Глава 9 Дорога в Рист

Мост через Нерру сломался за два часа до нашего приезда.

Средняя опора просела после ночного дождя, настил перекосило, и городская стража остановила движение в обе стороны. Перед заставой скопились телеги, почтовые кареты и два торговых обоза. Люди спорили с дорожным смотрителем, будто тот лично выбрал утро для разрушения.

Наш кучер спрыгнул с козел и вернулся через десять минут.

— До вечера не откроют. Может, до завтра.

— Объезд? — спросила я.

— На север через Ласский брод. Шесть лишних часов, если вода не поднялась. Или назад на южную переправу — восемь.

Ранар вышел из экипажа и осмотрел очередь. Вдали над рекой кружил дракон-посыльный, переправляя легкие почтовые сумки. Судебный ящик между нашими сиденьями весил немного, но пломбы и два ключа делали простой полет невозможным.

— Я могу доставить копию поручения в Рист за час, — сказал Ранар. — Оригинал останется с тобой и приедет позже.

— Местный судья не сможет опечатать мастерскую по копии.

— Сможет предупредить наблюдателя.

— А Локс увидит дракона из Вейров над своей крышей и получит предупреждение раньше наблюдателя.

— Верно.

Он не стал предлагать привязать ящик к лапе или нести меня в превращении. Правила цепи хранения были неудобными, но ясными.

Я нашла смотрителя и получила письменную отметку о закрытии моста. Она понадобится для отчета о расходах и объяснения задержки. Затем мы сравнили маршруты по карте. Ласский брод сокращал путь, но после дождя мог оказаться непроходимым для экипажа. Южная переправа была надежнее и вела через почтовую станцию, где можно сменить лошадей.

— На север быстрее, — сказал кучер.

— Если проедем, — ответила я. — Судебная кладь не должна ночевать посреди разлившегося брода.

Ранар согласился с южным путем. Мы получили из залога деньги на смену лошадей по сигнальному подтверждению секретаря и внесли сумму в дорожный лист. Через двадцать минут экипаж развернулся.

До этого мы ехали почти молча. Теперь дорога стала длиннее на целый день, а за окном не происходило ничего, что требовало бы постоянного внимания. Поля сменялись редкими деревнями, колеса мерно ударяли по стыкам каменной насыпи. Судебный ящик стоял между нами.

— Почему ты не сказал комиссии про отчет отца? — спросила я.

Ранар посмотрел на меня. Он не сделал вид, что не понял, о каком времени речь.

— Потому что решил, что черновик недостаточно надежен.

— Это ответ помощника хранителя. Я спросила тебя.

Он помолчал.

— Я видел две страницы. На одной Орвен описал двойной край после повторного жара, на второй перечислил старые дела. Не было полного опыта, подписей второго эксперта и образца, который можно предъявить комиссии. Адела сказала, что публикация уничтожит доверие к семейным печатям и вызовет сотни споров. Я согласился передать только зарегистрированную часть, а черновик оставить до проверки.

— Проверка не состоялась.

— Я знал через месяц, что архивы отказали ему в образцах.

— И промолчал на дисциплинарном слушании.

— Да.

— Почему?

— К тому времени его обвинили в том, что он добавил ссылку на незарегистрированное исследование после выдачи отчета. Если бы я сказал, что видел черновик, подтвердил бы существование материала, но одновременно признал бы, что род Вейр скрыл его. Совет заявил, что я потеряю должность, а твоя помолвка с человеком, выступившим против рода, будет отменена.

— И ты выбрал должность.

— Выбрал. Еще сказал себе, что без образцов мои слова не спасут Орвена. Это было удобно, потому что позволяло считать молчание бесполезным, а не трусливым.

Он не добавил, что был молод, что отвечал за родственников или любил меня. Не попросил понять.

— На следующий день ты пришел ко мне, — сказала я.

— Да.

— Сказал, что комиссия не примет незаверенный черновик и нам стоит отложить свадьбу до окончания разбирательства.

— Я помню.

— Не сказал, что сам видел страницы.

— Нет.

— Если бы сказал, я бы потребовала, чтобы ты выступил.

— Поэтому и не сказал.

Ответ причинил боль своей простотой. Двенадцать лет я знала результат, но часть меня продолжала искать более сложную причину: ошибку, недоразумение, чужое давление, которое лишило его выбора. Давление было. Выбор тоже.

— Отец ждал тебя на втором слушании, — сказала я. — Он сидел у двери и каждые десять минут спрашивал, не приехал ли представитель Вейров.

Ранар опустил взгляд на свои руки.

— Я был в здании.

— Что?

— В архивной комнате этажом ниже. Адела потребовала присутствовать на случай запроса документов. Я слышал, когда объявили свидетелей. Не поднялся.

Я отвернулась к окну. За стеклом прошла придорожная часовня, затем склад сена. Мне не требовалось время, чтобы придумать ответ. Требовалось не сказать лишнее только потому, что теперь он наконец говорил правду.

— Это хуже, чем я знала.

— Да.

— Ты мог рассказать раньше.

— Мог.

— Почему сейчас?

— Потому что в деле Савины я снова увидел запись, которую семья хотела оставить внутри. Если бы объяснил только ту часть прошлого, которую легче простить, мое нынешнее решение ничего бы не стоило.

Я посмотрела на него.

— Ты ждешь прощения?

— Нет. Я жду, что суд спросит меня под запись. До этого ты должна знать, что услышишь.

— Суд еще не признал тебя свидетелем.

— Признает, если отчет Орвена зарегистрирован. Тогда мое молчание станет частью цепи.

— И ты потеряешь архив.

— Возможно.

— У тебя всегда была возможность уйти.

— Была. Я не воспользовался ею тогда. Сейчас уход до передачи документов снова помог бы совету. Поэтому останусь до тех пор, пока законно не открою все, что обязан, а потом не стану прятаться за должностью.

Разговор закончился без примирения. Я не чувствовала облегчения. Зато больше не строила догадки о том, где он находился во время слушания отца. Точный факт был тяжелее удобной неизвестности, но с ним можно было жить.

К южной переправе мы прибыли после полудня. Паром перевозил по две кареты. Пока ждали очередь, я проверила пломбы на ящике и записала время. Ранар расписался рядом. На другом берегу мы сменили лошадей и отправили в Рист сигнал о задержке без указания цели визита.

К вечеру стало ясно, что до города не добраться. Кучер предложил остановиться на постоялом дворе у станции Крейн. Там имелись запираемая комната для судебной клади и ночной сторож. Мы составили акт временного хранения: ящик оставался в комнате, один ключ у меня, второй у Ранара, дверь опечатана хозяином и нами обоими.

Нам дали две комнаты на втором этаже. Между ними находилась общая столовая с одним большим столом. За ужином Ранар ел медленно, словно после разговора дорога отняла больше сил, чем точный нагрев.

— После обвинения отец перестал доверять своим записям, — сказала я.

Он отложил вилку.

— Я видел тетрадь.

— Не эту часть. Последние два года он переписывал каждую страницу трижды. На первой делал работу, на второй проверял числа, на третьей сравнивал почерк. Если находил разницу в наклоне буквы, начинал заново. Однажды не вышел из дома, потому что в списке покупок слово «мука» выглядело иначе, чем утром. Он решил, что кто-то заменил лист.

— Я не знал.

— Ты и не мог. Я никому не рассказывала. Когда он умер, люди говорили, что обвинение сломало его. Это слишком простая фраза. Он ел, спорил со мной, выращивал лук на подоконнике. Иногда смеялся. Но не мог больше поставить подпись и не проверить, принадлежит ли она ему.

— Элина…

— Не надо говорить, что тебе жаль. Я рассказываю не для этого. Ты сказал, что без образцов твои слова ничего бы не изменили. Может быть. Но отец хотя бы знал бы, что не придумал разговор с тобой.

Ранар не отвел взгляд.

— Я понимаю.

— Нет. Но услышал.

— Да.

Он не потянулся через стол и не пытался превратить признание в близость. Мы закончили ужин, проверили дверь хранилища и разошлись по комнатам.

Через несколько минут в мою дверь постучали. Ранар стоял в коридоре с заверенной копией страницы Орвена, которую мы везли среди рабочих бумаг.

— Я вспомнил знак рядом с ОР-312, — сказал он. — Можно показать?

Мы вернулись в общую столовую. Он положил копию под лампу и указал на маленький угловой штамп, похожий на две пересеченные черты.

— Это отметка предварительного приема королевского архива. Ее ставили до регистрации полного отчета. Если Орвен получил такой знак, хотя бы одна версия поступила в архивную приемную.

— Почему запись не нашли после обвинения?

— Предварительные материалы хранятся по имени комиссии, не автора. Комиссию возглавлял Тален вместе с регистратором Мейром. Искать следует входящие материалы комиссии за тот месяц. Запрос по делу Орвена их не найдет.

— Ты знал это двенадцать лет назад?

— Знал систему, но не видел штамп на его личной странице. На черновике, который он показывал мне, угол был закрыт лентой.

— Удобно.

— Да. Поэтому не прошу принять объяснение без реестра. Завтра отправим запрос через Карр.

Я переписала точную формулировку. Эта находка не оправдывала ни его прежнее молчание, ни мой поздний просмотр тетради. Она давала правильный путь поиска.

— Ты был на похоронах? — спросила я, прежде чем успела решить, нужен ли мне ответ.

— Стоял на другой стороне улицы.

— Почему не вошел?

— Ты заранее вернула письмо с соболезнованием.

— Я вернула письмо рода Вейр. Под ним стояла подпись Аделы.

— Я составил текст.

— В нем было написано, что совет чтит многолетнюю службу отца, хотя тот же совет отказался пересмотреть обвинение.

— Это была трусливая попытка сделать официальное письмо личным.

— Оно не было личным.

— Знаю.

— Почему ты не написал отдельно?

— Решил, что не имею права снова входить в твою жизнь ради облегчения собственной вины.

Я оперлась предплечьями о стол. В его решении была доля уважения и слишком знакомая привычка выбирать за меня, что мне полезно.

— Ты мог написать и оставить мне право не отвечать.

— Мог. Я снова превратил бездействие в осторожность.

— На этот раз ты хотя бы называешь это правильно.

— Поздно.

— Для отца — да.

Он принял ответ. Я не хотела причинить ему боль ради равновесия, но и не собиралась освобождать от факта, который нельзя исправить нынешней честностью.

— Спасибо за знак, — сказала я. — Передадим запрос утром.

— Доброй ночи, Элина.

— Доброй ночи.

После его ухода я не почувствовала ни примирения, ни прежней ярости. Появилась другая ясность: Ранар не был человеком, которого полностью лишили выбора, и не был человеком, которому нравилось причинять вред. Он много лет называл осторожностью решения, защищавшие прежде всего его самого. Теперь начал менять их там, где изменение стоило должности и имени. Этого еще не хватало для прощения. Хватало, чтобы слушать дальше.

Ночью я проснулась от шума во дворе. Оказалось, к станции прибыл курьер Риста. Он привез ответ местного судьи: мастерская Локса открыта, владелец получил обычное налоговое уведомление три дня назад и не заявлял об отъезде. Судья назначил опись на следующий день в шестнадцать часов, исходя из нашего прежнего времени прибытия.

Из-за задержки мы могли успеть только к вечеру. Я попросила курьера передать новую расчетную отметку, не раскрывая адрес мастерской посторонним. Потом снова проверила пломбу на двери.

Утром девятого дня мы выехали до рассвета. Дорога подсохла. Кучер менял лошадей на каждой станции и к трем часам показал башни Риста.

Город стоял на склоне над рекой и жил ремеслом. Вдоль главной улицы тянулись мастерские стекольщиков, печников, граверов. В воздухе держался запах угля и мокрой глины. Суд располагался рядом с площадью, в двухэтажном здании без ограды.

Местный судья Кевен Нар встретил нас у входа. Он был невысоким мужчиной с красными от постоянной работы у печей веками. Рядом стояли хранитель описи и городской пристав.

— Вы опоздали на два часа, — сказал Нар.

Я передала отметку о мосте и дорожный лист.

— Причина подтверждена. Поручение в этом ящике. Пломбы проверим сейчас.

Обе пломбы совпали с исходной описью. Мы с Ранаром открыли замки своими ключами, судья сверил оригинал и принял его к исполнению.

— Мастерская в пяти минутах, — сказал Нар. — Пристав наблюдал с улицы с трех часов. Локс закрыл ставни десять минут назад.

— Обычное время закрытия? — спросила я.

— Обычно работает до шести.

— Он видел пристава?

— Пристав был в гражданском.

Мы пошли к мастерской без кареты. Двухэтажное кирпичное здание стояло в узком переулке. На первом этаже — двери с металлической вывеской «Йорен Локс. Клятвенные и наследственные сплавы». Ставни закрыты, печная труба еще теплая. На втором этаже жил хозяин здания, о чем сообщала отдельная табличка.

Пристав постучал. Ответа не было.

Соседний гравер вышел на порог.

— Если ищете Локса, он ушел к восточным воротам. С сумкой. Сказал, мать заболела.

— Когда? — спросил Нар.

— Час назад.

Наблюдение началось только в три. Значит, Локс покинул мастерскую до появления пристава.

— Он знал о суде? — спросила я.

— Не говорил. Вчера приходил человек из столицы, — ответил гравер. — После него Локс всю ночь топил печь.

— Вы видели человека?

— Темный плащ, дорожная шляпа. Лица нет.

Описание не имело ценности. В городе десятки людей носили темные плащи.

— Восточные ворота в десяти минутах, — сказал пристав. — Можем догнать.

У нас было судебное поручение на осмотр мастерской, но не приказ на задержание Локса. Он имел право уехать, пока не получил личный вызов.

— Нет, — сказала я. — Передайте воротам уведомление о вызове и просьбу записать направление. Без ареста.

— Он увезет реестр, — заметил Ранар.

— Возможно. Но незаконное задержание даст защите основание исключить все, что найдем при нем.

Судья Нар согласился. Пристав отправил посыльного к воротам, а сам остался у двери.

Мы приступили к законному запечатыванию помещения. Сначала хозяин здания подтвердил, что мастерская арендована Локсом и ключа у него нет. Затем судья огласил поручение при двух свидетелях. Замок не вскрывали сразу: наложили временную пломбу, описали окна и трубу, дали владельцу час явиться или прислать представителя.

В этот момент Ранар обошел здание и вернулся.

— На задней стене отдельная дверь.

— В план аренды она входит? — спросил Нар хозяина.

Тот растерялся.

— Это кладовая второго этажа. Раньше была общей.

— Кто пользуется сейчас?

— Локс хранил там уголь. Но в договоре комната не указана, он платил отдельно наличными.

— Есть ключ?

— У меня и у него.

Судебное поручение называло «помещения мастерской Йорена Локса по адресу». Задняя комната находилась по тому же адресу, но формально принадлежала владельцу и не входила в письменную аренду. Если мы опечатаем ее без уточнения, защита заявит о выходе за пределы.

— До решения по принадлежности выставьте охрану, — сказала я. — Дверь не вскрывать, вещи не перемещать. Хозяину запретить вход на два часа. Мы направим дополнительный запрос.

— Уголь могут вынести через внутреннюю дверь из мастерской, — сказал Ранар.

— После вскрытия основной двери проверим, есть ли проход. Если есть, опись помещения станет необходимой для сохранения того, что входит в поручение.

Нар отправил срочное сообщение судье Карр и собственной уголовной палате. Мы поставили пристава у задней двери. Через двадцать минут посыльный вернулся от восточных ворот: Локс сел в почтовую карету до Ларена, но после вручения вызова вышел. Теперь он находился в гостинице у заставы и искал поверенного.

— Значит, не скрылся, — сказал Нар.

— Или понял, что бегство ухудшит положение, — ответила я. — В любом случае дождемся защитника.

Солнце опускалось за крыши. Основная мастерская была под временной пломбой, Локс получил вызов, его личную сумку никто не обыскивал. Мы действовали медленнее человека, который ночью топил печь. Но к следующему утру каждый наш шаг можно было предъявить суду без объяснений, почему ради полезной находки мы решили нарушить чужие права.

Судья Нар вернулся из канцелярии с ответом.

— Высокий суд уточнил поручение: задняя комната входит в осмотр, если связана с рабочей печью или хранением заказов. До установления связи вскрывать нельзя. Защитник Локса будет через час. Сам мастер согласен присутствовать завтра в восемь.

— Охрана остается? — спросила я.

— Два пристава до утра.

Ранар посмотрел на заднюю трубу.

— Она холодная, а основная еще держит тепло. Если ночью он что-то сжигал, делал это спереди.

— Завтра измерим золу и время последней топки, — сказала я.

Мы передали судебный ящик местному хранителю, снова закрыв оба замка, и получили две расписки. Только после этого отправились в гостиницу.

В моей комнате стояла узкая кровать, стол и таз с водой. На столе лежало сообщение от Тессы: Тален потребовал проверить мою лицензию из-за личной заинтересованности в деле отца. Комиссия назначила слушание на день нашего возвращения.

Я прочитала уведомление дважды, записала срок ответа и убрала в папку.

Утром нам предстояло войти в мастерскую Локса. Теперь противник целился в право человека, который собирал доказательства, а сами материалы оставлял в стороне.