Глава 8 Без частного соглашения

Торвальд предложил Савине вернуть дочь на четыре часа в неделю, если она отдаст ему поместье навсегда.

Предложение лежало перед нами на столе переговорной Высокого суда. Семь страниц, две печати, место для подписей. В первой статье Савина отказывалась от управления приданым и всех требований о компенсации. Во второй соглашалась не оспаривать вывод Брачной палаты. Только в пятой появлялась Мира: отец разрешал матери две встречи по два часа, мог менять место и время «с учетом семейной необходимости» и оставлял за собой право приостановить общение при вреде репутации рода.

Савина прочитала документ полностью. Я сидела рядом и не комментировала каждую строку. Напротив расположились Торвальд, его поверенный и Адела. Ранар находился у дальней стены как хранитель печати, которую стороны должны были приложить в случае соглашения. Он не имел права советовать ни одной стороне.

— Где будет жить Мира? — спросила Савина.

— В главном доме, — ответил Торвальд. — Как жила раньше.

— Кто решает, когда встречи вредят репутации?

— Семейный совет.

— То есть твоя тетка.

Адела вмешалась:

— Совет состоит из семи человек. Не превращай устройство рода в личную ссору.

Савина вернулась к документу.

— Если я подпишу сегодня, когда увижу Миру без наблюдателя?

— В воскресенье, — сказал Торвальд. — Можешь провести с ней четыре часа в городском доме.

— Дом принадлежит «Северным складам».

— Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

Поверенный Торвальда сделал пометку.

— Госпожа Савина, предложение действительно до полудня. Оно обеспечивает предсказуемый порядок без длительного процесса.

— Предсказуемый для кого?

— Для ребенка.

Я увидела, как рука Савины остановилась над шестой страницей. Еще неделю назад она подписала бы почти все за возможность войти в одну комнату с дочерью. Сегодня у нее уже были встречи по судебному порядку, а Миру нельзя было увезти из города. Срочность не исчезла, но перестала быть единственным рычагом.

— Мне нужно поговорить с поверенной, — сказала Савина.

Мы перешли в соседнюю комнату. Судебный секретарь остался у двери, чтобы никто не обвинил стороны в неформальном обмене документами.

— Если я отдам поместье, он вернет мне дочь? — спросила Савина.

— Нет. Текст дает четыре часа встреч в неделю. Место проживания и основные решения остаются у Торвальда.

— Но мы можем потом изменить порядок?

— Только новым соглашением или через суд. При этом здесь вы отказываетесь оспаривать прежнее решение. Нам придется строить отдельное опекунское дело, а Торвальд будет ссылаться на то, что вы добровольно согласились с его основной опекой.

— Может ли он прекратить встречи?

— Да. Пункт о репутации сформулирован широко. Даже если мы позднее докажем злоупотребление, до нового решения пройдут недели.

Она отвернулась к окну. Внизу по двору шли люди с делами, посыльные меняли лошадей у ворот. Обычный рабочий день продолжался, пока Савина решала, сколько часов с дочерью стоит имущество ее матери.

— А если мы проиграем? — спросила она.

— Тогда нынешние временные встречи прекратятся после решения, Мира останется у Торвальда, а поместьем будет управлять совет. Мы сможем подать выше, но это время и расходы.

— Если согласимся, она точно останется у него.

— Да.

— Вы хотите, чтобы я отказалась?

— Я хочу, чтобы вы выбрали после сравнения последствий. Сделка дает вам гарантированные четыре часа сейчас и убирает риск полного запрета. Взамен вы отдаете собственность и существенно ослабляете возможность добиться проживания Миры с вами.

— А если попросить половину недели?

— Можно предложить совместную опеку, твердый график без решения совета и сохранение приданого. Тогда соглашение будет защищать вас, а не покупать молчание. Но судя по исходному тексту, Торвальд вряд ли согласится.

— Все равно предложим.

Мы составили встречный вариант. Мира проводит с каждым родителем равное время до оценки поместья. Школа не меняется. Савина сохраняет управление льняными землями. Стороны не отказываются от проверки печати, но откладывают имущественный расчет до заключения суда. Решение о встречах нельзя менять единолично.

Торвальд прочитал первую страницу и отодвинул ее.

— Неприемлемо.

— Что именно? — спросила я.

— Все. Моя дочь не будет жить в управляющем доме среди работников.

— Управляющий дом имеет четыре жилые комнаты, кухню и отдельный класс, — сказала Савина. — Мира проводила там каждое лето.

— Летом. Не как наследница рода.

— Она моя дочь раньше, чем ваша наследница, — ответила Савина.

Адела положила ладонь на текст.

— Ребенку нужна родовая защита. Савина может сохранить почетное место в ее жизни, если перестанет разрушать основу семьи.

— Почетное место по воскресеньям с двух до четырех?

— Четыре часа в неделю. Не искажайте предложение.

— Два раза по два, если совет не найдет вред репутации.

Савина больше не смотрела на меня, ожидая подсказки. Она задавала вопросы сама.

— Торвальд, если я подпишу отказ от поместья, ты согласишься на постоянный порядок встреч, который может изменить только суд?

— Нет. Семья должна реагировать на обстоятельства.

— Если я подпишу, ты отдашь мне письма Мире?

Он на секунду задержался.

— Какие письма?

— Три письма, которые служба передала в дом. Мира не получила ни одного.

— Я не занимаюсь почтой.

— Их принял твой секретарь.

— Значит, они находятся у него.

— Ты прочитал первое. На конверте была новая печать после вскрытия.

Поверенный Торвальда наклонился к нему. Адела впервые посмотрела на племянника с явным раздражением.

— Где письма? — спросил секретарь суда.

Торвальд ответил не сразу.

— Возможно, в детской канцелярии.

— Судебный порядок требует передавать корреспонденцию без задержки, — сказала я. — Прошу зафиксировать признание получения и истребовать журнал детской канцелярии.

— Мы здесь для соглашения, — возразил его поверенный.

— Сведения о соблюдении временного порядка прямо влияют на возможность соглашения.

Секретарь записал вопрос и ответ. Торвальд откинулся на спинку кресла.

— Ты используешь каждую мелочь, чтобы представить меня чудовищем.

— Я просила передать ребенку три письма, — сказала Савина. — В них были вопросы об уроках, рецепт пирога и рассказ про серую лошадь в поместье. Где ты увидел угрозу?

— Ты убеждала ее, что вернешься.

— Потому что собираюсь вернуться в ее жизнь.

— В мой дом ты не вернешься.

— Тогда перестань называть его нашим.

Адела попросила перерыв. Судебный секретарь дал сторонам пятнадцать минут. Торвальд с поверенным вышли. Адела задержалась у Ранара.

— Ты можешь объяснить Савине, что совет обеспечит исполнение, — сказала она.

— Я здесь как хранитель печати.

— Ты член семьи.

— Поэтому не буду влиять на ее решение в переговорах, где семья получает имущество.

— Твое молчание работает против нас.

— Мое участие сделало бы соглашение уязвимым.

— Ты всегда находишь правило, когда хочешь избежать обязанности.

Ранар выдержал ее взгляд.

— Двенадцать лет назад я нашел обязанность, чтобы избежать правильного поступка. Больше не перепутаю.

Адела ушла. Он не посмотрел на меня и не попытался убедиться, что я услышала. Реплика предназначалась ей, и именно поэтому значила больше.

Савина собрала страницы исходного предложения в ровную стопку.

— Я почти согласилась, — сказала она тихо.

— Это не стыдно.

— Вы бы согласились?

— У меня нет дочери. Любой ответ был бы красивой теорией.

— А если бы это был ваш отец?

Вопрос застал меня без готовой профессиональной границы.

— Когда его обвинили, я хотела, чтобы он перестал подавать жалобы и уехал из Астена. Думала, в другом городе ему станет легче. Он отказался, а я злилась на него за то, что он выбирает имя вместо спокойной жизни. Через несколько лет поняла: спокойной жизни ему никто не предлагал. Только молчание.

— Значит, вы знаете.

— Знаю, как легко назвать капитуляцию покоем. Но решать все равно вам.

Торвальд вернулся с измененным предложением. Встречи увеличили до шести часов в неделю, пункт о репутации заменили на «существенное нарушение интересов ребенка», однако решать наличие нарушения по-прежнему должен был семейный совет. Порядок проживания и имущество не изменились.

— Последний вариант, — сказал его поверенный. — Срок до полудня.

До полудня оставалось семь минут.

Савина прочитала исправления. Затем взяла перо и написала на последней странице: «Отказываюсь. Требую судебного определения места проживания дочери, возврата приданого и проверки обстоятельств моего удаления из дома».

Она подписалась и передала лист секретарю.

— Прежде чем принять отказ, суд должен убедиться, что вы понимаете возможные расходы, — сказал секретарь. — Поверенная объяснила, что отдельная опекунская оценка и имущественный расчет могут оплачиваться из ваших средств?

— Да. Сейчас мои счета закрыты, поэтому она просит временное содержание и отсрочку пошлин. Если вернут приданое, расходы будут возмещены из него по соглашению. За решение о дочери отдельного вознаграждения нет.

Я не ожидала, что Савина повторит условия так точно. За неделю она научилась отделять цену работы от цены выбора.

— Вы знаете, что суд может не вернуть вам основную опеку? — продолжил секретарь.

— Знаю.

— И что отказ от сегодняшнего предложения окончателен после истечения срока?

— Предложение позволяет семье Торвальда отнять встречи по собственному решению. Оно не дает мне того, ради чего я должна отказаться от земли. Я понимаю, от чего отказываюсь.

Секретарь занес ответы. Только после этого поставил время на последней странице: одиннадцать пятьдесят шесть.

— Вы понимаете, что временные встречи не гарантируют исход? — спросил он.

— Понимаю.

— Решение принято без давления поверенной?

— Да. Поверенная объяснила и выгоды соглашения тоже.

— Занесено.

Торвальд смотрел на бывшую жену так, будто она нарушила порядок, по которому заранее распределили всех участников. Потом повернулся ко мне.

— Вы обещали ей победу?

— Нет.

— Тогда она пожалеет.

— Это уже не переговорное предложение, — предупредил секретарь.

Торвальд замолчал.

После окончания встречи мы подали требование о немедленной передаче писем Мире и запросили журнал канцелярии. Ответ пришел в тот же день: три конверта приняли, два вскрыл Торвальд «для проверки безопасности», ни один ребенку не передали. Судья Карр назначила отдельное рассмотрение на вечер.

Торвальд объяснил, что Савина могла настроить дочь против семьи. Судья спросила, какие строки представляли риск. Он процитировал фразу: «Я не оставила тебя и делаю все, чтобы мы снова жили рядом».

— Это утверждение о намерении матери, — сказала Карр. — Оно не содержит обсуждения доказательств или давления на ребенка.

Суд обязал передать все письма в присутствии службы, запретил вскрывать новые без специального основания и предупредил Торвальда о последствиях за нарушение временного порядка. Я не просила вызывать Миру. Журнала и признания отца хватало.

На выходе Савина сказала:

— Теперь она узнает, что я писала.

— Да.

— Он может сказать, что письма старые и я написала их после суда?

— На каждом есть входящая дата службы и подпись его секретаря.

— Хорошо.

Одно слово, но в нем было больше облегчения, чем после разрешения первой встречи. Ребенку вернут три обычных послания, которые должны были попасть к ней с самого начала. Для суда они ничего не доказывали.

К вечеру мы готовили выезд в Рист. Судебное поручение разрешало осмотреть мастерскую Локса, получить реестр заказов по коду ОР-312 и девяти названным номерам, проверить оборудование для узкого нагрева. Оно запрещало изымать личные письма и документы иных клиентов без отдельной связи. Местный судья должен был присутствовать при описи.

Я отдельно перечислила то, чего мы не вправе делать. Не вскрывать личную сумку Локса без основания. Не расспрашивать соседей о клиентах, не названных в поручении. Не вывозить инструменты, если их можно описать и опечатать на месте. Не принимать признание без разъяснения права на защитника. Эти ограничения могли замедлить нас, зато оставляли найденным документам шанс дойти до главного слушания.

Тесса подготовила две формы дополнительной описи: одну для открытых материалов, вторую для сведений иных клиентов, которые местный судья должен был закрыть до решения Карр. Я проверила нумерацию и попросила добавить пустые строки между записями. В тесной мастерской причиной ошибки чаще становилась попытка вписать новый предмет в уже законченную страницу; злой умысел для этого не требовался.

По правилам цепи хранения оригинал поручения нельзя было передать драконом. Во время превращения человек не мог нести запечатанный судебный футляр: ремни рвались, а изменение массы создавало риск повреждения пломб. Можно было отправить копию по сигнальной пластине, но действовать местный суд имел право только после получения оригинала.

— Обычный экипаж идет восемь часов, — сказала Тесса. — Если выедете на рассвете, будете в Ристе вечером восьмого дня.

— Мост через Нерру открыт?

— По утреннему сообщению да.

— Забронируй смену лошадей на второй станции. Расходы из судебного залога сторон поровну.

— Ранар едет с вами?

— Он назначен техническим специалистом описи.

— В одном экипаже?

— Суд не станет оплачивать два.

Тесса попыталась скрыть улыбку за дорожным перечнем.

— Вам понадобится одна ночь в Ристе. На случай дорожной задержки забронирую еще одну на станции. Отдельные комнаты я запишу особо, чтобы финансовый отчет не создал легенду.

— Запиши еще второго судебного хранителя.

— Мерс не едет. Местный присоединится в Ристе.

— Тогда кто следит за футляром в дороге?

— Суд назначил вас и Ранара совместными держателями. Два ключа, открыть можно только вместе.

Я перечитала распоряжение. Карр выбрала практичное решение: у меня не было причин скрывать содержимое поручения от Ранара, у него — возможности единолично заменить документ. Но двое суток рядом с человеком, которому я едва начала доверять рабочие номера, не относились к практичным сторонам поездки.

Ранар пришел за своим ключом в шесть. Он принес журнал превращений службы безопасности. Судебный запрос успели исполнить: Фарина Дорса в Рист и обратно доставлял молодой дракон из боковой ветви Вейров. Время полета подтверждало поездку в день проверки. Сопровождающий указал, что в Ристе Дорс провел сорок минут и вернулся с тем же металлическим футляром.

— Он готов свидетельствовать? — спросила я.

— Да. Считал поручение законным и не знал содержимого.

— Адела может приказать отказаться.

— Вызов уже оформлен судом.

Я добавила его имя в список. Новая улика пришла через предусмотренный запрос, без тайных услуг.

— Совет требовал, чтобы ты повлиял на Савину, — сказала я.

— Да.

— Ты мог напомнить ей, что поместье остается в роду Миры.

— Это было бы неправдой. Договор позволял заложить и продать землю. Кроме того, Савина имеет право решить без моего семейного авторитета.

— А если суд отдаст опеку Торвальду?

— Тогда она хотя бы не подпишет заранее, что он может менять встречи по своему усмотрению.

Он назвал юридическое последствие, а не собственное благородство. Я передала ему второй ключ.

— Футляр забираем в пять утра. Сначала проверяем пломбы у секретаря.

— Я буду.

— Если мост закроют, лететь нельзя.

— Я читал распоряжение.

— Повторяю для себя.

— Тогда повтори еще, что номер каждого найденного заказа мы передаем через местного судью, а не решаем на месте, что он значит.

— Именно так.

На этот раз наше согласие не требовало отдельного протокола. Мы уже заплатили за него одной уничтоженной коробкой.

Перед закрытием конторы Савина принесла копию первого письма с отметкой о вручении Мире. Девочка написала на обороте две строки: «Я получила все сразу. Серую лошадь помню».

Савина убрала лист в сумку.

— Я не отдала им поместье, — сказала она. — И все равно получила ответ.

— Потому что временный порядок теперь исполняет суд, а не добрая воля Торвальда.

— Когда вы вернетесь из Риста, мы подадим на постоянное проживание?

— Подготовка уже идет. Поездка нужна для основания прежнего решения, но опекунская оценка не зависит от признания Локса.

Она ушла спокойнее, чем пришла утром.

В пять следующего дня мы с Ранаром встретились у служебных ворот Высокого суда. Секретарь проверил две пломбы, вложил футляр в дорожный ящик и выдал нам по ключу. Экипаж был обычным: четыре места, жесткие сиденья, крепления для судебной клади. Никакой родовой кареты, никакой охраны Вейров.

Ранар поставил свой небольшой дорожный саквояж под сиденье.

— Ты взяла тетрадь Орвена? — спросил он.

— Заверенную копию нужной страницы. Оригинал в королевском архиве.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что дорога может задержать нас, а потеря второго оригинала была бы слишком высокой ценой.

Я села напротив. Судебный ящик закрепили между нами двумя ремнями. Кучер тронул лошадей.

Впереди было восемь часов пути, мастер, который уже знал о проверке Палаты, и разговор о прошлом, которого мы оба избегали ровно до тех пор, пока молчание не стало частью нового дела.