Глава 17. Марфа Ивановна. Лайфхак

«Травка, е, п, р, с, т, вот это травка! Что же они там бодяжат, что их болезные с того света возвращаются толпами, — размышляла Марфа. — Интересно в наше время такой результат получить можно, или мы все уже настолько напичканы химией, что ни одна трава нас не возьмет?»

Поводом для подобных мыслей стало значительное улучшение состояния молодой барыни, которое Марфа со своей Марфенькой обнаружили по приходу из деревни.

Но был и неприятный сюрприз — слегла Глафира, утомленная заботами о роженице. Хоть женщина и хорохорилась, но обе Марфы видели, что ей не очень хорошо.

«Чем же она таким больна? — уже в который раз задавала сама себе этот вопрос Марфа, — на ум только анемия приходит, но при анемии сознание не теряют. Или я чего-то не помню».

А Марфенька тем временем занималась приготовлением тонизирующего отвара для своей наставницы.

«Помогает он роженицам быстрее в себя прийти после родов, и Глафире помочь должен», — думала девушка. Марфа в этом с ней полностью согласна.

«И как только ты все эти травы помнишь? — в который раз удивлялась она, наблюдая за работой девушки, — и пропорции. Я вот состав препаратов многих не помню. А уж чего там сколько, мы вообще и не учили. А ты — этой травки 2 порции, той три, той пять, и, бац, кесарево сечение, да без осложнений. Мистика!»

Так весь день и провели девушки, одна — в заботах о наставнице, другая — в мыслях о средневековой медицине.

Между делом Марфенька узнала, что в деревушке есть церковь. Девочку надо было окрестить, и Марфенька решила поутру сходить к батюшке посоветоваться да договориться.

Но утро началось у Марфеньки значительно раньше, чем она планировала.

Едва забрезжил рассвет, как в дверь нянькиной комнаты приоткрылась и раздался громкий шепот:

— Марфа, Марфа, помоги, женка моя рожает.

«Да, — подумала Марфа, наблюдая за быстрыми сборами своей тезки, — все-таки работа в смену и четко распланированные дежурства значительно лучше, чем вот так, когда тебя каждую ночь дергают».

Пока шли в деревеньку Марфенька мысленно пересчитывала содержимое своего узелка и размышляла, где ей пополнить запасы своих травок, а Евстигней, так звали мужика, разбудившего девушку ни свет, ни заря, рассказывал ей о своей нелегкой судьбе.

— Семь жен схоронил я, — причитал мужик, — семь жен! Все в родах Богу души отдали. Семь детишек поднимаю один. Никто ведь за меня дочку отдавать не хотел. Нюрка одна не побоялась пойти за меня. Да и чего ей бояться — то, сирота она у меня, ни кола, ни двора, а за мной как за стеной каменной.

Мужчина для убедительности стукнул себя в грудь кулаком.

— Ты уж помоги ей разродиться. Худо ей очень, да и ж… у нее тощая больно. Я ж ведь сам хотел у ней роды принимать, а она тебя потребовала, грит: «Не позволю тебе загубить меня! Повитуху зови!!». И я отказать не посмел. Боюсь за нее чавой-то.

— Зад тощий? — Марфа почувствовала, как Марфенька напряглась от этих слов, и не успела она подумать, как тезка ответила прямо в унисон с ее мыслями. — Зад тощий — это плохо.

Зад у Нюськи действительно был тощий. Но при этом таз был достаточно емкий для ребеночка, и, хотя тот был совсем не маленьким, костное кольцо прошел свободно, но головка младенца плотно вклинилась в полностью раскрытый зев и не двигалась ни туда, ни сюда.

Снова Марфа с удивлением наблюдала, как Марфенька смешала травки, дала Нюрке пожевать, и та успокоилась и затихла. Когда Марфенька зашла с Евстигнеем в дом, бабенка орала благим матом, а сейчас лежала тихонечко и настороженно разглядывала Марфеньку. Марфенька же поглаживала ей живот и размышляла:

«Думай, Марфа, думай, как Нюрку с ребенком спасать будешь, — размышляла сама с собой Марфа, — чревосечение — не вариант. Ребенка загубить можно. А дурная слава тебе не к чему. Эх…Был бы плод не таким крупным.»

«Да, дурная слава тебе не к чему, — мысленно соглашалась с ней Марфа, — кесарево здесь не пойдет, ты права, а рассечение шейки матки ты сделать не сможешь, я его тоже не разу в жизни не делала, и разрывы тебе тоже не к чему. Хорошо, хоть эпизиотомию тут делать не надо, вот же ситуация».

Марфа подумала, как бы поступила она сама, если бы к ней в родах поступило вот такое чудо, но на ум ничего путного не приходило.

«У нас до такого просто не доводят», — подумала Марфа, а Марфенька вдруг воскликнула:

— Масло! Евстигней, есть у тебя нутряное сало или масло какое-нибудь?

«Да, уж, позавтракать тебе не мешает, а то ведь маковой росинки во рту с вечера не было, — Марфа решила, что ее тезка хочет перекусить перед трудной работой. — Конечно поешь. Мне тоже на сытый желудок лучше думается».

Евстигней принес девушке и нутряной жир, и сливочное масло, и даже сливки да краюху хлеба. Он тоже подумал, что девушка проголодалась и заботливо спросил:

— Ты что проголодалась, матушка? Может тебе еще молочка налить парного?

Но Марфенька мотнула отрицательно головой и скомандовала:

— Воды приготовь и тряпья какого-нибудь. Сейчас мы ребеночка рожать будем.

Затем взяла масло и стала аккуратно намазывать им головку ребеночка, одновременно сдвигая и оттягивая края выхода из матки.

«Лайфхак, однако», — восхитилась Марфа.

Тем временем из зева показались ушки, и Марфенька скомандовала Нюрке:

— Тужься потихонечку!

Нюра тужилась, отдыхала и снова тужилась, и через какое-то время головка оказалась в руках у Марфы. Чуть позже с очередной потугой и молитвой родился весь ребеночек, который оказался довольно крупным мальчиком с зычным голосом.

— Евстигней, принимай сына, — крикнула Марфенька мужчине, перевязывая пуповину.

«Век живи, век учись, дураком помрешь, — подумала Марфа. — никогда бы не додумалась ребенка маслом смазывать для профилактики разрывов. У нас однозначно кесарево бы было».

«Ну, хоть один отблагодарить додумался, — размышляла Марфа, — а то бегает тут моя тезка по всем деревням в округе, ночами не спит, а никто за это время ей даже чаю не предложил. А этот Евстигней мужик мировой, и мяса дал, и сметаны, да и деньжат сколько-то в кармашек всунуть умудрился. Да, и с детьми, видно, управляться умеет, вон как лихо младенца обмыл да запеленал, нашим мужикам бы дать попробовать.»

Марфа мысленно хихикнула, представляя, как ее знакомые мужчины справились бы с этим делом.

«Да, они у нас вообще младенцев боятся даже на руки взять, мало кто вот так помогает своим женам. А этот все сам сделал, да еще и жену поблагодарил, что жива осталась, — тут Марфа вспомнила про Потапа, — да, и в это время не все мужики с детьми обращаться умеют, Потап-то вон ребеночка на бабок спихнул и рад, у Прасковьи даже прощения не попросил. А Евстигней — молодец, и о своей жене печется, и о Марфеньке моей подумал, как он ей про ее худобу намекнул совсем не прозрачно. «Кушать тебе лучше надо бы, матушка, — говорит — а то тощая, как щепка. Сама как рожать то собираешься?».

Марфа снова хихикнула, и тут услышала, как ее тезка молится: «Господи, помоги рабе твоей Прасковье».

За своими мыслями Марфа пропустила тот момент, когда Марфенька решила заглянуть к Прасковье, та все еще лежала без сознания. Марфенька осмотрела ее: кожа женщины была чистой, теплой, живот мягким. Девушка прощупала реденький пульс. Выражение лица Прасковьи было по-детски беззащитным, казалось, что женщина просто спит и вот-вот откроет глаза.

— Вот досада, и ведь спросить ну кого, как дальше быть-то, — подумала Марфенька.

«И я тебе не помощник тут, — подумала Марфа, — мы ведь даже не знаем, что именно с твоей Прасковьей. Там ведь что угодно может быть от аневризмы до гематомы. Эх, КТ бы сюда».

Так каждая в своих мыслях они добрались до усадьбы.