Глава 13

Богдан

— Здаров, дружище! Ты как? — спрашивает Павел, крепко пожимая мою руку.

— Нормально.

— «Нормально», — передразнивает. — А по виду не скажешь.

Здесь я с ним полностью согласен. Это обычная отговорка, потому что ничего нормального в моей теперешней жизни совершенно нет.

— Богдан, ты счастливый мужик. У тебя, вон, семья, дом, пес даже есть, — не унимается Павел, показывая на маленькое лохматое недоразумение с кучей разноцветных бантиков на голове, которое даже и собакой назвать сложно. Противно тявкающее, как резиновая детская игрушка, где попало писающее, и вечно путающееся под ногами создание. По крайней мере я уже несколько раз совершенно нечаянно имел неосторожность «отправить в полет» противную собачонку, решившую проскочить между моих ног, когда я проходил мимо.

— Как там ее? — спрашивает Павел. — Карамелька? Конфетка?

— Ириска, — называю кличку этого лохматого чудовища, скалившего свои мелкие зубешки на Бессонова.

— Точно! Ириска! У-у-у, зверюга.

Павел Бессонов — мой бывший одноклассник и лучший друг. По крайней мере, именно об этом свидетельствовали школьные фотографии, где на многих мы рядом. Сам же я этого ничего не помню, и знаю только из его рассказов, как, собственно, и всю мою прошлую жизнь.

* * *

Я очнулся в больничной палате, совершенно не осознавая кто я и как здесь очутился. Молодая девушка и Павел все время были рядом. Они приходили каждый день, и Паша рассказывал мне мое прошлое. Девушка все время держала меня за руку, с надеждой глядя на мое забинтованное лицо и голову. Я почему-то считал, что она моя младшая сестра, но она оказалась невестой. Невестой, которую я совершенно не узнавал. Как мне сообщили, я попал в аварию прямо накануне нашей с ней свадьбы, когда ехал в аэропорт.

— Паша, — позвал я друга, дразнившего собачонку моей жены.

— Бес. Ты всегда меня звал Бес, — снова напоминает мне он, а мне как-то странно называть его таким прозвищем. Павел никак не ассоциируется у меня с нечистой силой, а первый слог его фамилии, еще не повод обзывать человека. — А Пашкой называл, когда мы ссорились.

— Бес… — Я пробую на слух новое сочетание звуков, но никаких моих воспоминаний не появляется. — Ты так и не узнал, зачем я ехал в аэропорт?

— Нет, Дан. Ты ничего не объяснил, сказал, что все расскажешь потом, но…

— Ясно.

— Я думал, что ты опять опаздывал.

— Опять?

— Ну да. Первый раз ты реально опаздывал на самолет, и я в шутку предложил «задержать» рейс. — Бессонов работает авиадиспетчером в нашем аэропорту. — Правда, тогда он и так задерживался, но тебе я этого не сказал. Прости. За то ты верил, что я почти Бог…

— Меня точно не было в списках пассажиров? — перебиваю его самовосхваления.

— Точно. Я же тебе это уже говорил. Дан, у вас на утро была назначена регистрация, куда бы ты улетел? Если, конечно, ты не собирался свалить с собственной свадьбы. — Бессонов смеется своей шутке.

Только я не разделяю веселость друга. Сейчас он приходит в разы реже, чем раньше, но каждый свой выходной навещает меня, несмотря на недовольство моей жены.

Жены.

Я так и не смог привыкнуть к тому, что когда-то любил эту девушку. Дарья хорошая и добрая. Она не желала слышать никакие разумные объяснения, что такой, почти беспомощный калека, каким я стал, ей совершенно не нужен. Ее слезы и вера, что я обязательно ее вспомню, заставили меня согласиться на брак, который не состоялся исключительно по моей вине. И все бы ничего, ведь я сам видел доказательства в виде моих школьных фотографий, моих документов, подписей и прочего — все это говорило, что это моя жизнь. Только я ее совершенно не помнил, и словно проживал каждый новый день за какого-то другого человека, не испытывая при этом никаких чувств.

Мои кости срослись, гипсы сняли, и мне бы радоваться, что я вообще остался жив и не получил никаких физических увечий. Но такая жизнь, когда ты не помнишь себя, это не жизнь. По крайней мере, мне почему-то казалось, что я что-то потерял, что-то очень важное, но только что, вспомнить пока никак не удавалось. И, как бы я не мучил расспросами Бессонова, заставляя по многу раз повторять одно и то же, ничего, абсолютно ничего, не давало никакого толчка к моим настоящим воспоминаниям. Именно воспоминанием, а не тому, что я смог узнать.

Врачи тоже разводили руками и просили набраться терпения. Человеческий мозг, несмотря на развитые технологии, все еще хранил много неизученного, и не всегда «реагировал» так, как прогнозировали медицинские светилы. По моим показаниям никаких проблем не должно быть, но проблемы как раз были. И все, на что я мог рассчитывать — только на благоприятные условия, которые помогут мне вспомнить все.

Благодаря терпению Дарьи и ее отца я очень быстро разобрался с работой, которой занимался раньше. Единственное, до чего меня пока не допускали, оставались командировки, но про них Дарья ничего не хотела слышать. Хотя я сам был не против вырваться. Куда? Этого я не знал. Но здесь Дарья оказалась непреклонна. «Снова рисковать своим мужем я не собираюсь», — говорила она отцу. Игорь Алексеевич вздыхал, но был вынужден с ней соглашаться, и поэтому я все свободное время, которого у меня стало слишком много, был привязан к дому, где совершенно ничего не чувствовал.

* * *

Бессонов подходит к камину и берет в руки свадебную фотографию в серебряной рамке с гравировкой «Вместе навсегда», долго разглядывает что-то в ней, а потом поворачивается ко мне.

— Даша здесь такая счастливая, — замечает он. — Она очень долго ждала эту свадьбу.

Да, Дарья, и правда, тогда была счастлива за нас обоих. Я же совершенно не понимал, что происходит. Вроде бы все правильно, и в то же время — противоестественно.

На полную реабилитацию после аварии у меня ушло больше четырех месяцев. Врачи, все как один повторяли, что я родился «в рубашке» и только благодаря чуду, вообще, остался жив. Все это время Даша была всегда рядом. Такая жертвенность с ее стороны, действительно, говорила об очень глубоких чувствах. И мне ничего не оставалось, как «поверить», что и у меня к ней были такие же чувства.

Скоро полгода как мы женаты. Наша свадебная церемония прошла не с такой пышностью, с какой была запланирована в самом начале. Так сказал мне Игорь Алексеевич. Намного скромнее. Но Даша радовалась даже этому. Я передвигался уже сам, но еще при помощи трости, которая, кстати, видна на фотографии. Сама Даша считала трость солидным дополнением к моему свадебному костюму.

За прошедшее время счастья в нашей семье не прибавилось. Дарье очень быстро надоело сидеть дома. Да и собеседник из меня не самый душевный, учитывая, что общих тем для разговоров у нас с ней не было. Она оптимистично делилась планами на будущее, а я пытался понять, что же нашел в ней тот, прошлый я, раз так любил, собираясь жениться. Дарья очень красивая девушка, но даже ее молодое соблазнительное тело, не вызывало внутри меня никаких откликов. На мой вопрос: «Были ли мы с ней близки?» я получил утвердительный ответ, и Даша, облизав свои пухлые губы, обольстительно улыбнулась.

— Я уверена, что ты все вспомнишь, дорогой, — шептала она на выдохе. — А если нет, то у нас впереди целая жизнь, чтобы начать все сначала.

Только «все начать сначала» у меня не получилось, и чем больше проходило времени, тем сильнее мы отдалялись друг от друга. Я начал пропадать в офисе, работая над новым проектом, раз курировать уже запущенные из-за своей «подписки о невыезде» теперь не мог. Всем этим теперь пришлось заниматься Игорю Алексеевичу, а мне вместо него оставаться на месте. Дарья несколько раз приезжала в офис, напоминая о конце рабочего дня, но быстро устала возвращать заработавшегося мужа домой, а в последний месяц и сама частенько задерживалась у подружек.

— Дан, может, вам ребенка завести? — Вдруг предлагает Бессонов. — Дети обычно скрепляют отношения.

— Паша, Дарья сама еще, по сути, ребенок, и у нее уже есть Ириска.

Моя жена так мечтала об этой зверушке, что, когда это недоразумение появилось в доме, ее счастью не было предела. Даша первую неделю носилась со своей собачонкой как с грудным младенцем, но постепенно азарт пропадал, а сейчас Ириска все чаще оставалась дома одна, а Даша забывала с ней даже погулять. И я не уверен, что и ребенка не будет ожидать та же участь.

— Нет, ну а что?

— Все забываю спросить, а ты сам почему не женат? — Вопрос бестактный, но, учитывая, каким бестактным был его совет, и мою амнезию, то мы почти в расчете.

Павел не мигая смотрит на меня, но это не ответ. Его прошлого я тоже не помню.

— Я был женат. Мы развелись.

— А дети есть?

— Нет.

— Но при этом ты мне советуешь, что ребенок укрепит мой брак?

— Тут другое, Богдан. Даша тебя любит.

— Это мне говорили. Все. А я… Я любил ее? — спрашиваю у того, кто назвался моим лучшим другом.

— Наверное, раз вы собирались пожениться, — отвечает Бес, но я все равно замечаю секундную паузу перед ответом.

— Наверное? — Цепляюсь за слово.

— Не знаю, Дан. Ты в последнее время так редко бывал в городе, что мы почти не виделись. Когда я упрекнул тебя в этом, ты ответил, что после свадьбы у нас будет время обо всем поговорить.

— И что, я ничего не рассказал тебе о своей невесте?

— А что про нее рассказывать, если Даша все время была рядом с тобой.

И снова тупик.

Бессонов ставит на место фотографию, и между нами повисает молчаливое напряжение. Павел собирается уходить. Не останавливаю его. Возможно, с моей стороны это выглядит неблагодарным, ведь все время, пока я находился в больнице, он постоянно поддерживал меня и помогал. Но сейчас я испытываю единственное желание — остаться в одиночестве. Хотя и оно мне мало чем может помочь. Как бы дико не звучало, но мне ужасно хочется «выйти из себя», избавиться от того, в ком я неожиданно оказался и уже тогда все начать с чистого листа. В последнее время меня очень часто посещает мысль снова поехать в аэропорт. Мне кажется, что только там я смогу найти ответы на интересующие меня вопросы.

Я слышу заискивающий голос Елены Васильевны. Она разговаривает по телефону с мужем, которому опять пришлось вылететь по работе. Моя, вроде как, теща шикает на жалобно скулящую Ириску, и, судя по стихшему разговору и скребущим по паркету звукам, закрывается от собаки в комнате. Вряд ли Елена Васильевна выйдет с ней на прогулку. Жалею несчастное создание, поднимаюсь из кресла, в котором бесцельно просидел все время после ухода Бессонова, цепляю на поводок несчастную животинку и выхожу с ней на улицу.

Ириска, привыкшая бегать по двору, торопится сбежать, но смешно плюхается, натянув поводок до предела. А вот нечего! Ловить ее потом я не собираюсь.

Прогулка с непослушным чудовищем немного отвлекает, и я совершенно не замечаю времени. Свежий ветер, чистое небо дают ощущение свободы. Но, увы, нужно возвращаться в коттедж Новицких, который так и не стал мне домом. Почему-то даже в больничной палате мне было комфортнее, чем в этом красивом, похожим на особняк доме. Я несколько раз ездил в свою квартиру, несмотря на вроде бы разумные убеждения Даши не делать этого без нее. Нет, не назло, а скорее из упрямства. Но не увидел ничего, что вызвало бы хоть какие-то воспоминания. Обычное холостяцкое жилище. Мой телефон тоже не дал никаких подсказок. В основном были контакты по работе, как в телефонной книге, так и в галерее.

Ириска под конец прогулки выдохлась и мне пришлось сдаться — взять на руки и нести эту симулянтку домой. Надеюсь, она набегалась и не будет путаться у меня под ногами. Открываю дверь и от услышанного застываю на пороге.

— Тебе нужно радоваться, что он ничего не помнит, — доносится из гостиной голос Елены Васильевны.

— А если вспомнит? — переспрашивает Дарья.

— Молись, чтобы не…

Ириска, услышав свою хозяйку, тявкает, и разговор резко обрывается.

Опускаю вредную собачонку на пол и наклоняюсь, делая вид, что снимаю обувь. В прихожую тут же вылетает Дарья.

— Богдан! — Выдыхает мое имя. — Где ты был? Я уже начала волноваться, что ты… заблудился.

Выпрямляюсь и смотрю на Дашу. Взгляд напуган, на щеках румянец. Вручаю супруге ее собаку.

— Ириску выгуливал. Ее нужно помыть. — С беспечным видом наивного дурака прошу свою жену.