этаж, где господа кулинары решили дружно отказаться от премий, если миррин Морави войдет в число победителей со своей стряпней, которую стыдно показывать на крестьянской кухне, не говоря уже о королевской. Я послушал еще какое-то время, убедился, что под шумок никто не затеял ничего дурного, и, помедлив какое-то время, отправился к себе.

Еще раз проверить артефакты.

Еще раз убедиться в том, что все готово.

Еще раз обновить слой защитных заклинаний — все это время Арно держался рядом со мной потому, что собирался убить, когда придет время, я в этом не сомневался. Я не знал, смогу ли уничтожить его, но вот причинить изрядный урон — да, это было в моих силах. Когда-то Огастас показывал мне особые, лично им разработанные заклинания, и я не сомневался: он никому больше не открыл их.

Я мог убеждать Майю в том, что никакой опасности нет, я мог делать все, чтобы завтра ни с кем не случилось ничего плохого, но я не имел права отрицать опасность. Все могло кончиться плохо. Дастин мог победить, убив дядюшку и кузена и казнив за это некромантку — надо же кого-то казнить. Как говорили древние, без этого не устоять государству. Отрицать такой вариант было бы очень глупо.

А еще глупее было отказываться от того, что сейчас прорастало в глубине моей души и наконец-то делало меня по-настоящему живым. То, от чего я отказался много лет назад, взяло и вернулось — и я, кажется, знал, что с этим нужно сделать.

Майя не спала. Открыв дверь, она потерла глаз и негромко призналась:

— Кажется, я уже никогда не смогу заснуть. Что случилось, мирр ректор?

— Я подумал и решил вас уволить, миррин Морави, — с улыбкой сообщил я. Майя удивленно посмотрела на меня, не понимая, почему я решил так поступить и почему сейчас улыбаюсь, как дурачок на весеннее солнышко. — Документы уже отправлены в академию. Вы там больше не работаете.

Майя со вздохом отступила, давая мне пройти в комнату. Здесь все тонуло в золотистых сумерках, свет маленькой лампы выхватывал открытую поваренную книгу на краю кровати, и я сам себе казался птенцом, который разбивает скорлупу яйца и освобождается.

— Я давно поняла, что с вами не нужно спорить, вы всегда делаете все так, как надо, — сказала Майя, глядя мне в глаза, и в ее взгляде не было ничего, кроме тепла и надежды. — Но сейчас… не понимаю.

На самом деле она все прекрасно понимала: просто боялась думать о том, что сейчас почти отрывало от земли нас обоих. Я поцеловал ее — осторожно, словно прикасаясь не к мягким девичьим губам, а к чему-то бесконечно хрупкому, к тому, что можно разрушить неаккуратным порывистым движением. На какое-то мгновение Майя окаменела, окончательно растерявшись и не зная, что делать. Я чувствовал, как ее наполняет дрожь и страх — а потом она откликнулась на мой поцелуй, и цветок в ее душе сжался в огненную точку, утонул, чтобы не подняться на поверхность.

Ей сейчас казалось, что она падает — и я летел куда-то во мрак снежной ночи вместе с Майей, понимая, что это единственное, что мы сможем сделать друг для друга.

Просто быть вместе. До конца, до последней капли.

Просто потому, что мы имели на это право.

Мое одиночество сгорало и устремлялось серым дымом в низкое зимнее небо. Наконец-то.

Потом мы лежали среди скомканных простыней, и ночь казалась бесконечной. Майя прильнула ко мне, задумчиво водя кончиком пальца по шраму на плече, который однажды оставил гаргунский змей, и негромко, словно боясь спугнуть что-то важное, призналась:

— Да, это стоило увольнения…

Я легонько стукнул ее по кончику носа. Майя рассмеялась.

— Ну а что, теперь мы просто люди. Можем друг друга любить и ни о чем не думать.

Я кивнул, понимая, что завтра в это время мы оба можем быть мертвы. Хочется планировать хорошее и верить в него — но нельзя сбрасывать со счетов плохое. Дастин никогда не производил впечатления дурака, и я понимал, что он приготовил для меня неприятные сюрпризы. Оставалось надеяться, что у меня хватит сил и опыта для того, чтобы им противостоять.

— Можем, — улыбнулся я.

Поцеловал ее — легко-легко.

Мы были всего лишь люди, и каждая минута этой снежной ночи принадлежала нам.