Глава 59
Женщина, на вид ей около сорока лет, худая, одетая буквально в обноски, вытирала слезы с лица и шептала только одно:
– Не могу больше. Сил моих нет. – закрыла лицо руками.
– Здравствуйте. Что здесь происходит?
Я видела горе на лице незнакомки. Но после нападения полюбовницы мужа, опасалась чужаков на своей территории. Поэтому вопросительно посмотрела на Пашу.
– Знаю я ее. Зина это. Когда у нас выпечка оставалась, мы ей относили. Мужик у нее непутевый, все пропивает, детей кормить нечем, вот и помогали чем могли.
– И что она делает у моего порога? А дети где?
– Дети у тебя. Их Мотя кормит. А она вот ревом ревет, ей рассказали про тебя, она детишек в охапку и сбежала от пьяницы.
Ну, спасибо тебе, Елена Овсянникова! Растрезвонила про меня на всю Москву, вот и первые ласточки полетели.
– Здравствуйте, – обратилась к напуганной женщине.
Она слушала наш разговор и сжималась в комок, опуская плечи все ниже, а после моего приветствия метнулась ко мне, упала на колени и обхватила руками мои ноги.
– Не гони, матушка. Некуда нам с дитями податься, помрем все под забором, – и опять ударилась в слезы.
– Плакали наши денежки… – себе под нос пробурчала Глаша, проходя мимо.
– Не надо слез. Поднимись, пойдем в дом. Нечего соседей пугать.
Те и правда повысыпали из своих домов и присматривались к нам. Пора бы деньги с них начать собирать за представления. Практически два-три раза в неделю у меня что-то случается. Что бы они без меня делали? А сейчас вон сколько поводов для разговоров. Это хорошо, что они читать не умеют и газетными новостями не интересуются. Но если так и дальше пойдет…
– Я все-все умею, могу в прислуги пойти, стирать, убирать, и детки мои тихие, много не едят…
Последняя фраза резанула по живому. Это как надо было затравить мать, чтобы она такое сказала про своих детей? Да кто способен довести ее до такого? Только ирод, наподобие моего покойного мужа. Тьфу на него.
– Порешаем, – я отмахнулась от ее слов и вместе с Пашей завела ее к себе домой.
За столом сидели три «воробушка»: девочка, по виду ровесница моей Феодоры, паренек постарше, почти как мой Костя, и подросток, лет десяти. Но они были столь худы, тряпье свисало с плеч, что запросто могли оказаться возрастом старше.
Возле них хлопотала Мотя, подкладывая пироги и наливая в кружки молока. Приговаривая, чтобы не стеснялись, ели досыта. Хвалила за аппетит.
А напротив этой троицы сидели мои. Феодора разглядывала пополнение с подозрением. Руки сложила на груди, щурила глаза и провожала каждый кусок тяжелым вздохом. Костя смотрел миролюбиво, скорее, изучал, к кому первому подкатить с разговорами.
Маленьким Сеней они уже наигрались. Да и много ли от того игр? Поэтому новенькие дети в доме вызвали ажиотаж и живой интерес.
– Всем здравствуйте. Давайте будем знакомиться. Меня зовут Марья, и я здесь хозяйка.
Говорила я с улыбкой, негромко, обращаясь к «воробушкам», а они вздрогнули. Девочка, потянувшаяся было за пирогом, резко одернула руку. Средний отодвинул от себя кружку с молоком и проводил ее голодным взглядом. А старший пододвинулся ближе к малышне.
– Деточки, поздоровайтесь с Марьей, – произнесла Зина, а дальше случилась страшная, безумная сцена.
Дети перепрыгнули лавку и упали на колени мне в ноги, все втроем, и так замерли.
– Да вы что? Зачем? – опустилась я рядом с ними, хватая ртом воздух. – Поднимитесь, я же просто хотела узнать, как вас зовут. Все же нам вместе придется жить, знакомиться следует.
У меня вовсю катились слезы. Это какая тварь выучила так приветствовать взрослых? Убить за такое мало.
Мотя прикрыла рот руками и тихонько подвывала, Глаша что-то прошептала и, повернувшись к иконам, крестилась. Я гладила спины детей и уговаривала подняться, сесть за стол. А у самой слезы лились в три ручья.
И только моя дочурка смотрела с чувством удовлетворения и превосходства на несчастных. Даже у Кости от увиденного приоткрылся рот, а глаза расширились. Вот чего-чего, а издевательства над детьми покойный муж себе не позволял. Поэтому и не знал сын, как реагировать на такое вот раболепство.
На помощь пришла Зина и уговорами вернула детей за стол, после чего уселась с ними рядом.
Комок застрял у меня в горле. Смесь ненависти к обстоятельствам, в которых росли эти дети, и бессилия. Ни я, ни даже сама Кошкина не сможет противостоять закону, который на стороне отца, и рано или поздно детей придется ему вернуть. Вот в чем состоял весь ужас! И этого, к сожалению, не избежать.
Я залпом выпила кружку холодной воды, проглотила слезы и присела за стол.
– Значит, так. Вы все останетесь жить у меня. Размещайтесь на мужской половине. Паша, поди по соседям, попроси одежду на старшего, а младшим я найду у своих детей.
Феодора при этом недовольно фыркнула. Ничего, я позднее ей все объясню.
– Ага, бегу, – отмерла соседка, стоящая у порога, и стремглав бросилась за дверь.
– Мотя, готовь печь, наших новых жильцов следует помыть. А, постой…
Меня озарила мысль.
За стенкой, в прачечной, жарко натоплено и вода имеется, и мыло. Там их и следует мыть, всех четверых.
– Беги за Таней. Пусть придет.
Таня девка толковая, ей проще показать, чем рассказывать, что к чему. Мне оставалось только собрать постельное белье, одеяла да подушки для них, ну и подтопить печь, чтобы просушить мужскую половину.
Я повернулась к семейству:
– Все разговоры завтра. Сегодня вас помоем, переоденем в чистое да спать уложим. Ничего не бойтесь. Я вас в обиду не дам.