Глава 14

«Молись, чтобы не вспомнил». — Слова до сих пор звенят у меня в голове, отдаваясь резкой невыносимой болью. Значит, все ложь. Ложь. Ложь! Но если это ложь, то что тогда правда? На этот вопрос у меня, к сожалению, нет ответа.

— Богдан, — тихо зовет Дарья. — Все в порядке?

Не хочу не видеть, не слышать ее. Никого.

— Да. Жутко болит голова, — отвечаю, стараясь не выдать себя ни голосом, ни взглядом.

— Давай, помогу. — Холодные пальцы касаются моей шеи, чтобы сделать массаж, а мне кажется, что они тянутся, чтобы придушить.

— Не нужно. — Резко отстраняюсь и встаю. — Меня тошнит. — Провожу рукой по горлу, словно хочу скинуть неприятные ощущения.

— Тошнит? Ты что-то съел?

— Нет. Вероятно, давление подскочило.

Наверняка, так и есть, потому что от такого напряжение не только давление подскочит.

Почему? Ну, почему я ничего не могу вспомнить?!

— Может, скорую? — волнуется Даша, и на секунду мне кажется эта мысль спасительной.

Уехать в больницу. Да хоть куда, лишь бы подальше из этого огромного дома, ставшего моей тюрьмой. Но тогда у меня не останется ни малейшего шанса что-либо узнать.

— Не нужно. Я отдохну, и все пройдет, — отвечаю, надеясь, что меня оставят в покое.

— Хорошо. Я принесу тебе чай.

Дарья выходит из комнаты, и мне становится легче дышать.

«Молись, чтобы не вспомнил», — снова звучит в голове.

С силой сжимаю виски и лоб, что самому кажется — еще чуть-чуть и череп расколется. Только никакого результата, кроме пульсирующего давления, такой «массаж» не приносит.

Все ложь. А я оказался в липкой паутине обмана, и выпутаться из нее нет никакой возможности. И чем больше я буду дергаться, тем сильнее увязну во всей этой лжи.

В комнату заходит Дарья. На моей жене черный атласный халатик, затянутый на талии узким поясом. Ткань соблазнительно облепляет стройную фигуру, но мой взгляд прикован к ее лицу и кружке с янтарным напитком.

— Я принесла тебе чай. Холодный, как ты любишь.

— Спасибо. — Выдавливаю слова благодарности, беру чашку из рук Дарьи и подношу к носу. — Что здесь?

— Успокоительный травяной сбор, который прописали тебе врачи, — получаю ответ. — Забыл?

Нет. Я просто никогда не интересовался, а слепо доверял тебе.

— Наверное. Спасибо. — Подношу чашку к губам.

— Я в душ, — сообщает Даша и выходит из комнаты, бесшумно прикрывая за собой дверь в ванную.

До меня доносится звук льющейся воды и негромкой музыки. Даша всегда принимает душ под музыку. Но сейчас это дико раздражает.

Нюхаю еще раз настой, и понимаю, что пить эту дрянь у меня нет ни малейшего желания. Осматриваюсь на предмет, куда можно вылить эту гадость, но в комнате нет ни одного живого растения. Стоят два ярко-фиолетовых стеклянных вазона-ладьи с искусственными орхидеями. Даже цветы здесь и те ненастоящие.

Подхожу к окну и тяжело вздыхаю. Мокрое пятно на идеально чистой тротуарной плитке будет выглядеть нелепо. Что ж, ничего не остается, как «полить» несчастный фаленопсис. Он все равно пластмассовый, так что ничего ему не сделается. Поднимаю «корневой ком» с орхидеей, выливаю чай и опускаю бедолагу на место. Ставлю кружку на прикроватную тумбу и закрываю глаза, хотя на сон нет ни намека.

Я снова и снова прокручиваю в памяти все, начиная с момента, когда пришел в себя, и вплоть до сегодняшнего дня. Восстанавливаю все, что узнал, выискивая в полученной информации мельчайшие детали или несостыковки. Но их нет. Все настолько безупречно и правдоподобно, что придраться мне совершенно не к чему. Но не мог же я ослышаться? Мне только слуховых галлюцинаций не хватало для «полного счастья». Нет, не мог. Я четко слышал диалог. Значит, во всей этой идеальной картине есть ложь. И мне нужно во что бы то ни стало узнать, что, а главное — зачем, Дарье нужно было лгать.

Шум воды стихает, и через некоторое время Даша выходит из ванной. Закрываю глаза, делая вид, что сплю. Чувствую, как матрас прогибается, когда моя жена ложится рядом.

— Богдан, ты спишь? — спрашивает еле слышно.

Оставляю вопрос без ответа. Пусть думает, что уже сплю.

— Спит, — отвечает сама себе и меняет положение, ложась полусидя. Судя по полоске света, Даша включила телефон. Звук выключен, но я слышу, как она клацает маникюром по стеклу экрана.

Время приближается к трем часам ночи (на электронном табло часов, стоящих на моей прикроватной тумбе, два пятьдесят четыре), но свет от экрана до сих пор горит. Да и я, как ни странно, не могу заснуть. Только вот, если Дарья может утром поспать, то мне придется вставать. Разворачиваюсь в ее сторону, и моя жена поспешно опускает телефон, пряча его под подушку. Чувствую вибрацию на постели. Даша поворачивается ко мне спиной и, скрывая телефон под одеялом, видимо, читает сообщение. Издает негромкий смешок и быстро выключает экран. Айфон снова отправляется под подушку, а Дарья, перевернувшись на живот, шумно зевает и буквально через несколько минут, я слышу ее ровное, глубокое дыхание.

Лишь под утро я тоже забываюсь коротким, тревожным сном. Женский голос, такой знакомый, пытается мне что-то сказать. Образ ускользает… Хочу увидеть ее… Но сигнал будильника выкидывает меня из моего сновидения. Лежу, боясь пошевелиться. Восстанавливаю в памяти кусочки из моего сна, чтобы потом подумать, что они могли значить. Потому что это первый раз за все прошедшее время, когда мне что-то снилось. Но этого чертовски мало, чтобы сложить хоть какую-то картинку.

* * *

Как же много может значить одна случайно услышанная фраза. Теперь я уже совсем по-другому смотрю на то, что до этого казалось мне вполне естественным. Сложно верить тем, кто изо дня в день лжет, глядя тебе в глаза.

Именно это мне хочется сказать «заботливой» Елене Васильевне, сокрушающейся, как она сожалеет, что моя память до сих пор не восстановилась. В матери Дарьи пропадает такой талант, который есть далеко не у каждого актера.

— Богдан, вы с Дашенькой уже так давно никуда не ходили. — Заходит издалека моя теща.

«Не только никуда не ходили, но и давно уже не спим вместе. Но, видимо, ваша дочь не все вам рассказывает».

— Может, в ресторане бы вдвоем посидели? Раньше…

Меня передергивает от этого слова, и мое движение не ускользает от внимания Елены Васильевны.

— Прости! Не хотела тебя задеть…

— Боюсь, что ничего не получится, — бросаю сухо. — Игорь Алексеевич просил помочь с последней проверкой. А поскольку пока я помню не все тонкости, — особо выделяю интонацией временной союз, но мой намек остается незамеченным, — то мне нужно еще раз просмотреть некоторые рабочие моменты, чтобы быть уверенным и не подвести начальство.

— Ой, это начальство вечно все преувеличивает, — беспечно отмахивается Елена Васильевна. — Никуда ваша работа не денется, а Дашенька скучает…

«Как-то не заметно, чтобы Дашенька сильно уж скучала. По крайней мере, ей точно есть с кем общаться по ночам».

— От меня тут мало, что зависит, Елена Васильевна. Вылет завтра.

— Что? Какой вылет? Куда? На сколько дней? — Один за другим сыпятся вопросы, а на безупречном лице проскальзывает настоящий испуг.

— Я не уточнял на сколько, — лгу, глядя прямо в глаза. Вот правду говорят, с волками жить… — Вам лучше спросить это у своего мужа, — смело предлагаю, зная, что она точно не станет этого делать.

Все совершенно не так. Но, как я уже выяснил, Новицкий никогда не обсуждает с женой свою работу, поэтому я без малейшего зазрения совести использовал его в своих целях, напросившись в «помощники», хотя помощник из меня так себе, но надо же как-то восстанавливать пробелы.

— Игорь же прекрасно знает, что тебе не стоит…

— Не волнуйтесь, Елена Васильевна. Я чувствую себя прекрасно. В последнем результате МРТ все показатели в норме. Тем более, я почти уверен, что оказавшись в привычной среде, мне будет легче вернуть остатки памяти.

— Остатки? — хмурится Елена Васильевна.

— Да. Некоторые моменты я уже вспомнил… — Раз меня здесь держат за идиота, пусть и на себе попробуют это состояние.

— Но ты ничего не говорил… — произносит растерянно. — Это… Это так… неожиданно и трогательно… — лепечет.

«Трогательно — это точно. «Тронуться» однозначно можно».

— А Дашенька знает?

— Конечно. — Оказывается, лгать несложно. Особенно тем, кто заслуживает к себе такого же отношения. — Я не говорил ей только про поездку, чтобы не «расстраивать» заранее.

Хотя сам очень хочу посмотреть на реакцию своей супруги.

— Ну как же так, Богдан? — произносит с укором. — А если…

— Не волнуйтесь, Елена Васильевна. Все будет хорошо. Но я очень надеюсь на вашу помощь, — доверительно смотрю прямо в глаза. — И хочу попросить…

— О чем угодно! — соглашается поспешно.

— Присмотрите за Дашей. Пожалуйста. Пока меня не будет. — Старательно изображаю самого примерного мужа и зятя.

Я замечаю, как моя теща выдыхает.

— Конечно, присмотрю. На этот счет можешь не волноваться.

Самое интересное, я совершенно не волнуюсь. Ни о чем. Я уже сам понимаю, что еще немного и соберу все необходимые элементы.

Вечером меня ожидает первый семейный скандал. «Заботливая» мама доложила своей дочери о нашем с ней разговоре. Даша категорически против любых моих поездок, о чем заявляет прямо. Моя женушка готова на все, лишь бы не выпускать меня из дома, начиная от угроз и заканчивая симуляцией состояния, близкого к обмороку. Спокойно предлагаю супруге попить чай, который стоит на моей тумбе, и который она регулярно мне заваривает перед сном.

Лицо Дарьи становится белее мела. Я не знаю, что содержится в том чае, но то, что мои мысли стали яснее, как только им стал «питаться» фаленопсис, однозначно.

— Мне уже лучше, — произносит Даша, делая над собой усилие.

— Тогда я еще поработаю. — Находиться с женой в одной комнате становится невыносимо, а прикинуться спящим у меня уже не получится.

* * *

На улице льет как из ведра, но это нисколько не сказывается ни на моем состоянии, ни на настроении. Дарья слоняется тенью и своим бескровным цветом лица похожа на привидение. Я думал, она проспит, как обычно, до обеда, а я спокойно исчезну из этого дома. Я решил, что сюда не вернусь, и при возвращении перееду в свою старую квартиру. Переехать можно было и раньше, но я надеялся, что смогу что-то узнать. Но, увы. Кажется, всех устраивало мое состояние тупого болванчика.

Дарья встает, чтобы проводить меня. Какой героический поступок с ее стороны! Но это меня тоже мало заботит. Я весь поглощен последними отчетами, которые пришли на факс сегодня утром. Допиваю горячий кофе, который с некоторых пор готовлю себе сам, и спешу на выход.

— Богдан, ты не взял зонт, — окликает Дарья и протягивает мне необходимый предмет.

— Обойдусь. Спасибо.

— Ты уверен, что рейс не отменят? — спрашивает, нервно теребя тонкие пальцы.

— Все возможно. — Бросаю коротко и выхожу.

Жадно вдыхаю свежий воздух, как глоток свободы, и сажусь в такси. Снова утыкаюсь в документы и не замечаю, как доезжаю до аэропорта. Рейс переносят на два часа. Подхожу к панорамному окну и любуюсь на вид.

Дождь уже перестал, но черное небо нет-нет и разрывают вспышки молний. Зрелище настолько потрясающее, что я, как завороженный, восхищаюсь им. До меня долетают обрывки разговоров пассажиров, таких же ожидающих как и я. Кто-то говорит, что при такой погоде самолет не выпустят. Кто-то спорит, что уже вылетал и в грозу, и в дождь и попал в турбулентность, а кто-то замечает, что дожди могут идти месяц, и никто столько времени задерживать вылеты не будет.

Наконец, объявляют посадку.

Автобус бесшумно движется по дорожному полотну, а я взглядом вгрызаюсь в каждую мелочь, надеясь «найти себя». Не спешу подниматься по трапу, а вдыхаю в себя воздух с запахом озона и влажного бетона. Задерживаюсь, взявшись за поручень трапа, и оборачиваюсь назад.

Вспышка. Еще одна. Они такие ослепительные, что невольно чувствуешь себя ничтожеством рядом с разыгравшейся стихией. Изломанная светящаяся полоса разрезает небосвод так близко, что кажется, искровой разряд попадает прямо в меня. Рефлекторно закрываюсь рукой и зажмуриваю глаза. Острая боль простреливает с головы до ног, и я, покачнувшись, начинаю оседать. В висках буквально искрит от всплывшего воспоминания…

— Мы разобьемся? — Женский голос звучит обреченно, а серо-голубые глаза смотрят на меня с мольбой и надеждой. Словно от моего ответа зависит, что произойдет дальше.

— Нет, — отвечаю уверенно и беру в свою руку тонкие холодные пальчики, которые тут же хватаются за нее, как за спасение.