Глава 48

Нашему примеру последовали и другие соседи. Держа в руках свечи, мы сумели различить лежащий возле крыльца соседнего дома силуэт тела, а рядом с ним невменяемо орущую женщину. Она стояла прямо на коленях на земле, а ее голова покоится на груди покойника.

Это были те самые соседи слева, через дом которых давным-давно мы с Глашей бегали утрами по делам, втайне от моего мужа. А с соседом я перекинулась парой слов, когда рассказывала про кучу в детской песочнице и пообещала ему такую же под дверью. Вот совсем же недавно разговор был.

Распихивая соседей, мы с Глашей, пытались пробраться поближе. Все же странные люди. Стоят кружочком и молча смотрят на чужое горе.

«Ножом его пырнули, в кабацкой драке», – донеслись до меня обрывки фраз.

– Дайте пройти, – я с раздражением прокладывала себе дорогу локтями. – Ну-ка вставай с земли. Держись за меня крепче, – подобравшись ближе, я попыталась поднять женщину. Глаша – воды!

Старуха опрометью рванула к нам в дом.

– Соседи, помогите покойного занести в дом. Негоже ему на земле лежать. Глаша, готовь для него место.

Несколько приказов, и картина вокруг поменялась. Вместе со мной присели на корточки женщины и оттащили вдову. Мужики, приноровившись, подняли тело и занесли в дом.

Соседки поглядывали на меня, но без злобы. Скорее, открывая новую меня для себя. Они до моего появления стояли и не могли сообразить, что делать. А я явилась и по-хозяйски раздала указания. И вроде как всем легче стало. Во всяком случае, появилась та, на кого все и свалят в случае чего.

– Кормилец! Да на кого же ты нас остави-и-и-ил! – завывала соседка.

– Подымайся, Паша, пойдем в дом. – Соседки пытались унять, успокоить вдову.

Та уже не орала от горя, а страшно выла, словно раненый зверь, и от этого даже у меня стыла кровь в жилах. Безысходность и всепоглощающее горе.

– Завтра я позову отца Онуфрия. Попрошу почитать над… Как его звали? – обратилась к вдове, пытаясь вернуть ее в реальность.

– Макар. Макарушка мой родненький, – ответила она, всхлипывая.

Воду наотрез отказалась пить. Ей бы травок каких успокоительных… Я подозвала Глашу и велела заварить.

– По Макару читать Псалтырь попросим, – продолжила я между тем, обращаясь к вдове. – Завтра я пошлю Глашу на кладбище договариваться насчет могилки. Да к столяру, пусть гроб продаст.

– Денег-то нет! – пуще прежнего принялась рыдать вдова. – Мы только на выкуп родителей в деревню отправили. Макар так радовался, вот и пошел в кабак тот злосчастный… На что родного моего хоронить? И как мы без кормильца?

Ее тирада прерывалась всхлипами и слезами, а в конце Паша вновь завыла.

– За деньги не переживай, у меня есть. Да и соседи на что? Кинем клич, понемногу, но все скинутся. Попей воды, Паша.

Я зыркнула на свою старуху, и та торопливо поднесла к губам вдовы кружку с водой.

– Вот хорошо, пойдем в дом.

Часа через два соседки начали расходиться. Под иконами сдвинули две лавки. Положили на них тело. Помолились, и по домам. Завтра у них новый день и новые заботы. А вот для Прасковьи новый день не наступит. Она продолжала тихонько выть и растирать красное, опухшее от слез лицо.

За время, что отвлекала ее разговорами, я выяснила, что ей сорок два года. Пятеро детей. Всех содержал муж. Они на пару продавали на улице пирожки. Вернее, Прасковья пекла, а муж ходил с лотком и продавал их. Старший сын – на подхвате. Долго копили деньги, чтобы выкупить родителей мужа у барина, и вот собрали. Макар очень радовался, рассчитывал, что будут жить вместе в Москве. Отец будет столярным делом заниматься, у него руки – золотые. А вот ты посмотри, как все обернулось.

– Видно, судьба такая – обратно в деревню возвращаться, – вздыхала она время от времени. – Опять мы там, а Макарушка мой здесь? – И вновь в слезы.

Как ее оставить в таком состоянии? Мы не подруги, да я с ней впервые в этот вечер заговорила, но такое горе объединяет и перекрывает всю прежнюю вражду. Вот мы с Глашей и остались утешать ее. Домашние ее попрятались по углам. Старуха, что помогала нам с побегом, не выходила из закутка кухни. Дети, наревевшись, ушли спать.

Я уговорами влила в Прасковью две большие кружки отвара. И лишь под утро она начала успокаиваться. Мы с Глашей, опять же уговорами, уложили ее спать. Помолились, и я пообещала вернуться утром, чтобы начать ей помогать с похоронами мужа.

– Ты ей свои деньги, штоль, отдашь? – пока шли три метра до дому, шипела на меня Глаша. – Даже не вздумай. Она столько гадости про тебя говорила. Плевалась вслед.

– Я уже все решила. Что Паша делала – навсегда с ней останется. А мои дела со мной. Ольге, по всей видимости, опять придется подождать с отдачей долга. А ты вот что. Все слышала? Завтра поутру бросай все свои дела и иди на кладбище – договаривайся. И потом про гроб все узнай. Если денег нам не хватит… А их не хватит, пойдем завтра по соседям. Еще собери женщин, обмыть покойника и приготовить. А я завтра к отцу Онуфрию пойду. И Прасковью с собой возьму, чтобы дома с ума от горя не сошла. Днем подумаем, может, детей ее к нам на время заберем? Что думаешь?

– А ничего я не думаю. Ты уже все решила. Что тебе мнение старухи? – обиженно ответила Глаша.

Сил нет с ней спорить, переубеждать, напоминать, что смерть стирает все границы, и мы просто обязаны помочь соседке. Так издревле повелось, и на том Русь стоит. Но я только махнула рукой.

– Глаша, не серчай на меня. Плохо мне, тяжело. Давай после поговорим.

По-доброму обняла старуху, прижала на мгновение крепко-крепко к себе. И она тоже обняла меня. Что-то пробубнила. Но уже без желчи, без обиды. Видимо, просто для того, чтобы последнее слово оказалось за ней. Пусть так, если ей от этого легче. А я спать. Потому что уже через пару часов подъем и вновь бег по пересеченной местности.